Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Зал загудел. Мое сердце пропустило удар, и Система отметила скачок кортизола.
Но Голицын еще не закончил.
– И это не единственный документ, который нам удалось получить, – радушно сказал он с улыбкой доброго дядюшки и кивнул оператору.
На экране появился второй лист, отсканированный криво, с неровными строчками и подписями вразнобой. Коллективное обращение жильцов моего дома. Шум, регулярные пьянки, драки, мусор на лестничной площадке. Та самая петиция, которую инициировали Ахметовы и, по словам моей соседки Аллы Викторовны, подписали почти все квартиры в подъезде, кроме двух–трех, и положили на стол участкового Гайнутдинова. Вряд ли ей дали ход, да и с соседями я наладил отношения после этого, но вот, пожалуйста, копия той самой петиции в эфире Первого канала.
– Соседи просили вас выселить, Сергей Николаевич, – произнес ровным голосом Голицын. – Коллеги просили руководство принять меры… видимо, отстранить от работы. Сергей Николаевич, получается, от вас все хотели избавиться?
Парень в заднем ряду, который кричал «жги» и «герой», молчал. Женщина в сиреневой кофте устало качала головой, потому что разочаровалась, и лично во мне тоже. Кто-то слева зашептал «вот тебе и герой», и шепот пополз по трибунам.
– А ведь тому есть простое объяснение, – с интонациями Дроздова в программе «В мире животных» сообщила Таисия. – Алкоголизм.
Я не спешил что-то говорить. Суд, ладно, публичная информация. Наташа – больно, но предсказуемо. А вот две петиции, об одной из которых я сам узнал минуту назад, – это уже совсем другое. Кто-то готовил этот эфир очень тщательно. Как будто целью было уничтожить человека по имени Сергей Николаевич Епиходов.
Голицын дал паузе повиснуть, буквально на пару секунд. Потом повернулся к камере и жизнерадостно объявил:
– Через минуту в нашей студии появится человек, который знал Сергея Николаевича в совсем другой жизни! Не переключайтесь.
Рекламная пауза длилась не больше минуты. Промокнув мне лоб салфеткой, гримерша исчезла, а я откинулся в кресле, пользуясь тем, что камеры погасли. Наезды Милославской, Соколовского и Ротт, Наташа и петиции – все это навалилось одно за другим, резко, утомительно, и я еще не успел собраться, когда в динамике прозвучал обратный отсчет.
– Эфир!
Голицын с широкой улыбкой развернулся к камере.
– Мы продолжаем. И, как я обещал, в нашей студии человек, который знал Сергея Николаевича задолго до его переезда в Морки. Встречайте!
Из-за кулис вышел коренастый мужик с круглым детским лицом, и мне понадобилась секунда, чтобы его узнать, а потом еще одна, чтобы поверить своим глазам. «Твою мать, – мысленно выругался я. – Тебя только здесь не хватало!»
Это был Костян, Серегин собутыльник, которого я своими руками спустил с лестницы вместе с двумя проститутками. Причем было заметно, что в его жизни это, пожалуй, самое главное событие – Костян напялил коричневый явно парадный костюм, белую рубашку, галстук и выглядел как человек, которому можно доверять. Видимо, еще и гримеры хорошо поработали, но, когда он ухмыльнулся в камеру, блеснули желтые от никотина зубы, и никакой гример тут уже не помог бы.
Когда он плюхнулся в кресло рядом с ведуньей Агафьей, та чуть отодвинулась, скорее всего, бессознательно. По модулю я видел то, что и без того было написано на его лице: звездный час, желание провозить меня мордой по асфальту за то унижение на лестнице, и надежда прославиться, а за развязной улыбкой пряталась заученная и отрепетированная бравада. Его явно натаскали, причем натаскивали долго и тщательно.
– Константин, расскажите, каким вы знали Сергея Николаевича? – попросила его Таисия Милославская.
Развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, Костян оскалился. Его хриплый голос разнесся по студии:
– Ну, скажу, как есть. Серега был нормальный мужик. Когда пил. А пил он так, что три цистерны не хватило бы его напоить.
