Текст книги "Нахимовец (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Остановись, мгновенье, ты прекрасно…

Дело сделано. Ящики разгружены. Хозяин магазина, суровый, немногословный дядя Артур отсчитал мне червонец за помощь. Поначалу хотел дать только «пятерик», но узнав, что я собираюсь на свидание с девушкой, щедро отслюнявил десятку.

– Это за два раза. Потом отработаешь, – буркнул он. – А красавицу надо выгулять красиво. – И, важно поправив шикарные, как у моржа, усы, поучительно добавил: – Семья, Антошка, в жизни – самое главное.

Билеты в кино куплены. До начала сеанса – еще целых сорок пять минут. Куча времени, чтобы просто насладиться заслуженным «увалом». Медленно, аккуратно смаковать его по капельке. Любоваться красавицей Лизой с Восьмой линии, которая любезно согласилась пойти со мной на свиданку. Выпить с ней на пару уже по традиции ситро «Крем-сода» и «Тархун» в автомате. И, конечно, поесть «того самого» мороженого.

– Почему воспитанники, а не нахимовцы? – допытывалась Лиза, взяв своими пальчиками мои. – Ну скажи!

– Так уж повелось…

Я достал свободной рукой из кармана чистый платок и аккуратно снял капельку мороженого со щеки красавицы.

– Раньше, в сороковых, никто не говорил «нахимовцы», – пустился я в объяснения. – Это уже потом придумали.

– Как это? – удивилась Лиза. – А как же вам тогда обращались?

– Так и обращались: «Воспитанник такой-то, выйти из строя!». – пояснил я. – А мальчишки для краткости между собой переделали. И назвали себя «питонами». Воспитанники – воспитоны – питоны. Просто так короче. А потом уже стали нас нахимовцами называть. Но память о «воспитонах» все равно осталась. Пацаны друг дружку так и зовут – или «питонами». А Нахимовское училище до сих пор называют «Питонией». Даже выпускники.

– Ничего себе! – восхитилась Лиза. – Здорово придумано! Я бы в жизни не догадалась. А откуда ты все это знаешь?

– Изучал историю училища! – сказал я чистую правду. – А еще у одного из наших, старшины Ахметова, батя был одним из первых «воспитонов». Он-то все это «Мачте» и рассказал… А «Мачта», стало быть, нам.

– «Мачта»? – нахмурилась Лизонька.

– Марат! – тут же поправился я. – Марат Ахметов. «Мачта» – это его погоняло. Прозвище то есть. Просто потому что самый высокий. Вот такой пацан! Классный! Тебе понравится!

– Не хочу! – вдруг призналась Лиза.

– Что не хочешь? – не понял я.

– Ну, – Лиза совсем зарделась, – Не хочу, чтобы он мне понравился…

– Не переживай! – обнял я ее. Прижал к себе, с волнением чувствуя, как моего подбородка касаются ее светлые локоны. И, посмотрев на часы, предложил: – Может, еще по мороженому? А потом пойдем места занимать.

– Ровнее бег, Молотов! – раздался откуда-то издалека голос старшины Ахметова. – Ты сегодня с утра будто не свой. Все в облаках витаешь. И сияешь, как медный таз. Приснилось, что ль, ночью тебе что-то хорошее? Отпуск на неделю?

– Почти! – уклончиво ответил я, прогоняя остатки сна, а вместе с ним – чудесные грезы, в которых я был с Лизой.

У меня и впрямь было шикарное настроение. А все потому, что вчера у меня было лучшее свидание в жизни!

Я не стал наглеть, как ловелас Никита когда-то, а просто ласково и уверенно обнял девушку. Мы сидели на последнем ряду. И там, на галерке, случился наш первый настоящий поцелуй. Все, как я и загадывал.

В момент, когда мои губы коснулись Лизиных, я четко понял одну мысль: мы теперь пара. И я сделаю все, чтобы эта девчонка навсегда осталась моей.

– Стой! – прозвучала команда. – Исходное положение – принять!

– Глянь! – вдруг пихнул меня в бок Колян Трофимов, тяжело дыша после бега. – Что это там?

Я проследил за его взглядом – и обомлел! Отродясь такого не видывал. Как это понимать?

Глава 15

– Сашенька! – окликнул кого-то звонкий женский голос.

По ту сторону забора училища стояла незнакомая женщина в голубом плаще и смешном берете с помпоном.

