Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Ну что ж, рано или поздно я пойму, что за этим интересом скрывается.

Тем временем вошел Иван, который держал на подносе сиротливую чашечку бледно-зеленого чая. Поставив передо мной, он сел напротив, положил блокнот, включил диктофон и приготовился.

– Слушаю вас, – сказал он.

«О как, – подумал я, – без всяких предисловий, без ничего».

Поэтому я посмотрел на него и сказал, перебивая вопрос:

– Нет, это я вас слушаю, Иван. Что именно вам уже известно? Что вы собрали по этому делу и что бы хотели прояснить у меня?

Иван чуть нахмурился и сказал:

– А разве Артур Давидович не вводил вас в курс?

– В общих чертах, – обтекаемо ответил я. – Он сказал, что именно вы познакомите меня с подробностями.

На гладком лобике Ивана пролегла горизонтальная морщинка, которая преобразилась в три, словно шрам у Гарри Поттера.

– Да тут вот какая ситуация. Нам удалось найти видеокамеры, на которых зафиксирован номер машины и модель. Именно на ней привозили покойного академика к нотариусу, – начал рассказывать Иван, периодически заглядывая в блокнот и сверяясь с информацией. – Более того, получилось даже сфотографировать самого академика. Только издали, и изображение получилось нечеткое.

Я издал удивленный возглас. Ведь я точно помнил, что не ездил ни к какому нотариусу. Уж чем-чем, а амнезией и забывчивостью я не страдал. До самой последней минуты жизни я пребывал в полной памяти.

Иван чуть поморщился и продолжил рассказывать:

– Там совсем рядом находится небольшой продуктовый магазин. В нем всегда работает камера, потому что они продают в том числе и пиво. – При слове «пиво» Иван укоризненно поджал губы и скривился, явно не одобряя. – И так как местная маргинальная общественность частенько наведывается к этому магазину, хозяин прицепил там камеру и действительно по-настоящему снимает все, потому что уже у них были прецеденты. И вот с этой камеры лучше бы было видно и машину, и самого академика, который выходил. Потому что парковка находится прямо напротив этого магазина. Но вот что интересно: все видеозаписи за тот день, когда был визит Епиходова, уничтожены.

– В каком смысле?

– Куски записи стерты. Как попытался объяснить айтишник, который обслуживает в том числе и этот магазин, возможно, был сбой электроники и видео не записалось. Что интересно, в вечернее время уже все записано нормально. То есть совершенно непродолжительный сбой, который таинственным образом совпал с приездом академика к нотариусу.

– А что лично вы об этом думаете? – спросил я.

– Мы ничего не думаем. – Ивану явно понравилось, что я интересуюсь его экспертным мнением, и он аж выпрямился и расправил плечи. – Записи отдали на экспертизу, поэтому пока ждем результата.

– Понятно, – разочарованно протянул я. – А экспертизу самого завещания вы, насколько я понимаю, сделали?

– Да, почерковедческая экспертиза подтвердила подлинность подписи академика Епиходова, – кивнул Иван. – Но вот любопытная деталь: подлинность-то подтверждена, а ведь существует вероятность, что она могла появиться уже после того, как сам документ был сделан. Понимаете, о чем я?

– Понимаю, – сказал я. – Мне Артур Давидович говорил, есть информация, подтверждающая, что к нотариусу Епиходов пришел в приподнятом настроении, рассказывал анекдоты, сыпал остротами…

– Верно, все так и было. У нас есть показания этого нотариуса, записанные и на аудиозаписи, и в письменном виде с его подписью. Так что все верно, – подтвердил Иван.

– А вот дочь академика Епиходова, Мария Сергеевна, да и Александр Сергеевич, его сын, утверждают, что Сергей Николаевич терпеть не мог анекдоты и никогда их не рассказывал, ни при каких обстоятельствах.

– Ну… – Лицо у Ивана вытянулось, он задумчиво почесал затылок, даже не обратив внимания. – Может, нервничал? Обычно люди в стрессовых ситуациях ведут себя нетипично. Хотя даже не знаю, что и сказать.

– А не может ли оказаться, – сказал я, – что это был не академик Епиходов, а, к примеру, актер, который изображал академика Епиходова?

– А как же почерковедческая экспертиза, как же подпись?

– А они просто подсунули нотариусу уже готовый листочек. Он его и заверил.

