Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

От института до студии я решил добираться на такси, чтобы не толкаться в метро.

Водитель попался молчаливый и погруженный в себя, я тоже думал о своем, глядя на то, как за окном неспешно ползет Москва. Ехал вполне умиротворенный, потому что сделал в Москве даже больше, чем смел надеяться. Разве что не хотелось тратить время на это дурацкое ток-шоу, лучше бы провел время с Марусей и Сашкой, но деваться было некуда.

Когда доехали, я вышел из такси и осмотрелся. Внешне ничего телевизионного снаружи не было, но где-то там, за дверьми, меня ждали камеры и софиты. Короче говоря, ничего хорошего.

Вздохнув, я поправил воротник куртки и пошел ко входу, на проходной мне выдали бейджик «Гость», а у лифта уже ждал парень в футболке и лиловых кедах, с планшетом под мышкой.

– Сергей? – спросил он, тряхнув длинными волосами. – Епиходов?

– Он самый.

– Класс, что вовремя, молодец! Я Дима, редактор. Пойдем, покажу гримерку, а по дороге расскажу про формат и что да как у нас тут.

Мы пошли по коридору с низкими потолками, вдоль стен которого тянулись связки толстых кабелей и стояли тележки с аппаратурой.

– Сергей, у нас практически прямой эфир, займет все это часа два, – на ходу объяснял мне Дима. – Помимо тебя, в студии будет несколько гостей, плюс подключения по видеосвязи. Тон конструктивный, но острые вопросы к тебе обязательно будут, готовься.

– Понял, – кивнул я.

– Вот еще что, – добавил Дима, не оборачиваясь, огибая очередную тележку. – Ты наверняка знаешь наших ведущих – Андрея Валерьевича и Таисию, но, если нет, имей в виду, что Андрей Валерьевич ведет себя мягко, располагающе даже, а вот Таисия может жестко прессануть и уколоть, понимаешь?

– Конечно.

– Да не переживай, в целом все будет ровно.

Он подмигнул, я улыбнулся, но внутреннее напряжение начало нарастать. Не удивлюсь, если «все ровно» в понимании Димы значило, что бить меня будут аккуратно, так что синяков не останется.

Когда Дима свернул за угол, а я вслед за ним, мы оказались в длинном коридоре с рядом одинаковых дверей. Навстречу шел высокий, импозантный мужчина с серебристыми висками и в очень дорогом костюме. Он громко разговаривал по телефону, не замечая ничего вокруг:

– … ну какой он хирург, Леша, посмотри на его послужной! – воскликнул он. – Сначала задрипанная казанская больница, потом то ли райцентр, то ли вообще забитая деревня. Деревня, Леша!

Он прошел мимо, обдав нас волной приторного парфюма, а эмпатический модуль, активированный мной, показал его раздражение от того, что ему приходится объяснять такие, казалось бы, простые вещи.

Речь точно шла обо мне, и Дима, когда мы прошли дальше, решил пояснить:

– Это профессор Соколовский. Он тоже сегодняшний гость.

У кулера в конце коридора стояла женщина в цветастом платке и длинном просторном платье, щедро увешанная бусами. Она наливала воду, но, заметив нас, подняла голову и приветливо улыбнулась. Я кивнул ей не останавливаясь.

Дима завернул в следующий коридор, и через приоткрытую дверь одной из гримерок я увидел еще одну женщину в дорогих очках с тонкой оправой. На вид ей было лет сорок.

Дима распахнул следующую дверь и сказал:

– Сергей, располагайся пока тут. Это твоя гримерка. Есть вода, яблоки, печенье – не стесняйся, и, если что-то нужно, я в конце коридора. За пятнадцать минут до эфира зайду за тобой. А, и вот, – он вытащил из-под планшета сложенный вдвое лист, – тут гости и порядок, глянь, чтобы знать, кто будет кроме тебя.

– Добро, – взяв распечатку, сказал я и зашел внутрь.

Гримерка оказалась тесной комнатой с зеркалом во всю стену и круглыми лампочками по периметру. На столике стояли бутылка воды, пара одноразовых стаканчиков стопочкой и ваза с зелеными яблоками, пластиковыми на вид. Не успел я осмотреться, как в комнату ворвалась визажистка с кисточкой наперевес.