– Саша! Сашенька! – снова крикнула она взволнованно.

И протянула через забор… ложку, наполненную чем-то дымящимся.

Вот это да!

Мои голодные ноздри мгновенно уловили аромат свежеприготовленного мясного бульона. В желудке тут же предательски заурчало. А рот наполнился слюной.

Ничего себе… Это ж кому-то такой выездной кейтеринг организовали с утра пораньше? Хоть еще и не время обеда, а я б сейчас с удовольствием навернул тарелочку бульончика. Да с хлебом, да с зеленым лучком. После зарядки на холодном воздухе он бы мне ой как зашел!

Можно, в целом, и не спрашивать, к кому пришла хлебосольная визитерша. У нас в классе только два Сашеньки. Заядлый футболист и любитель гребли Шурик Потапов и, собственно, Сашка Зяблик.

Потапову точно родня из Астрахани не успела бы довезти супец горячим. Остыл бы он давно по дороге, за столько-то времени, как ни укутывай в одеяло и шапки. Да и не привык наш Шурик к такой мега-заботе. Этот не по годам серьезный парень, самый старший из пяти детей, с раннего детства привык все делал сам.

Стало быть, остается только один вариант – Зяблик.

Снова не повезло пацану. Едва-едва перестал кашлять и успел выписаться из санчасти наш пухляш, как снова попал под гипер-опеку. Только в этот раз произошла смена караула: вместо вечно охающей и взволнованной Гликерии Никитичны навестить «ребенка» пришла мама.

– Сашенька! Сыночек! – не обращая ни на кого внимания, точно курица-наседка, кудахтала родительница и тянула через забор ложку с дымящейся ароматной жидкостью. – На вот, покушай! Ты после болезни! Тебе надо!

Значит, все-таки прознала про санчасть. А я-то думал, что удачно скормил Гликерии Никитичне легенду про наряд…

Ребята переглянулись и хмыкнули.

Про упражнения, естественно, все разом забыли. Даже старшина Сергеев, помощник офицера-воспитателя, который проводил у нас зарядку, замер с открытым ртом, глядя на пришедшую. И немудрено: молоденький старшина у нас в училище первый год служит. Не привык еще, что родители нахимовцев порой выкидывают выкрутасы еще серьезнее, чем их чадушки-питоны.

– Ничего себе… – пробормотал я оторопело, глядя на сие действо. И толкнул приятеля в бок: – Зырь, Шаров! К нашему Зяблику прямо с утра пораньше мама заявилась. Она что его, прямо через забор кормить собралась? Могла б хотя бы на КПП его подождать…

– А чего ты удивляешься? – равнодушно повел озябшими плечами Ленька. – Забыл, что ль, «Молот»? Она ж его еще в лагере через забор, как обезьянку в зоопарке, с руки кормила. Вот и сейчас, наверное, узнала, что он в санчасти лежал, и принеслась…

– Не помню…

Конечно! Откуда мне помнить? Я в реальной жизни в лагере-то всего пару дней пробыл. А на третий снова стал десятиклассником Молотовым и поехал домой после перформанса с тушенкой, в которую окунул наглую морду нахимовца Клячкина.

Но Шаров, разумеется, ничего не знал об этом эпизоде. И никто, кроме меня, не знал. В моем теперешнем мире всего этого не случилось.

– Ну как же, Тоха? – широко зевнув, удивился Шаров. – Неужто не помнишь, как она ему грушу прямо в рот через забор совала? И платочком протирала предварительно. И собой еще насовала килограмм, не меньше. Сашка потом в расположение пришел, а у него из кармана – хоп! и еще пять штук выпало.

Ничего себе…

– Ага! – продолжал Ленька. – Пацаны удивились, спрашивают: «Где взял?». А он им: «В лесу сорвал». Так наши братцы Черепановы, доверчивые души, чуть в самоволку не ломанулись, груши в лесу искать… Умора, да и только!

– Гражданка! – старшина Сергеев, придя в себя, наконец отреагировал на случившееся. – Вы невовремя! У нахимовцев по расписанию зарядка.

Но гражданка Зяблик была не лыком шита. Так просто сдаваться не привыкла.

– Товарищ… товарищ офицер! – взмолилась пришедшая. – А можно мне на минуточку нахимовца Зяблика? Ну пожалуйста? На крошечную минуточку!