В зале кто-то хмыкнул, кто-то присвистнул. Женщина в сиреневой кофте прижала ладонь к губам и укоризненно покачала головой.
– Был такой случай, – продолжил Костян, явно войдя во вкус. – Серега совсем плохой лежал, ну прям все, думал я, капец мужику. Вызвал скорую, стою, жду. Приехали, откачали. А у него на столе деньги лежали, последние, между прочим. Ну я и взял на опохмел. А че такого-то? Он без сознания, а мне надо. Так этот гад, когда оклемался, потребовал бабки назад! А того, что я ему жизнь спас, даже не запомнил!
Он выдал это с подкупающей простотой, и по залу прокатилась волна брезгливого любопытства, зрители привстали и вытянули шеи.
Костян не стал дожидаться следующего вопроса.
– А еще вот как было. – Он громко хохотнул и поскреб затылок. – Серега ж как накидается, так его на продажную любовь тянет. Но сам он того, стеснялся, короч. Ну и я к нему в квартиру девочек водил. Ну, этих, которые нетяжелого поведения. Я-то ладно, у меня жена, а Сереге нужно было как-то пар спускать, вот я для него и водил. И что вы думаете? Никакой благодарности! Еще и шантажировал меня, падла, что моей жене все расскажет! А я вот сейчас специально на всю страну скажу! Алька, слышишь? Это Серега все!
Он развел руками.
– В общем, весело было.
Какая-то женщина выдала:
– Господи, какой кошмар! – И демонстративно прикрыла уши.
Кто-то в заднем ряду давился смехом, а Соколовский морщился и смотрел в потолок. Ведунья Агафья смотрела на Костяна, открыв рот.
– Константин, – перехватил нить истории Голицын, – а что там за история с неким Михалычем?
Я замер, потому что Михалыч был той частью истории, которую я собирался оставить за кадром.
– Михалыч? – Костян поскреб затылок. – Так это у нас в Казани авторитетный человек. Ну, Серега у него в притоне в карты проигрывался. Конкретно так проигрывался. Должен был ему, и немало. А к Сереге его ребята приходили, бабки трясли. – Он резко, ухарским жестом, шлепнул ладонью по подлокотнику, и Агафья рядом с ним вздрогнула. – Серьезные ребята, Серега их ужас как боялся и был готов на коленях ползать, лишь бы они его не прибили.
Про долг и про карты он, в общем-то, не соврал, и это было хуже всего, потому что долг давно погашен, а Михалыч стал союзником, но объяснять это в прямом эфире означало вытащить на камеру человека, которого я не собирался подставлять.
Поймав мой взгляд, Костян секунду держал его, а потом отвел глаза и уставился в пол.
Монитор за спиной Голицына мигнул. На экране появилась инфографика, показывающая всю глубину падения Сереги, которую дополнили иконки проституток и карт.
– Что же, давайте подведем итог. – Сложив руки на столе, Голицын обвел зал спокойным взглядом. – Итак, что мы сегодня узнали? Суд Епиходов как бы выиграл, но из клиники ушел. Невеста его погибла, и в целом там довольно мутная история с ее смертью. К примеру, где был сам Сергей, когда Наталья приехала в его же больницу?
– Пил Епиходов так, что коллеги мечтали, чтобы его уволили, – с готовностью подхватила Таисия, – а соседи требовали выселить неблагополучного жильца. Карточные долги, проститутки, собутыльники. И после всего этого наш герой якобы по велению сердца и ради аспирантуры, о которой речь еще впереди, спешно покидает Казань и переезжает на такси, как он сам нам признался, в Морки.
Телеведущая повернулась ко мне, и красный огонек камеры послушно вернулся на место, туда, где я сидел.
– Сергей Николаевич, может быть, ваш отъезд в Морки никакой не подвиг? Может, это единственное место, куда вас еще брали?
Профессор Соколовский одобрительно кивнул и приосанился, расправив плечи. Камера, взяв мое лицо, переключилась на него.