– Привет! – Она критическим взглядом осмотрела мое лицо, кивнула. – Вы и так нормально, просто чтобы не блестело… Присядьте.

Я сел, она поколдовала над моим лицом, похлопала пуховкой по лбу, носу, причесала немного пряди волос, сбрызнула чуть лаком, сказала «готово», улыбнулась и ушла. Из-за приоткрывшейся двери до меня донеслись чьи-то голоса, шаги, стук каблуков и заливистый смех.

А я, пожав плечами, взял яблоко и начал его задумчиво грызть. Потом развернул Димин листок, на котором были перечислены гости студии, причем с фотографиями: профессор Соколовский Платон Фомич – тот самый из коридора, которого я уже «имел удовольствие» слышать. Еще пригласили какую-то ведунью Агафью, а по совместительству целительницу и эксперта по народной медицине. Еще один особый гость программы – моя коллега, московский хирург, Ротт Дарья Викторовна. Были и другие фамилии, но уже без подробностей.

Оценив подбор гостей программы «о сельском докторе», я хмыкнул, сложил листок и убрал во внутренний карман пиджака.

Поразмышляв, решил позвонить родителям – просто чтобы отвлечься. Но стоило только дозвониться, как Вера Андреевна, мама Сереги, оживленно затараторила:

– А мы уже сидим и ждем вечера, сынок! По телевизору уже анонсировали, что будет про тебя программа! – И укоризненно добавила: – А ты молчишь!

– Да я сам понятия не имел, мам, – смутился я. – Вчера уже поздно было звонить, а сегодня с утра в институт ездил, к научному руководителю, замотался.

– Ну вот! – обвиняющим тоном заявила она. – Так бы пропустили! Хорошо, отец рекламу увидел, там тебя показывали! Мы уже и дяде Вене с тетей Розой рассказали, и Маргарите Павловне, и даже бабе Даше на Сахалин дозвонились, чтобы не пропустила, а она ведь глухая, только с пятого раза разобрала, что я ей хочу сказать…

– Мам, мам, погоди, – взмолился я, – я уже в Останкино, сьемки вот-вот начнутся. В общем, я позвонил, чтобы сказать вам с батей, чтобы вы лишний раз не волновались. Там меня, наверное, и ругать крепко будут, так вы не обращайте внимания, это специально делается, понимаете? Это же шоу…

– Да за что тебя ругать-то? – удивилась мама Сереги, но потом все же вспомнила, что ругать есть за что, и ахнула, начав причитать: – Ой, да что же люди-то скажут…

– Ладно, мам, папе привет. Вернусь расскажу, что да как. Пока.

Но только я отключился, как в гримерку заглянул Дима.

– Две минуты, Сергей, – сказал он и исчез, не дожидаясь ответа.

И вот только в этот момент меня прошиб озноб. Меня, который неоднократно выступал перед нобелевскими лауреатами и первыми лицами государств, который входил экспертные и общественные советы нескольких министерств, который только вчера без тени стеснения лихо гарцевал перед токсичными коллегами на конференции… в общем, на меня вдруг напал самый настоящий мандраж.

Как всегда в подобных ситуациях, я спокойно задышал по схеме 4−7–8 и нашел себе отвлекающее занятие – снял куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула, но стул был на колесиках, так что куртка тут же перетянула спинку назад, и мне пришлось ее придержать, разгладил воротник. Потом критически посмотрел на себя в зеркало, ничего ужасного не нашел, понял, что за все плохое, что мне могут предъявить, по факту, отвечает Серега, а не я, так что совесть моя чиста. А раз так, то и мандражировать незачем.

Эти очень простые и такие привычные движения вкупе с мотивирующей установкой моментально привели меня в чувство. Быстрая самодиагностика показала, что сердце стучало ровно, разве что на удар–два быстрее обычного. Выпив полбутылки воды медленными глотками, я вышел из гримерки.

Дима уже ждал в коридоре и при виде меня качнул головой в сторону:

– Идем.