Эх… Не с того фланга зашла родительница. Ей бы понаглее быть, как бабуля Гликерия Никитична, а не просить жалобно. Тогда бы, глядишь, и вышло что.

– Я старшина! У товарища Зяблика сейчас зарядка! – внезапно резко ответил Сергеев. – А прием пищи у нас осуществляется в столовой согласно расписанию!

– Товарищ старшина! – уже чуть не плакала женщина. – Он… он просто после болезни…

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

– Мама! – раздался вдруг ломающийся, но твердый голос. – Мама! Иди домой!

А вот и Зяблик! Неожиданно!

Нашел, значит, наконец смелость высказаться!

– Мама! – повторил Сашка, даже не повернув головы к родительнице. – Я здоров! Иди домой! А твою еду я поем в увольнении!

Несколько неловких секунд молчания.

Сломается или нет?

Женщина, вздохнув, покачала головой, и спрятала в сумку банку с бульоном. А потом двинулась вдоль забора казармы, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Сашка тяжело вздохнул. Видно было, что разговор этот дался ему очень нелегко. Возможно, впервые в жизни он нашел в себе смелость высказаться. В голове у парня сейчас плескалась целая буря эмоций. Но с места Зяблик не двинулся.

– К вольным упражнениям – приступить! – как ни в чем не бывало, скомандовал старшина Сергеев.

Я начал привычные наклоны вправо-влево и довольно улыбнулся про себя.

Ну все! Кажется, пуповина наконец перерезана. Хоть и на шестнадцать лет позже, чем следовало. Нахимовец Зяблик при всем честном народе доказал, что он больше не «мамсик».

– Рота, напра-нале-во! Сесть! Можно есть! – раздалась зычная команда.

– А Зяблик-то наш крепким мужиком оказался! – шепнул мне за обедом Мишка Черепанов. – Чес-слово! Вот никогда бы в жизни не подумал!

– А ты думай, Черепанов! – предложил я, наливая себе в тарелку борща. – Это, знаешь ли, полезное занятие. Не каждый день, конечно, ну может хоть иногда… Как хобби!

– Да ну тебя! – притворно обиделся Мишка.

Мы с ним любили подкалывать друг друга.

А вот и другой подкол подъехал. Долго ждать не пришлось.

– Са-а-ашенька! – вдруг раздался голос, очень похожий на голос Сашкиной мамы. – Хочешь ли бутербродик? Ну скушай! Ты же после болезни! Тебе надо силы восстанавливать!

Это Женька Клячкин вдруг решил в мастера пародий записаться.

Пацаны хихикнули, мигом поняв, на что он намекает.

А вот кое-кто шутку насмешливого нахимовца совсем не оценил.

– Да пошел ты! – вдруг зло выпалил резко побагровевший Сашка. И, сжав кулаки, добавил: – Не смей трогать мою мать! Понял?

– Эй, эй, эй! – забормотал не ожидавший такого выпада Клячкин. – Я ж пошутил! Совсем шуток не понимаешь! Ты чего, Зяблик? Белены объелся? Или с дуба рухнул? Чего это у тебя борзометр зашкалил? На ровном месте подкинулся…

– Не на ровном месте! – поспешил заметить бдительный старшина Ахметов. И спросил: – Тебе бы, Клячкин, понравилось, если б твою матушку кто-то стал передразнивать?

– Подумаешь… – пожал плечами Женька. Ему, как всегда, все было фиолетово. – Нежные какие все стали. Уж и пошутить нельзя.

И повернулся к Зяблику, чей цвет лица наконец-то стал потихоньку приходить в норму:

– Я, между прочим, к тебе, Саня, со всей душой. С контрольной на алгебре помог. И в гости тебя в увале позвал. И пластырем после строевой поделился, когда ты ноги в кровь сбил… А ты из-за какой-то шутки взъелся!

– Да пошел ты со своим пластырем! – перебил его Сашка. Он и впрямь в последнее время чуток осмелел. – Ты не просто так помогал. Я твою помощь уже триста раз отработал. И в наряде за тебя полы мыл, и домашку по английскому делал, и в чипке раза три проставился. Ждал, пока твое величество свое пузо набьет. Разве что «гады» твои не чистил. А ты, Клячкин, мне даже привет передать в санчасть не удосужился, пока я болел. Хорош друг!

– И то верно! – заметил Ромка Черепанов. – Таких друзей за хобот да в музей!

