Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 4
Ирина явно рассчитывала, что я предложу ее проводить, довезти до дома или что-то в таком духе – эмпатический модуль считывал подавленное желание, и дело было, скорее всего, в том, что ей всегда нравились умные мужчины. А я, смею надеяться, показал себя этим вечером отнюдь не глупцом. Но навязываться не стал, хоть и мог бы вытащить из нее больше информации. Играл вдолгую: моя сдержанность и равнодушие к ее женским прелестям только пробудит в Ирине еще больший интерес.
К тому же мне не терпелось поговорить с сыном, и первое, что я сделал, когда захлопнул за Ириной дверь такси, – позвонил ему.
– Слушаю, – хмуро буркнул тот, и я узнал в этом всего моего Сашку.
– Привет, Александр, – сказал я. – Это Сергей.
– А, Сергей. – Голос его чуть потеплел. – Что ты хотел? Есть новости?
Сашка всегда был категоричен.
– Да, есть. Мы же договорились, что я расскажу, как прошла встреча с адвокатом.
– Ты с ним уже встретился? – удивился и обрадовался Сашка.
– Да, вот только расстались. В общем, есть новости.
– Ну так отлично! Рассказывай! – потребовал он.
– Это не телефонный разговор, – сдерживая улыбку, сказал я. Уж больно хотелось снова его увидеть. И мои надежды оправдались.
– Тогда надо встретиться! – решительно заявил Сашка. – Завтра я занят, давай сегодня. Ты можешь прямо сейчас?
– Могу, – отозвался я. – А где?
Сашка задумался, потом предложил:
– На Патриках есть неплохой паб, называется «Дубовая бочка». Давай там? Когда ты сможешь?
Прикинув расстояние, пробки и то, что придется поискать паб, о котором впервые слышал, я взял с запасом:
– Давай через час?
– Добро, – сказал Сашка. – Я тогда бронирую. Увидимся там, Сергей.
И мы распрощались.
В такси я размышляя о том, что сегодня у меня какой-то день объедаловки: все время жру, жру, жру – то с Караяннисом, то с Ириной, теперь вот с Сашкой.
Но встретиться нам было надо. Даже не столько потому, что я хотел рассказать о разговоре с Караяннисом, сколько потому, что мне просто требовалось пообщаться с сыном. Как же я по нему соскучился! Какую тяжесть я носил все это время в душе – и тут такая возможность. Да, он не знает, что я его отец, но мне нужно знать, какое у него настроение, как дела. А еще я надеялся с ним подружиться, чтобы вовремя подсказывать и удерживать от ошибок. Это моя самая главная цель – помочь ему и Марусе. Все остальное не имеет такого значения, даже моя вторая жизнь… По крайней мере, так я думал и чувствовал сейчас.
В дороге начал засыпать, но только провалился в сон, как меня разбудил звонок.
– Алло, – машинально бросил я, даже не взглянув, кто звонит.
– Серега! – возмущенно воскликнул смутно знакомый голос. – Ты где там пропал? Обещал на полтора часа только, а сам сгинул.
– А кто это? – потирая заспанные глаза, не понял я.
– Ну как кто? Леха это! Аспирант Ильясова.
– А, Леха, – протянул я, сдержав мучительный стон: черт, после встречи с Ириной у меня из головы совсем вылетело, что я обещал этому рыжему Лехе и ушастому Елисею сегодня проставиться.
И что же делать? Рвать контакты, которые еще даже не завязались, глупо. С другой стороны, я должен встретиться с Сашкой.
– Секунду, – сказал я. – У меня тут еще один звонок, на другой линии. Повиси, пожалуйста. Я быстро.
А сам задумался, взяв секундную паузу. Итак, рвать с пацанами никак нельзя, и вместе с тем надо обязательно пообщаться с Сашкой. А что, если я совмещу приятное с полезным? Для Сашки я совершенно чужой человек, якобы ученик его отца, который активно лезет в его семью. И видно, что настроен он ко мне не слишком дружелюбно. Поэтому, если будет небольшая массовка, общение пойдет проще. В нашем возрасте знакомства проходят пластично, а пара пропущенных рюмок стирает любые границы. К тому же, может, получится в компании что-то выведать. Ну а если не срастется, то не срастется. Тогда мы с Сашкой просто перейдем за другой столик, будем сидеть вдвоем и пообщаемся сколько надо.
– Алло, Леха, ты меня слышишь? – Я опять вернулся к телефону.
– Да, че-то ты надолго пропал.
– Да руководитель звонил, заколебал уже, – выкрутился я. – Слушай, а вы где с Елисеем сейчас?
– Да мы тут, у меня на квартире зависаем. У нас была поллитровочка одна, мы ее приговорили, а сейчас включили комп и рубимся в танчики. Но уже надоело. Ждем тебя, ждем, а тебя все нет и нет. Ты же обещал проставиться?