Он быстро двинулся вперед, да так, что я едва за ним поспевал. На этот раз прошли мы по узкому служебному проходу, где остро пахло нагретым пластиком и почему-то чесноком. У стены стояли двое техников с рациями. Над дверью в конце горела красная лампа «В ЭФИРЕ», и я поймал себя на том, что невольно замедлил шаг, хотя причин для этого не было.

Тут Дима открыл дверь, и в меня ударило светом, если так можно выразиться, причем жахнуло так, что вышибло дух и я зажмурился, потому что это было не освещение, а что-то физическое, как будто мне в лицо кто-то открыл духовку.

В тот же момент навалились аплодисменты, которые доносились откуда-то сверху и отовсюду, и я не понял, записанные они или настоящие. Впрочем, мне было все равно.

Когда глаза привыкли, осмотрелся: студия оказалась огромной, аж раза в три больше, чем я воображал, пока шел по коридору. Кто-то придержал меня за локоть и показал направление. Я кивнул и осторожно прошел к креслу, которое было жестким, с обивкой из кожзама и холодными подлокотниками.

Мне все еще хлопали, пока я пытался не суетиться и спокойно изучить обстановку. Напротив меня, чуть выше уровня глаз, висел монитор, на нем отображалось мое лицо крупным планом, а внизу бегущей строкой шел текст: «Доктор, за которого встала вся деревня».

Я хмыкнул, потому что Морки не деревня, а деревень было несколько, хотя встали не все, но, понятное дело, кому в этой студии какое дело, когда текст уже набран и побежал. Главное, чтобы тема была кликбейтной.

Потом я заметил камеры, которые бесшумно ползли на длинных штангах, и за каждой стоял оператор в наушниках, который смотрел в свой маленький экранчик. Семь, включая мое, гостевых кресел стояли полукругом. Зрителей я пока разглядеть не мог, они шептались наверху.

Знаменитого и в чем-то скандального телеведущего Андрея Голицына я узнал сразу, хотя раньше видел только по телевизору. Вживую он оказался полнее, крупнее и проще, без того телевизионного лоска. Он улыбнулся мне так, будто мы знакомы лет десять. Смутившись, я поправил бейджик на ленте и покосился на темноглазую Таисию Милославскую. Лицо красавицы-телеведущей обрамляла очень идущая ей задорная короткая стрижка. Таисия быстро листала какие-то карточки на столе, не поднимая головы, а я некстати подумал, то с такими ловкими руками ей бы в операционную.

Тот самый высокомерный, но почему-то неизвестный мне профессор Соколовский, убрав телефон, сидел справа, положив ногу на ногу, и, судя по демонстрируемой уверенности, в этой студии был частым гостем.

Ведунью Агафью я нашел через два кресла. Еще нестарая женщина разглядывала зрительские трибуны и улыбалась, перебирая пальцами свои деревянные пестрые бусы.

Хирург Дарья Ротт сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях, от меня дальше всех. Тонкие очки придавали ей строгий и даже чопорный вид. Поймав мой взгляд, она кивнула и сразу отвернулась к монитору.

Сложив руки на подлокотники, я медленно выдохнул и приготовился.

Ко мне подошла девушка с рацией, подоткнула петличку к лацкану моего пиджака и попросила:

– Скажите что-нибудь.

– Что-нибудь, – сказал я.

Девушка кивнула – мол, нормально – и ушла.

На большом мониторе за спинами ведущих по-прежнему светилась надпись «Доктор, за которого встала вся деревня», а под ней появился стоп-кадр из Пашкиного видео – я в тулупе и шапке-ушанке, подаренными мне в Чукше, с перекошенной рожей и крайне удивленным выражением лица что-то говорю Анатолию.

– Тридцать секунд! – донесся чей-то голос.

Я прогнал в голове формулу Караянниса: одно предложение, выждать, не оправдываться, не читать лекцию. Звучало просто, пока сто с лишним пар глаз не уставились на тебя в ожидании зрелища. Пиджак вдруг показался тесным, хотя еще десять минут назад сидел нормально и по спине сбежала капля пота.