А Мишка добавил:

– А дед у нас еще говорил: «Коня узнают в езде, а друга – в беде!». А ты, Клячкин, не поддержал в беде своего друга.

Молодцы пацаны! Все верно говорят!

Да и Сашка все по существу заметил. С такими друзьями, как Клячкин, и врагов не надо.

– Я потом только допер, – продолжал Зяблик под одобрительное молчание старшины Ахметова. – Ты, Клячкин, меня просто прикормить вздумал, чтоб я постоянно подле тебя был. Потому что остальные ребята с тобой якшаться не хотят. И правильно делают!

Тут Сашка внезапно закашлялся. Видать, не до конца еще выздоровел.

А секунду спустя, прочистив горло, парень бросил суровый взгляд на горе-пародиста и твердо добавил:

– Так что катись-ка ты, Клячкин, на легком катере вместе со своей помощью! Мне такой «друг» сдался, как собаке пятая…

– Хорош, парни! – Ахметов все-таки решил вмешаться. – Ешьте молча. Вон там наш «То-се» прохаживается. Он сегодня дежурит и явно что-то не в духе. Короче, не будите лиха, пока тихо. Работайте «веслами».

Женька не нашелся, что ответить. Молча сидел, насупившись и уставившись в тарелку. Только ругнулся негромко.

А неожиданно повзрослевший Сашка тем временем невозмутимо принялся за бутерброд с сыром.

– Пацаны! Пацаны! – влетел в роту вечером Тима Ахутин. – Вы щас умрете!

– Да ну? – притворно удивился детдомовец Димка Полозов. – А я надеялся еще лет пятьдесят покорячиться… Неужто зря, Тим?

– Да послушайте вы! – нетерпеливо отмахнулся от Димки Ахутин. – Новость – просто бомба, пушка, петарда! У нас скоро танцы начнут преподавать!

– Ты, Ахутин, походу, не зря на «камчатке» сидишь! – заметил старшина Ахметов, который по привычке придирчиво осматривал свою форму.

– Это еще почему? – не понял Тима.

– А потому что до тебя доходит позднее всех! – невозмутимо пояснил Марат, тщательно начищая ботинки на завтра. – Объявление еще дня два назад повесили! А ты только допер. Может, тебе зрение стоит проверить?

– Проверяй-не проверяй, а танцевать, видать, все равно придется! – вздохнул Леня Шаров. – А то «бананов» наставят. И не видать увольнения.

– Почему «придется»? – изумился Тима. – Танцы – это ж не наряд рабочим по камбузу! Я, например, танцев очень жду! Думаю, не я один. Вон Черепановы аж вертятся, так потанцевать хотят! А ты что, Шаров, никогда раньше не танцевал?

– Ну… было пару раз, – почесав ершистый затылок и нахмурив лоб, признался Ленька. – У нас в деревне Дом Культуры есть. Там иногда были танцы.

– Ну так и научился бы там танцевать! – не понял его воодушевленный Тима. Он, по всей видимости, уже представлял себе, как лихо кружит в танце какую-нибудь красавицу из школы по соседству.

– Что я, дурак, что ли? – нахмурился простодушный парень.

– Почему дурак-то?

– Да потому что нормальные пацаны туда не танцевать, а драться ходят! – важно пояснил деревенский парень.

Пацаны загоготали.

– Вот вы темнота… – укоризненно покачал головой не по годам серьезный Ахметов. – Что ж вас всех просвещать-то надо? Танцы – это очень полезно! Хотя бы для развития общей физической формы и координации.

– Тоже мне польза! – хмыкнул простодушный Ленька. – Под музыку дрыгаться! Я, Марат, для развития физической формы каждый день навоз кидал, воду ведрами носил и дрова колол. Вот это – развитие! Видишь мышцы? Во! А станцевать хорошо любой хилятик сможет!

– А вот это ты зря, Шаров! – тут уж я вклинился в беседу. – Напрасно ты так на танцы гонишь. Между прочим, у танцоров очень хорошая физическая форма! И хилятиков среди них нет. Думаешь, какой-нибудь сморчок удержит балерину на весу? Да еще и в прыжке? Да фиг там! А еще возьми, например, гопак…

– А что гопак?

– А то! Там же сплошные боевые приемы: и прыжки, и выпады из приседа, и шпагаты в воздухе… Какой-нибудь дрищ, у которого кило костей и метр кожи, так точно не прыгнет.