– А я с самого начала обращал на это ваше внимание, – сказал Соколовский и поднял указательный палец, чтобы зал точно понял, кто тут первым заметил. – Когда врач едет из профессии в глушь, где ни томографа, ни нормальной бригады, – это, простите, бегство. Давайте уже называть вещи своими именами в конце концов!
Агафья прижала руку к сердцу и вклинилась:
– Господи, да какой из него лекарь, когда у самого душа горит! Я же вижу, прямо отсюда вижу, больной он, больнее всех своих больных! Диавол в него вселился, это же сразу видно! Я таких насквозь вижу!
Зал перешел на крик. Голоса наползали друг на друга:
– Позор! – выкрикнул мужчина с галерки, привстав с места.
– Алкаш! – подхватила женщина в сиреневой кофте и хлопнула себя по коленям.
– Гнать его! – крикнул кто-то слева, я даже не разглядел кто.
– А моркинские бабушки-то не знали, кого пригрели! – заорала пожилая женщина во втором ряду и ткнула пальцем в мою сторону.
Кто-то хлопал, кто-то свистел. Надпись «Доктор, за которого встала вся деревня» по-прежнему светилась на мониторе и теперь читалась совсем иначе.
Я сидел в кресле и чувствовал, как все вокруг меня сжимается. От профессиональной критики через Наташу к Костяну и долгам, и каждый следующий удар был точнее предыдущего. Двадцать два несчастья Сереги Епиходова. Впрочем, может, именно так оно и выглядело для любого, кто смотрел на мою биографию снаружи.
Голицын поднял руку, и крики начали постепенно стихать.
– Через минуту мы выйдем на видеосвязь с Казанью. Это будет коллега Сергея Николаевича. Не переключайтесь.
Глава 15
Экран за спиной ведущих резко мигнул, и вместо сводной таблицы с хронологией падения Сереги появилось окно видеосвязи – темный прямоугольник с размытым силуэтом на фоне белой стены. Подпись внизу гласила: «Казань, коллега С. Н. Епиходова, имя скрыто по просьбе участника».
Голицын с готовностью развернулся к экрану, привычно изобразив уважительную серьезность, дежурную для прямых включений.
– Добрый день! – радушно сказал он в экран. – Вы в эфире. Расскажите нашим зрителям: вы работали с Сергеем Николаевичем?
Силуэт чуть двинулся, по всей вероятности, кивнув, и заговорил измененным, механическим, но все равно узнаваемым баритоном. Обработка убрала тембр, однако интонации остались, и я почти сразу понял, что слышал этот голос раньше, вот только никак не мог вспомнить, кому именно он принадлежит.
– С Епиходовым я работал в одном отделении, – сказал силуэт. – Положа руку на сердце можно сказать, что он был неплохим хирургом, но именно что был. Был до того, как начал пить по-черному. После этого…
Он замялся, и Голицын его подбодрил:
– Говорите, как есть, какой бы горькой ни была правда.
– В общем, я бы никогда не положил на его стол своего родственника, да и коллеги мои тоже не стали бы… – и продолжил объяснять почему.
Женщина в сиреневой кофте, которую мне было лучше всего видно, медленно покачала головой и поджала губы, а мужчина за ней сложил руки на груди и нахмурился.
А мне было нечего возразить, потому что этот человек, чье имя я запамятовал, прав. Я бы и сам не доверил ничью жизнь тому Сереге. Но и сидеть, отмалчиваясь, тоже нельзя, потому что теперь уже мое имя, моя репутация и планы на будущее зависели от того, к какому в итоге мнению придут зрители.
Голицын открыл рот, видимо, собираясь подвести итог, но не успел. В зале, ряда с четвертого, с грохотом откинулось сиденье, и над трибуной поднялся здоровый мужчина лет пятидесяти с перекошенным от ненависти лицом.
– Из-за таких уродов-врачей я потерял дочь!!! – заорал он на весь зал.
Перемахнув через колени соседей, он бросился к сцене. Охранники стояли в двух шагах от моего кресла, но мужчина оказался быстрее.