– Раз обещал, значит, проставлюсь, – хмыкнул я и, судя по возгласу Лехи, сильно его обрадовал. – Значит так, квасить на квартире с танчиками скучно и неинтересно, поэтому сделаем так. Сейчас скину тебе адрес, и дуйте с Елисеем туда. Но я буду не один, с одним товарищем.
– О! Вот это нормально! – Я услышал, как они с лопоухим дали друг другу «пять». – Ща выезжаем!
– Ну добро тогда, до встречи.
Скинув адрес, я отключился, причем рот сам по себе растянулся в улыбке от уха до уха в предвкушении. Ну, сейчас загудим! Правда, классная же компания подбирается!
Нет, я не собирался напиваться до изумления или в дрова, но немного расслабиться, прийти в себя среди молодых аспирантов, людей моего круга – почему нет? Заодно у меня будет возможность порасспросить Елисея про Лысоткина. А кроме того, пообщаться с Сашкой, не выдавая того, чего мне не хотелось бы ему пока раскрывать.
Улыбнувшись этим мыслям, я окончательно проснулся, и в этот момент такси остановилось возле паба «Дубовая бочка».
Расплатившись, я вышел из машины и толкнул тяжелую дверь.
Внутри было шумно и тепло. На большом экране над барной стойкой шел хоккей, и уфимский «Салават Юлаев» летел казанскому «Ак Барсу» пять–два, судя по счету в углу экрана. Массивные деревянные столы стояли вдоль стен, на каждом лежала картонная табличка с меню на крафтовой бумаге. Народу в поздний вечер вторника тут собралось немного: пара компаний ближе к бару и одинокий мужик с ноутбуком у окна.
Сашку я увидел сразу. Он сидел в дальнем углу, привалившись спиной к стене, и хмуро смотрел в бокал с темным пивом, будто надеялся вычитать там что-то полезное.
– Привет, – сказал я, садясь напротив.
– Привет, – буркнул он, не поднимая головы.
Потом все-таки посмотрел на меня, и я увидел знакомый настороженный взгляд больших темных глаз, доставшихся ему от Беллы.
– Ну? Что адвокат? – спросил он.
Подумав, говорить ли о том, что меня-академика, скорее всего, «умерли», я не стал. Но не стал скрывать ничего о патентах, о подсуетившимся Михайленко и ликующем Лысоткине и добил ошарашенного Сашку просьбой Ирины отдать записи меня-академика якобы для музея.
– Это дрянь скорее удавится, чем сделает что-то просто так, – угрюмо проговорил Сашка и нервно побарабанил по столу.
– Согласен. Те деньги, что я отдал вам с Марусей… Она же на них тоже претендует, но я сказал, что их нет.
– Вот же… гулящая женщина! Самка собаки! – выругался Сашка, в чем я его горячо поддержал.
Пока мы разговаривали, он поинтересовался, какое пиво предпочитаю, я пожал плечами, потому что после сорока перешел на вино, пиво пил очень редко и слабо разбирался в его сортах, а Сашка подозвал официантку и заказал мне светлое и гренки с чесночным маслом, а себе попросил еще бокал темного и сырные палочки.
Завершая рассказ, я поведал о наших с Марусей планах по патенту и их фонду, но об этом Сашка, видимо, уже знал, просто коротко кивнул, и тема закрылась.
Потом минут десять мы сидели, поглядывая на хоккей и перебрасываясь фразами о погоде и о том, что в Праге уже лег снег, а в Москве пока слякоть. Присматривались друг к другу, осторожно, как два боевых кота на нейтральной территории, и тут я не преувеличиваю. Все-таки я знал его только с отцовской стороны, а вот с такой, где сын даже чуть старше меня-Сереги, он открывался для меня впервые.
Когда с погодой и хоккеем покончили, Сашка отпил пива и аккуратно поставил бокал на стол, собираясь что-то сказать.
– Слушай, Сергей, – наконец проговорил он, не поднимая глаз. – Я днем повел себя как баран. Ты дал мне кучу денег, а я воспринял это как само собой разумеющееся и даже спасибо нормально не сказал.
Он провел пальцем по запотевшему стеклу, стирая дорожку.
– Да брось, фигня какая, – сказал я.
– Не, никакая не фигня, – запротестовал он. – В общем, только когда сел в такси, дошло, что мужик, которого я первый раз в жизни вижу, отдал мне два лимона. И Маруське столько же. Причем мог бы спокойно оставить себе, а мы бы даже не узнали про эти деньги. – Он поднял взгляд. – Короче, спасибо тебе огромное, старик. От всего сердца.
– Пожалуйста, – просто ответил я и с удовольствием пожал протянутую руку.
Сашка кивнул и отхлебнул пива, закрывая тему.
Потом дверь распахнулась, и в паб ввалились Леха с Елисеем.
Точнее, ввалился Леха и сразу скинул с себя пуховик, оставшись в том самом щегольском микровельветовом пиджаке поверх водолазки. Рыжий принес с собой энергию человека, который уже принял на грудь и считает весь мир прекрасным местом.