– Вот именно! – вновь вступил в разговор Марат. – Танцы в училище всегда преподавали, даже когда мой батя там учился. А он, между прочим, одним из первых «питонов» был. А еще танцы – отличный способ познакомиться с девушкой.

– А мои родители на танцах и познакомились! – вдруг подал голос приятель Тимы – Матвей Борисов. Только не в Нахимовском, правда, а в Суворовском! Уже двадцать лет как женаты!

– Вот! – многозначительно поднял палец старшина. – И мои тоже, на каком-то вечере в Нахимовском! Тоже женаты кучу лет. А вообще батя говорил, что их первый начальник училища еще до революции окончил Морской Кадетский Корпус. Прекрасно пел, танцевал и играл на фортепиано. А еще на двух иностранных языках шпарил. Так что мотай на ус, Шаров! Офицер должен быть всесторонне развит!

– Ладно, ладно… – пробурчал Ленька, признав поражение. – Умыл…

– Кстати! – воодушевился Марат. – Пацаны, а я рассказывал вам про бантик?

– Какой такой бантик? – живо навострил локаторы детдомовец Полозов.

– Такой бантик… на бескозырке.

– На бескозырке? Хм… ну давай, трави! – поправив очки, великодушно «разрешил» москвич Влад Соколов.

– В общем, – начал Ахметов, – сначала у нахимовцев, то есть у «воспитонов», форма была чуток другая.

– Какая другая? – не поверил Шурик.

– Такая другая! Не перебивай, Потапов! Бантики были на бескозырках. Дурацкие такие, почти девчачьи. Пацаны их просто ненавидели. А перед праздниками переживали дико: мол, танцы на носу, девчонки придут из из хореографического училища, а они с бантиком.

– И что?

– И то! Помог его величество случай. Говорят, сын самого наркома ВМФ на побывку домой прибыл и рассказал своему бате про то, как парни переживают, что их из-за бантиков девчонки засмеют. Повезло «питонам»: отменили в итоге эти бантики дурацкие. Так что, Шаров, – тут Марат повернулся к Леньке, – скажи спасибо танцам. Если б не они, ходить бы тебе по сию пору с бантиком! И всем нам…

– Машунь! Машунь! Я постараюсь! Постараюсь, говорю! Но ты же сама понимаешь, тут не все от меня зависит… Хорошо! И я тебя! Пока!

– Что, помирились? – поинтересовался я, когда изрядно повеселевший Костик Зубарев шмякнул на рычаг трубку телефона-автомата.

Надо ж, как переменился! Форма вычищена, ботинки сверкают, а морда прямо светится от счастья. А еще вчера был бука букой! И даже замечание от офицера-воспитателя словил за мятый гюйс.

– Угу! – кивнул Зубарев. Было видно, что ему неловко. – Помирились. – А потом, помявшись, протянул мне руку: – Ну… это… забыл сказать: спасибо!

– Ну… это… всегда пожалуйста! – в тон ему ответил я, пожимая твердую ладонь.

Стало быть, выгорела моя затея с обменом книжками-шпаргалками. Чета Зубаревых-Ивановых воссоединилась. Ну и хорошо! Совет, как говорится, им да любовь. Не вижу препятствий для создания крепкой ячейки общества.

– Смотри больше дров не наломай! – посоветовал я приятелю. – И не смотри зверем на всех, кто к твоей Марье-искуснице подходит. Мы ж не в каменном веке живем.

– Постараюсь! – однокурсник замешкался. Помялся немного, а потом будто нехотя сказал: – Кстати, «Молот»… Ко мне тут Женька недавно подходил.

– Клячкин, что ль? – нахмурился я. – И чего ему надо?

– Да в клан какой-то предлагал вступить.

Кла-ан…

Ясно. Узнаю «брата Колю». То есть Женю. И вообще не брата.

Нахимовец Клячкин в своем репертуаре.

Дружить он не умел и не хотел. А вот «завести полезные знакомства», «сформировать круг нужных людей» – это запросто. Женька проворачивал такое с первого дня нашей с ним службы, еще будучи молоденьким капитаном. А еще мне постоянно недвусмысленно намекал, что стоит заняться тем же. Словно паук, Клячкин затягивал в свою сеть тех, кто послабее, кто не определился или на кого легко надавить. Для него это были не товарищи, не сослуживцы, а просто объекты, которые он ранжировал по степени полезности.