С каким-то невнятным ревом он добежал до меня и замахнулся. Я замешкался, вчитываясь в показания эмпатического модуля, понял, что мужик нагло врет, просто орет и отрепетировано делает то, что ему сказали, и в это время тяжелый кулак прилетел справа. Моя скула взорвалась острой болью, голова мотнулась влево, и на секунду софиты смешались с лицами зрителей.
Вторым ударом, уже другой рукой, он, видимо, хотел выбить мне зубы или сломать челюсть, но добился только разбитой губы, удар прошел вскользь.
В следующее мгновение охрана навалилась на него и рванула назад, а студия взревела.
Вокруг царил полный бардак. В первом ряду кто-то вскочил, завизжал, и тут же был усажен обратно, камеры дергались, красные огоньки перескакивали с точки на точку, и ни один оператор, похоже, не знал, что нужно снимать. Женщина в сиреневой кофте прижала ладони к щекам и верещала, парень в заднем ряду снимал происходящее на телефон, а рядом кто-то орал «охрану!», хотя та уже держала мужчину за обе руки.
Мне хватило этого времени, чтобы стереть кровь с нижней губы тыльной стороной ладони и изучить данные Системы о полученном уроне.
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 36.9 C, ЧСС 132, АД 148/92, ЧДД 24.
Обнаружены новые аномалии:
– Ссадина на скуловой кости, гематома мягких тканей без повреждения костной структуры.
– Рассечение нижней губы по внутренней стороне, длина около 8 мм.
– Острый адреналиновый выброс, активация симпатоадреналовой системы.
– Компенсаторная гипервентиляция.
Ничего страшного. Отделался легким испугом, как написали бы в газете времен Остапа Бендера.
Тем временем охранники уже тащили атаковавшего меня мужика к выходу. Ну да, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. А то, что это просто нанятый актер… Черт, да за такое я ведь могу на него и заявление написать – потому что никакой погибшей дочери у него, скорее всего, нет и не было, а нападение было в прямом эфире на федеральном канале.
Но актер был хорош. Сейчас он не сопротивлялся и делал вид, что обмяк между охранниками. Вроде как налетел на меня в состоянии аффекта, и удар выпустил из него все, что еще оставалось. На экране его показали крупным планом, и вся страна увидела, что у мужика ходили желваки и мелко тряслись руки и губы. И теперь все, кроме редактора программы, уверены, что именно из-за такого негодяя и алкаша, как Сергей Епиходов, этот убитый горем мужчина потерял дочь.
Что ж, раз так, придется играть по их правилам. А тут, похоже, не было никаких ограничений. Они даже ради эффектности не привели ко мне врача, и я так и остался сидеть с застывающей кровью на лице и саднящей скулой. А ведь что-то холодное и обеззараживающее сейчас бы не помешало. Да что там говорить, они просто обязаны были оказать первую помощь.
– Мне очень жаль вашу дочь… – негромко, но отчетливо, заговорил я.
Меня услышала вся студия, и все разом замерли. Женщина в сиреневом опустила ладони и уставилась на меня, а парень в заднем ряду медленно опустил телефон. Эти двое стали для меня прям индикаторами общего настроения публики.
На экране появилось мое разбитое лицо, и зрители увидели, как по подбородку ползет багровая струйка крови. В зале кто-то тихо ахнул.
– … если, конечно, она у вас действительно была, – заговорил я громче, и мужик вздрогнул. – И вдвойне жаль, если есть на самом деле. Ведь тогда это значит, что она сейчас видит, как ее отец-лжец на всю страну объявил, что ее потерял.
– Что вы несете, Сергей Николаевич? – удивился Голицын.
Что я несу? Что ж, раз так, пора играть в открытую.
– Подождите, – приказным тоном сказал я, и охранники, не дотащившие нападавшего до прохода метра три, в растерянности остановились. – Не уводите его пока, пожалуйста.
В студии стало заметно тише. Кто-то еще шептался на галерке, однако первые два ряда замерли. Голицын повернулся ко мне и бросил быстрый взгляд куда-то за камеры, на редактора, наверное. Видимо, в сценарии выпуска не было пункта «жертва просит вернуть агрессора».