В следующее мгновение в студии стихло, как отрезало. Техник у камеры поднял руку, растопырив пальцы, и начал загибать по одному:

– Пять… четыре… три…

Два последних он показал молча, только пальцами.

Красный огонек на ближайшей камере мигнул и загорелся ровным светом.

Ведущий программы Андрей Голицын повернулся к камере, и его лицо мгновенно изменилось, потеплело, стало слегка озабоченным, словно у человека, собирающегося сказать что-то важное. Он мягко улыбнулся и открыл рот.

«Начинается», – подумал я, и в этот момент кто-то, наверное, режиссер, крикнул:

– Эфир!

Заиграла бодрая отбивка с барабанами, и Андрей Голицын мгновенно ожил:

– Добрый день! – бодрой скороговоркой заговорил он. – Сегодня у нас удивительная история. За какую-то неделю эта история набрала два с половиной миллиона просмотров, и это не скандал, не хайп и даже не надуманный челлендж какой-нибудь знаменитости! Это история обычного казанского врача, который уехал в деревню и в одиночку тянет то, что обязано делать государство. Это история Сергея Николаевича Епиходова. Давайте посмотрим.

На экране пошло Пашкино видео. Я смотрел на себя со стороны и не мог отделаться от ощущения, что это кто-то другой. Наверное, все еще сложно было воспринимать себя в чужом теле. Да и как-то неловко сделалось, и от всего этого внимания к себе, и от осознания, что уже сегодня (хотя у меня было полное ощущение, что это прямой эфир) это увидит вся страна. Я почувствовал, что мандраж вернулся.

А тут еще и зал зааплодировал, не дождавшись конца ролика, а кто-то из зрительниц охнула так, что услышали все:

– Молодец какой, а!

Голицын перевел взгляд на меня и мягко заговорил:

– Сергей Николаевич, расскажите, как вас занесло в… – он заглянул в планшет, – в Морки, Республика Марий Эл? Для востребованного хирурга из Казани, мягко говоря, нетипичный маршрут.

– Занесло? – переспросил я и улыбнулся. – Доехал на такси, хотя отец предлагал отвезти. Своей машины у меня на тот момент не было. В общем, приехал и остался.

Голицын рассмеялся, и зал охотно подхватил.

– Нет, ну а серьезно? Там ведь, насколько я понимаю, ни подходящих условий, ни нормального оборудования, да и вообще… мэ-э… – Он покрутил пальцем, якобы подбирая слово, и я охотно подхватил мысль:

– Ни нормальных торговых центров, ни культурной жизни, да и машины застревают в грязи. – Я развел руками. – А в Чукше, где живет меньше полусотни человек, фельдшерский пункт отапливается печкой и люди приходят ко мне не потому, что болеют, а просто поболтать. Ну а что поделаешь? Такое положение на селе не только в Марий Эл, а во всех уголках нашей необъятной родины. Что ж теперь, людям, живущим там, врачи не нужны?

Женщина в первом ряду хихикнула и толкнула подругу локтем, а за ними засмеялись еще несколько человек.

– А медицинское оборудование? – продолжал педалить тему Голицын. – У вас была сложнейшая операция на черепе без томографа – я правильно понимаю?

Ответить я не успел. Из кресла экспертов донесся грудной голос ведуньи Агафьи, причем она вклинилась, даже не подняв руки:

– Это дар, Андрей Валерьевич! У Сергея дар! Я чувствую мощную энергию прямо отсюда!

Трибуны загудели. Кто-то из гостей хмыкнул, Соколовский криво и насмешливо усмехнулся, в зале кто-то зааплодировал, а какой-то парень в заднем ряду крикнул «жги!», и соседка тут же шикнула на него.

Голицын учтиво улыбнулся Агафье и повернулся ко мне.