Стало быть, и в училище Женька решил провернуть этот трюк – создать сеть «своих». Хитрый, приметливый Клячкин моментально умел находить в людях слабину. Для начала он выбрал, как ему казалось, беспроигрышный вариант: мягкого, податливого и очень зависящего от родни Сашку Зяблика. Но там вышел облом: Зяблик невовремя догадался, что цена их с Клячкиным дружбы – три копейки в базарный день.

Предприимчивый Клячкин решил не останавливаться. И к Зубареву наглец подъехал неспроста. Сразу просек, паршивец: у Костика после ссоры с возлюбленной нервы на пределе. И решил не упускать момент. «Создадим клан, будем всегда друг за друга горой». Угу.

– А ты что, Костян? – с тревогой спросил я. – Ты ему что на это сказал?

– А я что? – дернул подбородком Костик. – Послал его в… в гальюн полы драить. В общем, сказал, что мне его клановые идеи нафиг не сдались. Ну и еще пару фраз для порядка добавил.

– Молодец! – похвалил я приятеля. – Ладно, бывай! Мне еще позвонить надо!

Костик беспечно улыбнулся, кивнул и ускакал вверх по лестнице.

А я, набирая заветный номер, написанный на листочке, вдруг подумал: а я, кажется, знаю, кого Клячкин вскоре попробует затянуть в свой клан…

Глава 16

– Четыре-четыре! Пам-пам!

– Выкуси, «Романыч»! У меня – четыре-пять! Получи тетрадкой!

Близнецы Черепановы, как всегда, соревновались друг с другом. То кто сколько на физподготовке подтянется, то кто дольше дыхание сможет задержать, то теперь вот оценками…

Только что закончился урок литературы. Учительница Елена Александровна Осинская, стройная, как кипарис, горделиво держа осанку и дыша духами и туманами, выплыла из кабинета и исчезла в учительской. Ну а мы, нахимовцы, столпились кучкой в шумном коридоре, обсуждая полученные за сочинение оценки.

– Четыре-четыре! – довольно пробасил Колян Трофимов и потер здоровенные ладони. – Нормуль!

– Три с минусом-три… – протянул Матвей Борисов, глядя на красные цифры, написанные аккуратным, каллиграфическим почерком Осинской.

– «Можете лучше!»… – прочитал приписку Елены Александровны длинный «Мачта», заглянув через плечо вологжанина. – Видишь, Борисов! Можешь! А ты говорил: не могу, не хочу! Есть к чему стремиться!

– «Любите и изучайте русскую литературу, нахимовцы!» – поправив на веснушчатом носу несуществующее пенсне, очень похоже изобразил хорошо поставленную речь учительницы Мишка Черепанов. И не упустил возможностью похвастаться своей оценкой и перед Матвеем: – Обскакал я тебя, Борисов! У меня «четыре-пять»!

– А! Подумаешь! – махнул рукой Матвей. Он со своим приятелем Тимой Ахутиным никогда не парился из-за оценок. – Нашел чем хвастаться, Черепанов! Мне и так сойдет! Не двойка же…

– Не сойдет, Борисов! – тут же деловито возразил ему вице-старшина Ахметов. Он у нас не хуже офицера-воспитателя следил за успеваемостью в классе. – Так не годится!

– Чего-о?

– Того! Исправляй! Негоже тебе на тройках выезжать! И так вы с Ахутиным весь класс назад тянете! А мы должны быть лучшими в роте!

– Ой… – снова отмахнулся беспечный и простодушный Матвей. – Не фони, старшина… Хорош офицера-воспитателя включать! Надоел ты уже со своей политикой партии. Сам разберусь…

Вице-старшина Ахметов поначалу даже обалдел от такой наглости. Открыл было рот, чтобы как следует ответить однокурснику, как тут…

Бам! Обычно всегда выдержанный и спокойный, даже меланхоличный москвич Влад Соколов вдруг что было сил врезал кулаком по подоконнику коридора.

Чуть насквозь не пробил! Даром что тощий такой. А я и не знал, что в нашем Владосе таится такая силища!

А потом последовала «непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений». Прямо как в культовой советской комедии.

Только тут никому было не до смеха.

Нахимовцы удивленно переглянулись. Ничего себе метаморфозы!

Вот это дал москвич-интеллигент! Никогда я раньше не слышал от него обсценную лексику. Что это с ним?

– Соколов! – осадил нахимовца Ахметов, укоризненно качая головой. – Хорош! Мы не в порту, а ты не грузчик!