– Сергей Николаевич, я понимаю ваши чувства, но, может, для вашей же безопасности… – невнятно начал он.
– Андрей Валерьевич, я справлюсь, – перебил я. – Всего один вопрос, можно?
Еще бы он не кивнул. Отказать избитому гостю на глазах у аудитории было бы совсем уж некрасиво, и Голицын это, конечно, понимал.
Я поднялся с кресла, повернулся к мужику, которого охранники все еще держали за обе руки, и заговорил:
– Простите, вы сказали, что из-за таких врачей, как я, потеряли дочь. Мне жаль, правда жаль. Но вот что мне категорически непонятно… – Подняв руку, я осторожно коснулся скулы кончиками пальцев. – Человек в состоянии аффекта бьет как попало. Хватает за грудки, толкает, молотит и колотит, пока не спустит пар. Любой специалист это подтвердит. А вы ударили меня всего два раза, прицельно, в скулу и в челюсть, будто на тренировке. И при этом… – Я чуть повысил голос, потому что в задних рядах отчетливо зашушукались. – При этом вы мужчина крупный. По идее, от пары ваших ударов в полную силу я был бы в нокауте, но у меня всего лишь небольшая ссадина и разбитая губа. Даже ни один зуб не шатается. Либо вы бьете на удивление слабо, как девчонка, либо старались ударить вполсилы и аккуратно, потому что задача у вас была не покалечить, а сделать яркую картинку для этого шоу.
Женщина в сиреневой кофте медленно перевела взгляд с меня на него и обратно. Судя по всему, до нее и остальных зрителей начало доходить.
– И последнее, – сказал я. – Как звали вашу дочь?
Вот тут, собственно, все и посыпалось. Мужик молчал, пожалуй, добрых секунд десять, прежде чем ответить. А ведь имя собственного ребенка, тем более трагически потерянного, человек произносит не задумываясь, хоть среди ночи его разбуди. Это я знал наверняка, потому что столько раз спрашивал родственников в приемном покое, и ни разу за всю мою практику ни мать, ни отец не запинались на имени своего ребенка.
– Л-лена, – выдавил он наконец.
– Елена, – повторил я. – А фамилия?
Снова молчание, на этот раз еще дольше. Этого, впрочем, и следовало ожидать. Голицын шевельнулся в кресле, явно собираясь перехватить эфир, но я его опередил:
– В каком городе? Какая больница? Когда это случилось?
– Вы не имеете права меня допрашивать, – огрызнулся мужик, и в ту же секунду с него слетело все показное горе. Только что он, казалось бы, изображал убитого горем отца, а теперь зло ощетинился.
Эмпатический модуль наглядно демонстрировал, как он паникует и лихорадочно думает, как извернуться, и в этот момент я понял, что актер даже не женат и никогда не был, а дети у него если и есть, то только внебрачные, о которых он даже не знает.
– Так я и не допрашиваю, – пожал я плечами, – просто задал самые простые вопросы. Имя и фамилия вашей погибшей дочери, город и больница, где это произошло. Любой отец ответил бы на них не задумываясь. Не гадайте, зачем я спрашиваю. Просто раз уж вам выпал шанс попасть в эту прекрасную программу, почему бы всей стране не назвать конкретные имена врачей, виновных в смерти вашей дочери?
Зал молчал. Тишина сгущалась. Красный огонек камеры горел прямо на нем, я видел его краем глаза, и вся страна, наверное, наблюдала сейчас, как этот человек мнется, краснеет, обильно потеет, и не может назвать фамилию якобы погибшей дочери. На лице его, в сущности, читалось единственное желание – оказаться где угодно, только не здесь.
Женщина в сиреневом покачала головой, но в этот раз не мне, а ему, а Голицын, по всей вероятности, наконец справился с растерянностью и включил ведущего:
– Друзья, ситуация неоднозначная, и мы, конечно, все выясним, – успокаивающе произнес он, как затыкают дыры в прямом эфире. – Охрана, пожалуйста, проводите товарища за пределы студии. А вам, Сергей Николаевич, я обещаю, что мы обязательно во всем разберемся. И узнаем имена тех врачей!