– Мне помогают местные специалисты, – сказал я, когда гул улегся. – И без них никакой истории обо мне в сети бы не появилось. К примеру, анестезиолог Самарцев Николай Борисович, без чьей помощи сложно предсказать, чем бы закончились ставшими успешными операции. Или вот старшая медсестра Небогатикова Лидия Павловна, она там за все отвечает: за операционную, за расписание, за то, чтобы вовремя кислород был, бинты, шовный материал. Еще мне очень помогает Макматова Лариса Степановна, которая ведет со мной амбулаторный прием – и это человек, который знает всю округу поименно, кто чем болеет, у кого аллергия, у кого бабушка на прошлой неделе упала. А медсестра Фролова Полина Илларионовна? Мало того, что ее помощь неоценима, так ведь она еще является многодетной матерью-одиночкой, воспитывающей троих детей, а еще заботится о пятилетнем мальчике Борьке, чьи родители… – Я махнул рукой, не стал рассказывать о Райке. – А в Чукше неоценима помощь фельдшера Тумаевой Венеры Эдуардовны. Она одна на всю деревню. Топит печку, принимает пациентов, ведет документацию, перевязки делает, уколы ставит и роды, если надо, примет. И все это на одну ставку за небольшую зарплату.

Вспомнив совет Караянниса, я помолчал, но все же добавил:

– Так что никакой я не герой-одиночка.

В зале повисла тишина, а потом кто-то слабо захлопал, и тут же подхватил весь зал:

– Герой! – закричала какая-то женщина. – В комментариях к видео все Морки отметились, там все правда!

Голицын кивнул и тоже вяло поаплодировал, не сводя с меня глаз. А я вспомнил, как один довольно прославленный драматург объяснял мне, что на этом строится любое искусство. Сначала сделай героя небезразличным зрителю, а когда тот проникнется, начнет сопереживать, героя можно ломать как хочешь, и внимание публики тебе обеспечено. И вот у меня сейчас сложилось твердое ощущение, что именно этого добивались редакторы и ведущие программы.

И тут заговорила Таисия. До этого она молчала, улыбалась уголком рта, делала пометки в блокноте, а потом вдруг подняла голову, и я заметил, что ее улыбка враз исчезла.

– Сергей Николаевич, – мягко обратилась она ко мне. – Вы сказали «приехал и остался». Звучит-то красиво, тут не поспоришь, но я хочу уточнить одну деталь. Настоящие сельские врачи, которые едут по распределению, по убеждению… они, к сожалению, перевелись. Вы согласны со мной?

Понимая, к чему она ведет, я все же позволил себе не согласиться:

– Ни в коем случае. Настоящие врачи никуда не делись, хотя, согласен, не каждого врача можно назвать настоящим.

– И вы себя, конечно, относите к настоящим? – едко спросила Таисия Милославская и чуть наклонила голову. – Но тогда ответьте мне на один простой вопрос. Вы уехали в такую глушь, потому что в Казани вас не приняла бы на работу ни одна уважающая себя клиника?

Глава 14

После вопроса Таисии Милославской студия затихла в ожидании, что же я отвечу. Кое-кто, возможно, подумал, что разговор повернул не туда. Женщина в первом ряду, которая еще минуту назад смеялась, перестала жевать и озадаченно уставилась на телеведущую.

– Возможно, – пожал я плечами. – Руководство городской больницы, где я работал, пыталось повесить на меня врачебную халатность за то, что я оперировал пациентку в критическом состоянии. В ту ночь я дежурил, и после автоаварии к нам в неотложку привезли девушку двадцати одного года с переломом лобной кости. Под оболочкой мозга набралась кровь, зрачок уже поплыл, сознание угасало на глазах. Нейрохирурга в больнице сначала не оказалось, а потом он отказался брать на себя ответственность. Счет шел на минуты. Я оперировал без томографа, потому что ждать было некого и нечего. Операция шла четыре часа, и девушка выжила. Суд потом полностью меня оправдал, а независимая экспертиза подтвердила, что все сделано безупречно. Только работать мне после этого уже не дали. Более того, руководство больницы пообещало, что во всей Республике Татарстан работы для меня больше не найдется. А для поступления в аспирантуру мне нужно было место работы, поэтому… Поэтому я и переехал в Морки.

Таисия чуть приподняла бровь, собираясь, видимо, дожимать, однако из кресла справа раздался густой, хорошо поставленный баритон профессора Соколовского:

– Позвольте, коллеги.