– Да, в самом деле! – подал голос ошарашенный Тима Ахутин. – Я не ханжа, конечно. Сам, бывает, могу зарядить словечко. Но ты б, «Сокол», все же фильтровал базар… Мы не в кубрике. Если б тебя сейчас Пименов услышал, ты б сто пудов увала лишился. И запись в «Кондуит» заработал.

Другие, и я, в том числе, ничего не сказали. Но тоже были в состоянии, близком к шоку. Таким мы нашего Влада никогда не видели.

– Фьють! – присвистнул Ромка Черепанов, спрыгивая с подоконника. Он, как и все, был в полном недоумении. – Ни фига себе! С чего-то баня вдруг упала?

– Ага! – тут же нарисовался рядом второй близнец. – Соколов! Что это с тобой? Я и не знал, что тебя в твоей московской школе таким сентенциям обучили… Думал, у вас там как в Институте благородных девиц, от слова «дурак» в обморок падают…

Реакция нахимовца снова всех удивила.

– Заткнись, «Череп»! – зло огрызнулся прежде всегда вежливый Соколов. – Пошел ты со своим «Кондуитом»! И все… все они… пошли!

И, забыв на подоконнике тетрадку с сочинением, хмуро зашагал по коридору.

– М-да! – озадаченно протянул Колян Трофимов, глядя вслед удаляющейся фигуре нахимовца. – Интересное кино… У нашей «Энциклопедии», походу, совсем крышу сорвало. А был тихоня тихоней… Я поначалу вообще решил, что он читать раньше, чем говорить научился.

– А «все пошли» – это кто? – поспешил уточнить Шаров и потер здоровенные кулаки. – А то есть вопросики…

– Видимо, преподаватели, – серьезно пояснил вице-старшина.

– Совсем офигел московский! – вздохнул Мишка. – И на Ромку чего-то взъелся. Вот никогда б на него не подумал… Тихоня тихоней. Крыша, что ль, потекла? Или девка бросила?

– По-моему, девочки тут вообще ни при чем. А ну-ка дайте-ка сюда! – я протиснулся через толпу однокурсников и взял аккуратно подписанную тетрадь Влада. – Гляну кое-что! Есть у меня одна мыслишка…

Раскрыл ее и прочел вслух:

– Четыре-пять!

Парни снова переглянулись.

– Четыре-пять? – Колян, встав на цыпочки, вытянул шею у меня за спиной и тоже вгляделся в тетрадный листок. – Да ну? Так это ж просто здорово! И чего тогда наш «Сокол» психует? Все ж отлично.

– Ничего не понимаю, – потер затылок Матвей Борисов. И предположил совсем уж невероятное: – Пацаны, а может, он хряпнул уже где-то? А мы и не знали… Вдруг он из этих… тихих алкоголиков? Я слышал, есть такие.

– В десять часов утра зенки залил? – хмыкнул старшина. – Чудеса в решете! Ты, Борисов, ври, да не завирайся. Что он мог хряпнуть? Чаю на завтраке? Или микстуры на спирту? Нет, тут и впрямь что-то непонятное.

А я вот сразу все понял. Недаром пятый десяток лет на свете живу. Хоть тут, в училище, никто об этом и не знает.

– А что тут непонятного-то? – констатировал я, кладя тетрадку Влада себе в сумку. – Синдром отличника во всей красе!

– Какой такой синдром? – не понял Ленька.

– А такой! Забыли, пацаны? «Сокол» же у себя в школе на золотую медаль шел. Привык одни пятерки получать. А тут мигом в хорошисты переквалифицировался. Вот и печет у нашего Владика пониже спины. Привык везде первым быть. Пока снова круглым отличником, не успокоится.

– Все равно странно… – протянул Матвей Борисов. – Вроде «Сокол» наш не первый раз мимо пятерки пролетает. У него по физике даже тройбан как-то был. Он тогда здорово дулся, конечно. Но подоконники не трогал. А тут «четыре-пять» получил и словно с цепи сорвался! Я б на его месте танец «Яблочко» от счастья прямо на плацу танцевать начал, а он…

– Так то физика! – пояснил я. – И то, зуб даю, мужики: переживал Влад знатно, просто вида не показывал, чтоб мы его на смех не подняли. А это – последняя капля. Литература – это ж конек нашего «Сокола»! Потому и гложет его обида!