Иван задумался и побарабанил пальцами по подлокотнику дивана:

– Если так, то в принципе все совпадает. Потому что камера, которая из здания нотариальной конторы, не взяла близко Епиходова. Она расположена на углу, не над козырьком при входе, как положено, а именно на углу, потому что там сильное движение, и оттуда хорошо видно боковую улицу. А Епиходов выходил из машины с другой стороны, поэтому там его камера зафиксировала лишь мельком. И рассмотреть его хорошо не представлялось возможным. Так что очень даже может быть, что какого-то актера загримировали, и издалека он вполне похож на Епиходова. Но это мы еще проверим.

– Проверьте, – сказал я. – Все-таки с этим нотариусом надо разобраться, он с Ириной в каких отношениях состоит?

Иван посмотрел на меня и сказал:

– А как мы поймем в каких? Если даже они любовники, это же их надо поймать.

– Нет, я не думаю, что любовники, но какая-то связь там тоже должна быть. Уж поверьте моему чутью. Вы бы покопали серьезнее в этом направлении.

– Хорошо, – сказал Иван и отметил себе в блокноте. – А теперь давайте вернемся к патенту.

– Артур Давидович говорил, что Михайленко подал заявку на патент еще при жизни Епиходова, да?

– Вот. – Иван быстро достал пакет документов и показал мне.

Я углубился в чтение.

– Интересно, – сказал я, закончив читать. – Позвольте, я сфотографирую некоторые страницы и отработаю этот материал. Когда вернусь к себе в Марий Эл, поработаю с ним и пришлю вам информацию, для того чтобы мы могли подать уже полностью сформированную заявку на противоположный патент.

– Хорошо, – сказал Иван.

На том и договорились.

А я подумал, что, наверное, основные дела в Москве сделаны и осталось всего ничего: побыть с Сашкой, пока он не уехал, сводить Марину Носик в театр да заглянуть завтра к Борьке Терновскому. Я как раз прикидывал, успею ли завтра закрыть дела и улететь вечерним, как мне позвонили.

Высветился незнакомый московский номер. Вздохнув, я решил все-таки ответить.

– Сергей Николаевич? Добрый вечер! Меня зовут Кристина, я редактор программы «Люди говорят», Первый канал. Не отвлекаю?

Голос у нее был молодой, энергичный, и я почти видел, как она сидит в опенспейсе с десятком таких же редакторов, прозванивая гостей по списку.

– Мы готовим выпуск о сельской медицине, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Видели запись о вашей работе, потрясающая история! Хотим пригласить вас в студию, прямой эфир, завтра. Сельский врач, который спасает людей без оборудования и бюджета, – это то, о чем нужно говорить!

Глава 12

Я озадаченно потер переносицу, ошарашенный напором Кристины. Но быстро пришел в себя и отрезал ледяным голосом:

– Спасибо, Кристина, но нет, участие в вашей программе не входит в мои планы.

– Сергей Николаевич, я понимаю, что неожиданно, но…

– Нет.

– Но почему? – искренне удивилась она. Наверное, рассчитывала, что я с радостью побегу к ним на Первый, надеясь попиариться и монетизировать поднявшийся вокруг меня хайп.

– Не медийный я человек. Спасибо за интерес, всего доброго.

И когда я уже собирался отключиться, Кристина заговорила снова, вот только мягкости в голосе уже не было.

– Сергей Николаевич, буду честна, – сказала она деловитым и ровным тоном. – Выпуск выйдет в любом случае, материал уже собран. Мы связались с вашими коллегами из казанской больницы, с районной администрацией, да много с кем из вашего окружения, и у нас есть комментарии. Нам бы очень хотелось, чтобы ваша позиция тоже прозвучала. Потому что без вас прозвучит только чужая. Если надумаете, запись состоится завтра в Останкино. Так что если надумаете…

Она продиктовала адрес, время и номер – «на всякий случай, просто запишите» – и коротко попрощалась, видимо, считая, что свою работу сделала.

А я отправился в отель, куда вернулся только около восьми, потому что у входа понял, что проголодался, и заглянул в кафе с домашней едой, где вкусно отужинал наваристой солянкой и овощным салатом.

Созвонился с Аней, поделившись впечатлениями от этой поездки, а она обрадовала тем, что все-таки уговорила Азу Ахметовну сходить к кардиологу и ей выписали лекарства. И заодно похвасталась, что новую стрижку сделала. Я заинтересовался и пригрозил, что, как только чуть разгребусь, постараюсь лично проверить, красиво получилось или нет.