– Прошу вас, Платон Фомич, – заулыбался Голицын во все тридцать два зуба.

Привстав, Соколовский вальяжным движением одернул лацканы серебристого пиджака и снова сел, а камера послушно наехала на его лицо.

– Я не ставлю под сомнение мужество Сергея Николаевича, – начал он говорить таким тоном, каким на конференциях обычно предваряют разгром чужого доклада. – Но давайте отделим эмоции от фактов. Хирург без компьютерной томографии – это же, простите, лотерея. Повезет – не повезет. Вот только на кону – человеческая жизнь!

– Правильно говорит! – закричал кто-то с трибуны.

Хирург Дарья Ротт закивала, и ее очки сверкнули бликами.

Тем временем сам Соколовский благосклонно повернулся на голос, явно довольный реакцией, и продолжил, обращаясь уже скорее к зрителям, чем ко мне:

– Ведь есть золотой стандарт нейрохирургии. – Соколовский начал загибать пальцы. – Компьютерная томография перед вмешательством, нейронавигация, анестезиологическая бригада. И это не прихоть Соколовского, ведь эти правила десятилетиями дописывали кровью пациентов! Это протокол! Так что, когда мы слышим, что какой-то там хирург оперировал без томографа, мы должны не восхищаться, а встревожиться!

Голос его был полон вселенской скорби, но эмпатический модуль говорил, что Соколовский сам себе безумно нравился и получал огромное удовольствие от собственных формулировок. Эдакое титаническое самоуважение.

Однако длилось это недолго, потому что ведунья Агафья весь его спич ерзала в кресле и сейчас выпалила, не дождавшись паузы:

– Да какой там протокол⁈ У человека руки от Бога, а вы ему про бумажки! – Она прижала ладонь к груди и обвела лучезарным взглядом зал, и бусы на ее шее подпрыгнули. – Уж вы мне поверьте, я такое сразу вижу!

Парень в заднем ряду, тот самый, что кричал «жги», загоготал и хлопнул соседа по плечу. Женщина через два кресла от него сложила руки на груди и громко, на весь зал, произнесла:

– Господи, ну вот зачем ее позвали⁈

Голицын мягко улыбнулся, не вмешиваясь. По всей вероятности, ведунья Агафья выполняла в эфире ровно ту роль, для которой ее и посадили. Создавала иллюзию, что топят меня не всей студией, и что есть у меня, героя выпуска, персональная защитница. Вот только ее выкрики, на мой взгляд, только усугубляли положение.

Соколовский спокойно дал Агафье накричаться, даже не повернув головы, только переложил ногу на ногу, после чего собирался продолжить, но тут подала голос Дарья Ротт.

– Краниотомия без КТ допустима в экстренных условиях, – заговорила она ровным голосом. – Стандарт – предоперационная визуализация. Без нее хирург работает по пальпации и анатомическим ориентирам. Насколько я погружена в тему, Епиходов и после Хусаиновой оперировал на черепе пациента без КТ. Одна ошибка в миллиметре – повреждение венозного синуса или функциональной зоны. В условиях районной больницы это почти наверняка мгновенная смерть.

Она замолчала, и я поймал себя на том, что наконец услышал человека, который говорил не для зрителей. Дарья Ротт просто называла вещи своими именами и была, безусловно, права на девяносто девять процентов. Почему не на сто? Потому что она не догадывалась о моей Системе и ее возможностях. И, понятное дело, я о ней рассказать никому не мог.

Именно поэтому мне было нечем парировать, когда Ротт спросила:

– Вы понимаете степень риска, Сергей Николаевич? – Причем спросила так, будто мы, два хирурга, просто были в ординаторской, обсуждая очередной тяжелый случай.

– Понимал и осознавал, – ответил я. – Причем учитывал все это и в момент принятия решений. В Морках у меня был куда более тяжелый случай. Рабочий день уже заканчивался, когда привезли мужчину, которого корова ударила копытом в висок. Кровоизлияние между черепом и оболочкой мозга нарастало, зрачок расширился, и сознание у него угасало буквально на глазах. До вертолета санавиации было больше часа, и я видел, что даже этого часа у пациента нет. В районной больнице не оказалось ни томографа, ни нейрохирургического набора. Вскрыв череп старым коловоротом, я убрал полтора стакана сгустков крови и остановил артериальное кровотечение. Мужчина остался жив.