– Разберетесь, – согласился я. – Обязательно разберетесь, когда выясните, кто этого клоуна сюда привел и кто ему за это заплатил.
Студия загудела, а Андрей Голицын открыл рот и закрыл, словно выброшенная на берег рыба, но так ничего и не сказав. Таисия Милославская хмурилась, морщила лоб, и с кем-то ожесточенно перешептывалась через микрофон в ухе.
После этого некоторое время было очень тихо. Я понимал, что этот момент, скорее всего, вырежут, потому что сейчас даже Таисия Милославская выглядела жалкой и растерянной.
Наконец Андрей Голицын набрал воздуха, явно собираясь что-то сказать, но вдруг с дальнего кресла полукруга поднялась рука.
Голицын заметил ее и яростно закивал.
– Прошу вас, – вкрадчиво сказал телеведущий. – Представьтесь, пожалуйста.
Человек встал, застегнул пиджак на одну пуговицу и слегка наклонил голову в сторону камеры. Он был невысок, с аккуратными черными усами и гладко выбритыми, до синевы, щеками. До этого момента я его не видел.
– Меня зовут Джафаров Расул Арифович, я адвокат, – представился он хорошо поставленным голосом. – Представляю интересы Харитонова Ростислава Ивановича, заведующего хирургическим отделением казанской городской клинической больницы №9, в которой до недавнего времени работал Сергей Николаевич. А также интересы ряда других лиц, пострадавших, как мы полагаем, от его действий.
Ряда других лиц? И кто эти «другие лица»? И почему Джафаров произнес это так, словно за его словами скрывается что-то, что окончательно похоронит мою репутацию? Мысль мелькнула где-то на периферии сознания и тут же ушла, потому что Джафаров уже продолжал.
– Позвольте изложить хронологию, – чуть рисуясь, сказал он. – По врачебной халатности господина Епиходова скончались три пациента, которые при иных обстоятельствах могли бы сейчас вместе с нами смотреть эту программу. Их родственники подали гражданский иск, и суд назначил компенсацию в размере девяти миллионов рублей – по три миллиона на каждую семью. Это судебное решение. Но за считаные дни до этого господин Епиходов Сергей Николаевич обвинялся в том, что провел сложнейшую операцию пациентке Хусаиновой, находясь, по имеющимся данным, в состоянии алкогольного опьянения и с грубым нарушением санитарно-эпидемиологического режима. Была созвана внеплановая врачебная комиссия.
Он практически не искажал факты, просто перечисляя в куче и реальные прегрешения Сереги, и мои мнимые, и хуже всего, что это был крайне действенный и яркий прием. Возьми много фактов, подмешай туда немного нужной тебе лжи – и в большинстве случаев тебе поверят во всем.
Продолжая слушать, как соловьем разливается адвокат, я посмотрел на телеведущих. Красавица Таисия Милославская изображала ужас от всего, что слышит, а Андрей Голицын импозантно стоял, как Ленин перед ходоками, с лукавой улыбкой, и перебивать явно не собирался, потому что Джафаров делал за него всю работу.
– После увольнения, – между тем продолжил Джафаров, – Сергей Николаевич уехал в населенный пункт, где отсутствует лицензированное медицинское учреждение, и занимался хирургической практикой в условиях, не отвечающих ни одному действующему стандарту. При этом он нигде не проходил переаттестацию и не подтверждал профессиональную пригодность после зафиксированного алкоголизма.
Зал слушал, затаив дыхание, и в этой оглушительной тишине я услышал, как кто-то тихо высморкался в платок.
Даже ведунья Агафья замерла с приоткрытым ртом, явно расстроенная тем, что в одном отдельно взятом Епиходове уместились и «Боженька, который вел руку с херувимами», и «диавол с бесами».
Тем временем Джафаров закончил рассказывать обо всем, чем с ним щедро поделились Харитонов и, подозреваю, незабвенный няшный пупсик Соломон Абрамович Рубинштейн, и повернулся к Голицыну.