Потом, когда я, неспеша и смакуя, пил каркаде (чай из гибискуса, который доказано благотворно влияет на давление и сосуды), мне позвонила Танюха, рассказала, как идут дела с затеянным мною ремонтом: бригада уже взялась за работу, смету выкатили, конечно, космическую, но Танюха их пристыдила и вывела на чистую воду. В общем, ремонт уже шел вовсю и по возвращении ночевать мне придется в не самых комфортных условиях, но, если вдруг что, Танюхин диван всегда в моем распоряжении.

– Да брось, Тань, неудобно, – сказал я и соврал, потому что не хотел педалировать тему моих отношений с Аней: – Если там совсем разруха, я тогда лучше в отеле.

– Щаз-з! – возмутилась он. – Там же дорого!

А после нее созвонился с родителями, рассказал о своих делах, убедился, что старики в порядке, и отправился к себе.

В номере выложил телефон и бумажник на стол, разделся и отправился в душ, но на полдороге вернулся и, взяв телефон, подошел к окну. Так и нерешенный вопрос с ТВ-программой свербел на краю сознания.

За окном тянулся Сущевский Вал, фары и светофоры перемигивались, внизу гудел поток.

Слова телевизионного редактора Кристины засели в голове. С какими именно коллегами они связались? Хороших-то звать не станут, у хороших дежурства и пациенты, им не до телекамер. Позовут тех, кому есть что рассказать. И два–три миллиона зрителей услышат их версию. То есть версию Харитонова, Рамиля Зарипова, Олега Бойко. Наверняка еще и Диана с Эльвирой выскажутся. Интересно, что они обо мне рассказали… или наговорили. А ведь родители Сереги точно смотрят каждый выпуск программы «Люди говорят».

Выругавшись, я взял телефон со стола и набрал Караянниса.

– Сергей! А мне вот прямо сейчас Иван рассказывает о твой визите! – воскликнул он.

– Артур Давидович, мне звонили с «Люди говорят», – сказал я без предисловий. – Зовут в студию. Завтра, прямой эфир. Я отказался.

– А вот это ты зря! – возмущенно протянул Караяннис. – И там не прямой эфир, а псевдопрямой. То есть запись, но очень похожая на прямой эфир. Доводилось быть участником. Ладно, Сергей, давай-ка не рубить с плеча, без паники расскажи подробнее. Я так понимаю, это не первые журналисты, которые на тебя вышли?

– Не первые. Но остальных я спокойно проигнорировал или отказал, а тут вот какое дело…

Я пересказал разговор с Кристиной, стараясь передать точные формулировки: «материал уже собран», «связались с коллегами», «ваша позиция тоже прозвучит». Караяннис слушал, не перебивая и, по всей вероятности, уже раскладывал ситуацию на составляющие.

– «Люди говорят», – наконец проговорил он задумчиво. – Сережа, это ток-шоу станет твоей страховкой. Если два миллиона человек увидят твое лицо и запомнят фамилию, тебя будет гораздо сложнее тихо задвинуть.

– Задвинуть кому? Куда?

– Кому бы то ни было. Так что давай-ка, голубчик, перезвони редактору и скажи, что ты завтра придешь.

– Вы уверены, Артур Давидович? А если меня там начнут топить?

– Начнут, обязательно начнут, Сережа! – почему-то развеселился Караяннис. – Для этого и зовут. Но ты должен быть в кадре, а не за кадром, понимаешь? Чтобы те, кто будет топить, из тех, кто знает тебя лично, понимали, что прилетит ого-го какая ответка.

Моему адвокату было плевать, что я расхаживаю по гостиничному номеру в одних носках и трусах, потому что собирался в душ. Мне – тоже, потому что я понимал, сколько стоит время и экспертиза этого человека. Особенно в пятничный вечер.

Так что следующие сорок минут мы прорабатывали все, что могли выкопать продюсеры. Про Наташу коротко: была невеста, погибла, тяжело пережил, точка. Если полезут с подробностями – отрезать, что это личная трагедия, давайте следующий вопрос.

Я не стал говорить Караяннису, что одно дело произнести эту формулу сейчас, и совсем другое – под софитами, когда камера поймает каждое движение лица. Впрочем, он и без меня это понимал, потому и не углублялся, а просто шел дальше. Алкоголизм – был, справился, и ни в коем случае не оправдываться. Да, было, но прошло. Долги – погашены, тема закрыта. Сокращение – суд выигран, восстановлен, а что уехал – уехал добровольно. Причем была углубленная экспертиза академика Петрова-Чхве, полностью оправдавшая мои действия по спасению Лейлы Хусаиновой.