Зал ахнул.

Я посмотрел на Ротт, дав его время осознать сказанное, и подвел итог:

– Дарья Викторовна, вы абсолютно правы – миллиметр в сторону, и я бы его убил. Но если бы я стал ждать вертолета, пациент бы просто не дожил.

– Вот видите, – нетерпеливо подхватил Голицын, и, красуясь, обратился к залу. – Даже коллеги подтверждают: шаг влево, шаг вправо – и трагедия. И вот сколько людей так и умирает!

И я понял, что он выдал бы эти заскриптованные слова вне зависимости от того, что я сказал. Он как будто меня не слушал, только сейчас Голицын повернулся ко мне, и я увидел, как его лицо разом изменилось. Обаяние исчезло, глаза сузились, и передо мной предстал жесткий, расчетливый профессионал. Легкая часть разговора закончилась, и они с Милославской, похоже, были единственными, кто точно знал, когда именно это планировалось.

– А теперь… – Голицын выдержал паузу, и зал послушно затих. – Давайте посмотрим, что нам удалось узнать о нашем герое.

Экран за его спиной ожил, стоп-кадр из Пашкиного видео исчез, а вместо него появился таймлайн, горизонтальная полоска с датами и короткими подписями в хронологическом порядке. Слева: «Иск к Епиходову, 9 млн руб.». Чуть правее: «Решение суда». Дальше: «Увольнение (?) Сокращение из клиники». Потом стрелка вниз и надпись «Морки» с вопросительным знаком. А в самом конце стоял значок внедорожника, тоже с вопросительным знаком.

– Перед вами, дорогие зрители, цепочка ключевых событий, приведших Сергея Епиходова в Морки, где он стал так называемым народным героем.

В зале кто-то ахнул, а полная женщина в пушистой сиреневой кофте воскликнула:

– Ну я же говорила, я же говорила, что не просто так! Тут все нечисто с самого начала было!

Глядя на таймлайн, я прикинул: чтобы все это собрать, им требовались доступ к судебным базам и контакты в клинике, а значит, начали они не вчера. Возможно, взяли меня на карандаш еще после стрима Лейлы Хусаиновой. А еще, вполне вероятно, у них большая команда. Черт. Караяннис предупреждал, что будут давить, но я почему-то представлял простую очередность: вопрос, ответ, следующий вопрос. А тут они основательно подготовились. И, по всей вероятности, сейчас наружу потащат все мое (точнее Серегино) грязное белье.

– Сергей Николаевич, – Таисия развернулась ко мне всем корпусом, и по ее лицу я видел, что она наконец добралась до той части разговора, ради которой все это и затевалось, – иск на девять миллионов рублей. Суд. Увольнение. И только потом Морки. Вы же пытались нам все так представить, будто чуть ли не по зову сердца поехали поднимать сельскую медицину. Сами. Но я еще раз обращаю внимание зрителей на цепочку событий. И где тут зов сердца? Я вижу лишь поспешное бегство.

– Таисия Георгиевна, иск на девять миллионов суд отклонил, уж этот факт вы тоже должны бы знать, – ответил я спокойным тоном и неспешно положил руки на подлокотники, потому что сидеть со сцепленными пальцами означало закрываться, а закрываться на глазах у всей страны сейчас было категорически нельзя. – Но почему-то не озвучили. И трудовой спор с больницей я тоже выиграл. Экспертиза полностью подтвердила мои действия. И вы тоже об этом факте знаете.

– Да, вы выиграли, – повторила Таисия с расстановкой, словно это совсем незначительная деталь, и ехидно спросила: – Но скажите, Сергей, а сократили вас до или после суда?

– Сократили не меня, а мою ставку по надуманной реорганизации. В связи с этим, по обоюдному согласию сторон, я уволился.

– То есть вы выиграли суд, а вас все равно уволили?