– Я полагаю, зрители вправе знать, что героизм моего подзащитного Харитонова, уволившего опасного сотрудника, был подменен героизмом самого сотрудника. Вопрос не в том, спас ли Епиходов кого-то в деревне, что еще требуется доказать и расследовать, а в том, сколько людей он погубил и мог бы еще погубить, если бы не самоотверженные действия Харитонова Ростислава Ивановича, который ценой собственной репутации остановил беспредел, и против которого господин Епиходов развернул в сети полномасштабную дискредитирующую и, я бы даже сказал, хейтерскую кампанию. В том числе собирая подписи под некой фейковой петицией, которую довольно быстро, обнаружив ботов и накрутки, удалила администрация площадки.
– Какой кошмар! – громко прошептала Таисия Милославская, когда он замолчал, и посмотрела на Джафарова влюбленными глазами.
– У меня все, – с чувством хорошо отработанного гонорара сказал Джафаров, едва заметно улыбнулся и сел на место.
Голицын принял подачу, выпрямился и обвел зал взглядом, собирая внимание.
– Давайте подытожим, – вкрадчиво произнес телеведущий. – Перед нами, уважаемые зрители, хирург без действующей аттестации, за которым тянется целая цепочка обвинений: алкоголик, на которого коллеги подписали петицию, должник с неоплаченными кредитами, которые вдруг внезапно уже безработный господин Епиходов оплатил. Так называемый героический сельский доктор оказался человеком, уволенным из собственной клиники и потерявшим невесту и нерожденного сына при невыясненных и крайне странных обстоятельствах. И вот сегодня, в прямом эфире, коллеги публично отказались ему доверять, а отец, потерявший ребенка из-за врачебной ошибки, не выдержал и набил ему…
В этот момент студия недовольно загудела, и Голицын запнулся и стушевался, после чего откашлялся:
– Кхе-кхе, в общем, не сдержался человек, убитый горем, и все мы его, безусловно, можем понять. А то, в чем его обвинил господин Епиходов, еще нужно доказать!
Профессор Соколовский с довольной усмешкой согласно кивал в такт словам Голицына. Ведунья Агафья сидела, поджав губы, с таким ненавидящим лицом, словно я лично подмешал ей в травы прокисшего птичьего помета. Ну, или не знаю, что еще я мог сделать, что она внезапно так сильно стала меня ненавидеть, о чем мне достоверно сообщил эмпатический модуль. Моя коллега, хирург Дарья Ротт, смотрела в пол – она, готовая высказаться в мою защиту, думала, что сейчас любое ее слово используют против меня. Да и ей потом не поздоровится.
Таисия посмотрела на меня, а вместе с ней и вся студия.
– Сергей Николаевич, – обратилась ко мне телеведущая. – Может, вы не тот герой?
Я поднял на нее глаза, понимая, что сейчас, по их сценарию, накал страстей доведен до предела, и пришло мое время оправдываться. Кровь на подбородке подсохла, стягивая кожу, и скула отдавала тупой болью при каждом движении челюсти.
В студии стало совсем тихо, но сразу отвечать не пришлось, потому что красный огонек на ближайшей камере погас, и студия разом выдохнула.
Из режиссерской закричали «три двадцать, пауза!», Голицын сдернул наушник и тут же повернулся к продюсеру, который вырос рядом с планшетом, а ко мне уже бежала помощница в черной футболке с антисептиком, пачкой влажных салфеток в одной руке и ледяной бутылкой воды в другой.
Я взял бутылку и приложил к скуле, а помощница начала аккуратно стирать кровь.
– Врач нужен? – тихо спросила помощница.
– Нет, – ответил я, потому что ссадина на скуловой кости и рассеченная губа не тянули даже на дежурный осмотр. Адреналин пока притуплял боль, и она воспринималась скорее, как давление.
Я медленно всмотрелся в лица ведущих и оппонентов, считал все показания эмпатического модуля и спокойно и методично начал выстраивать в голове план своей защиты. А глянув на Соколовского, не смог сдержать ухмылки – в отношении его для меня лучшей защитой станет нападение.
Но все по порядку, сначала отбиться от…
И тут со зрительских рядов коротко вскрикнули.