– И главное, – добавил Караяннис, когда мы прошлись по всем пунктам. – Сказал и помолчи, дай обдумать твои слова. Потом еще одно предложение, и снова помолчи. Главное, не оправдывайся, не спеши с ответом, не мямли. Ответил коротко, но емко, и молчи. Пусть тишина работает за тебя, понял?

– Понял.

– Не уверен, – издал смешок Караяннис. – Но ты умный, Сережа, так что разберешься. Все, бывай.

Подумав, я понял, что нужно еще поговорить с Наилем.

– Здорово, Наиль Русланович, – поприветствовал я.

– О, а я вам сам собирался звонить, Сергей Николаевич! – обрадовался он. – А вы по какому вопросу?

– Не в курсе, что там обо мне расспрашивали люди с Первого канала?

– Из «Люди говорят»? – уточнил Наиль.

– Угу. Пригласили завтра в программу, но мне нужно понимать, к чему готовиться.

– Понял, Сергей Николаевич, и это та причина, по которой я хотел с вами связаться. Да, от этой программы звонили в Девятую больницу. Где-то достали личные контакты и обзванивали всех подряд.

– Чего хотели? С кем говорили? Удалось выяснить?

– Подробностей у меня нет, но вроде будут обсуждать и суд, и петицию, которую в вашу защиту собирали, и сокращение. Но это ладно. Коллеги наши бывшие, сами понимаете, рады телевизионщикам удружить и много чего о вас наплели. Так что, если зовут, нужно идти, Сергей Николаевич. Если не пойдете, они соберут выпуск из того, что нарыли, и потом будем полгода отмываться.

Мы еще немного поговорили, обсудив дела по санаторию, после чего распрощались.

А я задумался. За стеной негромко работал чей-то телевизор, звучали студийный смех и бодрый неразборчивый голос ведущего, а я подумал, что завтра придет моя очередь встать по ту сторону экрана. Караяннис, конечно, прав, миллионы зрителей станут для меня щитом, но, с другой стороны, я сам превращусь в мишень.

Ладно, семь бед – один ответ.

И я перезвонил Кристине.

– Добрый вечер, Кристина, – сказал я. – Можете на меня рассчитывать, я приду. И да, вам повезло, что я в Москве. Иначе мог бы не успеть.

– А мы знали, что вы в Москве, – журчаще засмеялась она. – Замечательно, Сергей Николаевич! Запись начнется в двенадцать тридцать, будьте за полтора часа. Адрес я вам уже диктовала, сейчас пришлю имя редактора, который вас встретит.

После чего она бодро и явно с хорошим настроением со мной попрощалась.

А я подумал, что надо бы позвонить Марине Носик и предложить перенести поход в театр на «Ревизора», потому что с утра у меня Борька, а оттуда нужно со всех ног нестись в Останкино. После записи на ТВ нужно будет провести остаток времени с Сашкой.

А послезавтра, в воскресенье, я полечу назад в Казань.

И да, надо не забыть заглянуть к Алене Петровне, вдове моего друга Вадима и подруге моей Беллы.

С этими мыслями я отправился в душ, а спустя полчаса уже мирно похрапывал в постели.

Последней мыслью, когда засыпал, стало: «Завтра будет тяжелый день».

* * *

На следующий день, ранним субботним утром, я шел по пустому коридору, и мои шаги гулко разносились эхом. Институт словно вымер, да это и неудивительно: шел второй день конференции, и все находились на секционных заседаниях и круглых столах.

Где-то вдалеке послышались женские голоса, видимо, девочки готовили очередную кофе-паузу. Но мне туда не надо было, на этой конференции мне больше делать нечего. Я свернул к библиотеке, спустился вниз и попал в лабиринты полуподвальных коридоров. Поплутав там немного, вышел к знакомой двери – к кабинету Терновского. Обозначив свое присутствие вежливым стуком, я услышал его голос:

– Да, да, заходите.

Открыл дверь и заглянул в кабинет.

– Здравствуйте, Борис Альбертович, – сказал я.

– Здравствуй, Сергей, – отозвался Терновский и посмотрел на меня.

Воцарилась неловкая пауза. Извиняться или делать реверансы я совершенно не собирался. Очевидно, Терновский тоже. Поэтому мы смотрели друг на друга, и молчание затягивалось, это уже становилось почти неприличным, выходило за рамки любого вежливого разговора, но тем не менее никто не сдавался.