– Вы меня не слышите… – вздохнул я. – Не уволили, а…

– Да-да, я понимаю, – перебила меня Таисия и повернулась с широкой улыбкой к залу. – Не будем цепляться к формулировкам. Я к тому, что если бы вы действительно были хорошим доктором, то, может, и суда бы никакого не было. А так, и суд был, и вас вынудили уйти из больницы, несмотря на судебный выигрыш. О чем это говорит?

В студии мгновенно стало тихо. Таисия слегка подалась вперед, хищно разинув рот.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но Соколовский меня опередил.

– Так оно всегда и бывает, Таисия, – покровительственно сказал он. – Суд восстановил Епиходова, ну и что это доказывает? Что у него был хороший адвокат? Так коллеги-то все равно его обходят стороной, пациенты боятся идти, а руководство перестраховывается. Увы, в нашей стране это именно так и работает.

– Богом отмеченный он, – вполголоса бросила Агафья, и женщина через три кресла от нее закатила глаза. – Боженька с ангелами и херувимами сам его руку вел на операциях этих!

Голицын поднял бровь, подождал, не скажет ли она что-то еще, а потом снова обратился ко мне:

– Сергей Николаевич, мы нашли кое-что еще. И я попрошу нашу редакцию показать следующий слайд.

Монитор мигнул. Таймлайн сменился фотографией, которую я раньше не видел – с экрана смотрела Наташа. Обычный снимок, видимо, из соцсетей: она в белом сарафане стоит на летней веранде, положив руку на живот, и щурится от солнца. В растрепанных пшеничных волосах полевая ромашка. Еще живая, счастливая и понятия не имеющая о том, что ее ждет. У меня в горле встал ком.

Зал разом замолчал, люди перестали шептаться и даже осторожнее задышали.

– Это Наталья Бережная, – трогательным тоном заговорил Голицын, – невеста Сергея Епиходова. Трагически погибла после отслойки плаценты на третьем триместре беременности, причем в той же самой больнице, где работал сам Епиходов.

В дальнем конце трибуны кто-то негромко всхлипнул, прикрыв рот ладонью. Мужчина рядом с ней отвернулся, делая вид, что рассматривает потолок.

Голицын повернулся ко мне, сложил ладони перед собой и наклонил голову с отрепетированным профессиональным сочувствием. Глаза Таисии чудесным образом наполнились слезами, и она дрожащим голосом обратилась ко мне:

– Сергей Николаевич, я понимаю, что это тяжело, но зрители хотят знать. Что же произошло?

Караяннис объяснял, что по Наташе говорить нужно очень коротко, сухо и сразу закрыть тему. Не оправдываться, не рассказывать про Мельника и про то, как я потом пил. Не рассказывать ничего, что может стать следующим слайдом. Но я подозревал, что все это и без меня скоро будет озвучено, поэтому говорить сухо не стал. В конце концов, я не робот.

– Наташа погибла, – тихо сказал я. – Мне было тяжело, я долго не мог отойти от потери невесты и нерожденного сына, но справился. Самую большую роль в этом сыграли мои родители, мои мама и папа, без чьей поддержки мне было бы еще хуже.

Таисия уже открыла рот, и я понял, что сейчас она ехидно спросит, как именно и с помощью чего я справлялся, но Голицын ее опередил и просто перешел к следующему слайду.

– Мы все понимаем, Сергей Николаевич. И очень сочувствуем. – Голицын покровительственно кивнул. – Но есть еще кое-что, о чем наши зрители должны знать.

На экране появился новый документ. Я не сразу понял, что это, а когда понял, в животе резко стало холодно, а по спине стекла раскаленная капля едкого пота. Масштаб на тексте сильно увеличили, чтобы камера взяла:

«Просим обратить внимание на систематическое появление хирурга Епиходова С. Н. на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения…»

– Четырнадцать человек подписали петицию на имя главврача казанской клиники, – пояснил Голицын. – Они требовали принять кардинальные меры.

Я об этой петиции не знал и вообще о ней не слышал, даже когда работал в Девятой больнице, но отвечать все равно что-то придется. Вот только что? Списывать все на трагедию? И как это оправдает Серегу в глазах родственников погибших пациентов?