– Точно, мужики! – хлопнул себя по лбу старшина. – Владос же прям писатель у нас! Лет с десяти во всяких конкурсах участвовал. Рассказы свои отправлял, стихи… Даже лауреатом был. Я фотки видел, он показывал.

– Во-от! – я многозначительно поднял палец вверх. – А тут москвичу чуток корону подправили… Оно и понятно: тут требования будут повыше, чем в некоторых школах.

– Теперь поня-я-тно! – протянул белобрысый, похожий на альбиноса Тима. – Ясно, где собака порылась. Не вынесла душа поэта позора мелочных обид… Да, правду говорят: творческие люди – тонкие натуры.

– Ладно! – подытожил Марат. – Пусть Соколов сам разбирается со своим сложным внутренним писательским миром. А нам на алгебру пора. И ему, кстати, тоже. Вон уже «Синичка» идет! Молотов, не забудь отдать Соколову тетрадку!

– А у вас что, правда все в училище друг дружке клички дают? – полюбопытствовала Лиза.

– Правда! – подтвердил я, держа обеими ладонями теплые пальчики. – И не только друг дружке, но и преподам…

Мне было совершенно все равно, о чем говорить: хоть о кличках, хоть о нарядах, хоть о макраме или вышивании крестиком. Лишь бы Лиза была рядом. Ради того, чтобы на несколько минут увидеться со своей девушкой, я втихаря дернул с самоподготовки.

Рисковал, конечно. За посещаемостью на «сампо» следили строго. Тем более что дежурным по училищу сегодня был капитан с забавной кличкой «То-се», которого за мелочность и придирчивость ненавидел каждый нахимовец. Засечет – наряд влепит как пить дать! «Нахимовец Молотов, то-се… Вам наряд вне очереди, то-се…»

Но, как пелось в известной песне, «за долгий взгляд короткой встречи, ах, это, право, не цена…» Если б было надо, я б и по канату с четвертого этажа к ней на встречу спустился.

– И у тебя есть… это… погоняло? – лукаво улыбнулась Лиза. – Или еще не придумали?

– Конечно, есть! – подтвердил я, ничуть не смущаясь. А чего стесняться-то? Своим «погонялом» я даже гордился. Звучное, крепкое, мужественное. – Я «Молот». Потому что фамилия моя – Молотов.

– А я – Петрова, – пояснила Лиза. – Только у меня клички никакой отродясь не было. Мы с девочками друг дружку часто просто по имени зовем. Или по фамилии, если ссоримся. Ну разве что у одной только в классе кличка есть – «Картошка».

– Потому что жареную картошку любит?

– Не, – снова рассмеялась красавица. – Потому что однажды случайно на пирожное «Картошка» села. И так с пятном на юбке на улице пошла… А у вас клички только по фамилии дают?

Я не сразу ответил. Будто невзначай подошел ближе, наклонился и легонько коснулся подбородком волос девушки.

Пахло просто изумительно: лаской, красотой, молодостью… Никаких тебе тяжелых, приторных ароматов, дутых губ, ботокса, килограмма тонального крема и прочей ерунды. Настоящая, натуральная красота.

Взять бы ее в охапку, зацеловать, затискать… Прямо здесь!

Но нельзя! Неловко. Да и дежурный по КПП рядом. Так что подожду увольнения.

– Не только по фамилии, – пояснил я, наконец оторвавшись от Лизиных волос. – Иногда из-за какого-нибудь события. Ну или внешности, или черты характера. Вот, например, Мишка Черепанов у нас – «Радио». Потому что болтает постоянно. Старшина Ахметов – «Мачта». Он самый высокий в классе. Влад Соколов – «Энциклопедия». Потому что самый умный на курсе. Правда, у него последнее время что-то с учебой нелады.

– А еще?

– Еще… – я вспоминал что было сил, – еще «Увалень» есть. Но это из другой роты парень.

– Толстый, что ли? – звонко и необидно рассмеялась красавица. – Поэтому и «Увалень»?

– Не… Напротив, дрищ, хотя и длинный! А «Увалень», потому что все время об увалах говорит. Да это не только у нас. Везде так. Даже у преподов клички есть. И не только в училище. У Гришки, кореша… то есть приятеля моего, в техникуме есть старый-старый препод. Радиодело ведет. Так у него кличка «Электродед». А у одного моего соседа по подъезду кличка – «Алладин». Ему при разводе жена только ковер оставила.