Наконец Терновский моргнул и указал мне рукой на стул напротив своего стола:

– Присаживайся.

Я кивнул и присел на стул, молча уставившись на Терновского.

– Хм… – протянул Борька, не зная, как начать разговор. И видно было, что он ожидал, что я первый заговорю, причем буду извиняться, но так как я молчал, пришлось ему выступать зачинщиком. По нему читалось, что он хочет наброситься на меня с обвинениями: почему я сбежал с конференции и почему так себя вел, но, памятуя мой флинт, и как Марусе все это пришлось разруливать, он поостерегся.

Поэтому Борька Терновский еще раз испытующе глянул на меня и сказал:

– Ты когда собираешься уезжать домой?

– Завтра, – ответил я. – Хочу в понедельник уже выйти на работу в Морках.

– Понятно, – чуть поморщившись, сказал он. – А как ты над диссертацией работать собираешься, если планируешь сидеть в этих своих Морках?

– Ну как, нормально буду, – пожал плечами я. – Материала у меня достаточно, интернет есть, выход в электронные библиотеки есть, я не вижу никаких проблем в этом плане.

– Я тоже в этом плане проблем не вижу, – прищурился Терновский. – Но ведь ты же собираешься, судя по твоей программе исследований, – он кивнул на мою изрядно потрепанную программу, которую в прошлый раз даже не посмотрел, а сейчас, судя по помятому виду этих листочков, долго и пристально изучал, – проводить экспериментальные исследования. Правильно?

– Правильно, – кивнул я.

– А как же ты будешь их проводить, если засядешь в этих своих Морках?

– Ну так и собираюсь: разделю пациентов на группы и буду начинать отрабатывать первый этап, – сказал я. – Начну с людей пожилого возраста, а затем…

– Подожди, подожди, – перебил меня Терновский. – Это я все прочитал и методику понимаю. Но ты смотри, что у тебя получается со схемой исследования. Вот ты возьмешь людей в Морках. Это республика Марий Эл, насколько я понимаю, я прогуглил: там примерно семьдесят пять процентов марийцев. Даже если посчитать, что ты возьмешь пятьдесят процентов группу марийцев и пятьдесят русских, все равно это получится притянутым за уши и твои выводы не будут достоверными. Потому что есть же еще татары, украинцы, чуваши, евреи и так далее…

– Согласен, – чуть задумавшись, кивнул я. – А что же тогда делать?

– Вот именно, – сказал Терновский. – Охват должен быть более широким. И обязательно нужно брать людей, проживающих в центральной части России, на юге, на севере, на востоке. Обязательно взять Арктику, обязательно Восточную Сибирь с резко континентальным климатом, Якутию, обязательно Дальний Восток, регионы с высоким климатическим риском – это или Иркутская область, или тот же Красноярский край. Также надо включить степную зону и отдельно горную местность, причем, сам понимаешь, горы Северного Кавказа и Полярный Урал дадут разный выхлоп. Для полного разнообразия было бы очень хорошо поработать в Казахстане. И только тогда, имея восемь-десять референтных групп в разных экологических зонах, мы сможем получить достоверные выводы о том, как это все влияет, – отчеканил Борька и строго посмотрел на меня: – Ты согласен?

– Согласен, – кивнул я. – Но…

– Но для этого… – опять перебил меня Терновский, – тебе надо будет мотаться туда-сюда в разные точки. Кроме того, еще мы должны определить, какие возрастные группы будут, и только тогда можно проводить там те же самые исследования.

– Я понял, Борис Альбертович, – сказал я. – Ваше замечание было абсолютно справедливым, я принимаю вашу рекомендацию и думаю, что так мы и сделаем. Только я сейчас не готов конкретно сказать, где именно будут эти группы. Например, в той же центральной области России лучше взять Ивановскую или Тверскую область?

– Я это прекрасно понимаю, – кивнул Терновский. – Поэтому ты сейчас возвращайся в эти свои… Норки…

– Не Норки, а Морки.

– Да хоть в Тегусигальпу, столицу Гондураса, – буркнул Борька. – Выбирай референтную группу и начинай на них проводить пилотный этап исследований. А заодно продумывай, какие еще надо брать регионы. Потом приедешь ко мне с первыми результатами, и обоснованием, почему именно тот или другой регион. И мы это все дело обсудим, а там тоже запустим исследования.

– Но я же не разорвусь на пять-шесть кусков, – задумчиво сказал я.

– На десять, – поправил меня Борька.

– Тем более на десять.

– Ничего. У меня достаточное количество аспирантов в разных уголках нашей необъятной Родины. Мы выберем тебе группы, а они будут на этих группах параллельно делать свои исследования. Ты только поставишь свое исследование, а они помогут тебе проконтролировать результаты.

– Интересно, но это ведь уже почти докторская получается, – ошеломленно почесал затылок я.

– Ну а почему бы и нет? – посмотрел на меня, прищурившись, Борька. – Да, мы делаем кандидатскую диссертацию. Но с тем, чтобы потом продолжить ее как докторскую. А ты что, думал, что тяп-ляп у меня что-то там сделаешь, а потом к Петрову-Чхве переметнешься?

Опачки! Я чуть не хрюкнул от смеха. Информация о нашем разговоре с Петровым-Чхве просочилась и уже дошла до ушей Борьки. Интересно, не сам ли Петров-Чхве ему это сообщил? Ведь тогда, кроме нас двоих, других свидетелей разговора не было. Этот вопрос тоже еще нужно было внимательно обдумать.

– И теперь ты понимаешь, что закрутил целую бучу, – сказал Терновский, резко перейдя от вопроса с моей диссертацией на вчерашние проблемы. – Ты знаешь, что Лысоткин, когда ты позорно сбежал с конференции… так вот Лысоткин с Михайленко напали на меня в кулуарах и орали так, что еле-еле нас растянули. – Борька посмотрел на меня немного обиженно и оскорбленно оттопырил губу, мол, гад такой, бросил руководителя на растерзание этим докторишкам.

– Я уверен, вы вполне можете отбиться от них обоих сразу, – пожал плечами я, так как прекрасно знал возможности своего бывшего ученика.

– Тебе бы все паясничать, – без тени усмешки сказал Борька и покачал головой. – А я сейчас говорю совершенно серьезно. Это все не просто так. Лысоткин очень мстительный тип, а Михайленко и подавно. Ты в курсе, что он мечтает стать попаданцем с гаремом? Страа-а-шный человек!

– Ужас, – содрогнулся я.

– Вот именно! – гордо кивнул Борька, словно в ужасе ситуации была его собственная заслуга. – Так что имей в виду, я тебе почему про эту диссертацию так серьезно говорю: она должна быть не на уровне кандидатской, а намного круче – на уровне очень годной докторской, потому что иначе они тебе защититься не дадут. Лысоткин так при всех мне и сказал, кстати. У нас вечером был небольшой банкет для профессорского состава, и мы после всего заехали в один ресторанчик, и вот он подвыпил и сказал, что лично тебя задавит. А ведь он входит в спецсовет, так что ты очень неправильно поступил.

– Я поступил правильно, – не согласился я. – Задавит – значит, задавит.

– Серега, – нахмурился Терновский, перебив меня. – У Лысоткина большая коалиция его верных соратников, и, если он каждого попросит лично, они все скопом тебя так прокатят, что не защитишься никогда.

– Ну, здесь есть два варианта, – развел руками я. – Или защищаться в другом спецсовете…

– Сережа, ты не понимаешь. Лучше в своем спецсовете, когда свой родной спецсовет, больше шансов защититься. Ты посмотри на того же Ильясова: сколько он по чужим спецсоветам мыкается, и у него до сих пор ни один аспирант не защитился. А все почему? Потому что идет на стык наук. У нас наш спецсовет такие работы не пропускает. Поэтому он идет к чужим, а те обязательно прокатывают. Ты же сам понимаешь, что в любом спецсовете должен быть процент диссертаций, которые отклонили, и, как правило, выбирают в этот процент чужих. Или же там такие требования к этой диссертации, что под микроскопом ее рассматривают.

– Пусть рассматривают, – отмахнулся я. – Но я вам скажу так, Борис Альбертович: наше дело правое, это работа академика Епиходова, и не надо всякой швали отбирать его результаты. Это только его результаты! В конце концов, они принадлежат его научной школе, вам, Марусе, мне, но не Лысоткину и не Михайленко. И я буду на этом стоять до конца.

– Так-то оно так, – почесал затылок Терновский и устало вздохнул. – Но поверь, потом такие будут проблемы, что мама не горюй.

– Ничего, и не такое проходили, – отмахнулся я.

Мы еще немного поговорили, я распрощался, получил еще несколько наставлений от Терновского и отбыл восвояси.

То есть это он так подумал, что восвояси, а я отправился в Останкино.