Следом зашел нескладный и лопоухий Елисей, который старался выглядеть трезвее, чем был на самом деле. Все-таки пол-литра на двоих – это уже не хухры-мухры, и отдача ощущается не только внутри, но и внешне.
– О, Серег! – крикнул Леха.
Он хлопнул меня по плечу, плюхнулся рядом с Сашкой и повернулся к нему.
– А ты кто будешь? – спросил Леха.
– Александр, – сказал Сашка, пожав протянутую руку.
– А я Леха! А ты откуда?
– Из Чехии.
– Из Чехии? – Леха чуть не захлебнулся от восторга и аж подался вперед. – Серьезно? А правда, что у вас пиво дешевле воды?
Сашка впервые за вечер усмехнулся.
– Не дешевле, но за тридцать крон ноль-пять приличного разливного найдешь, – ответил он. – Это примерно рублей сто – сто двадцать.
– О, чешское пиво уважаю! – заявил Леха. – Но пить сегодня будем русскую водку, она еще лучше!
Елисей тем временем тихо сел рядом со мной, поздоровался и уткнулся в меню. Уши у него пылали от розового до багрового, что я уже начинал воспринимать как его нормальное рабочее состояние.
Уточнив у новоприбывших, кто что будет пить, Сашка махнул официантке и заказал графин водки и разливного светлого. Леха тут же отобрал у Елисея меню, пролистал до раздела закусок и загорелся:
– Серег, ты ж проставляешься, значит, жрать тоже с тебя! Колбаски давай, вот эти, баварские с горчицей, и охотничьи тоже. И крылышки. Елисей, крылышки будешь? «Огненные»? – Елисей кивнул, и Леха оживленно потер ладони. – Будешь. И луковые кольца. О, и начос с сыром!
– Может, хватит? – ехидно хмыкнул Сашка.
– Не, не хватит. – Леха ткнул пальцем в меню. – Еще брускетты, вот эти, с вяленым мясом. И ребрышки, если есть. Есть же ребрышки у вас? – Он перегнулся через стол к официантке. – Ребрышки в меду?
Ребрышки были. Официантка записывала, еле поспевая.
Я глянул меню уже после того, как Леха все оттарабанил, и выбрал себе салат с тунцом и авокадо и куриную грудку на гриле. День объедаловки днем объедаловки, но совесть, помноженная на Систему, все-таки не позволяла добить организм жареными ребрышками после ужина с Ириной и обеда с Караяннисом. Но водка требовала закуски, так что выбрал меньшее из зол.
– Салатик? – Леха посмотрел на меня с выражением искренней жалости. – Серег, ты чего, на диете?
– Не мешайте человеку худеть! – потребовал я. – Лето близко.
– Зачем тебе худеть? – удивился Леха.
– Жениться хочу, – отмахнулся я.
– Ладно, больше нам достанется, – философски заключил он.
Когда графин оказался на столе, Леха глянул на него, потом на меня.
– Серега, ты же точно сегодня проставляешься? – спросил он.
– Проставляюсь, – подтвердил я. – Ни в чем себе не отказывай, Алексей!
– Блин, Серега, я тебя уже люблю! – Леха ткнул локтем Елисея. – Скажи, любим же?
– Любим, – с энтузиазмом подтвердил тот и для иллюстрации своей братской любви так активно закивал головой, что я забеспокоился, что она сейчас отвалится.
Сашка разлил всем, а я отказываться не стал, решив, что уж сегодня отступлю от всех правил, потому что когда проводишь время с сыном, наследником, то и умереть не жалко. Впрочем, после разовой пьянки оправиться я сумею – восстановил же как-то организм после нескольких лет беспробудного пьянства Сереги?
А Леха первым поднял рюмку.
– За знакомство! – провозгласил он. – И за Чехию, кстати, раз уж у нас тут международный формат.
– На здрави! – сказал Сашка по-чешски.
Мы чокнулись. Водка прошла мягко, и тут как раз подоспела еда. Официантка заставила полстола тарелками: колбаски призывно лоснились, бесстыдно отдавая жаром и чесноком, ребрышки блестели медовой глазурью, от крылышек шел густой дух паприки и дымка.
Леха сразу цапнул охотничью колбаску, откусил и закатил глаза – видимо, бутылка на двоих с Елисеем обеспечила ему зверский аппетит. Елисей подвинул к себе начос и методично окунал каждый треугольник в расплавленный сыр. Сашка надломил брускетту, а я подцепил вилкой кусок тунца и с удивлением обнаружил, что для паба салат оказался на удивление приличным.
Леха уже расспрашивал Сашку про Прагу, и вечер, казалось, катился по надежным рельсам. Все еще чинные, все еще приглядываются, но уже не совсем чужие.
Ко второму разливу разговор уже катился сам. Леха рассказывал, как они с Елисеем играли в танки и проспорили на пиво, Сашка хмыкал, говорил, что «фигня ваши танчики, то ли дело вовка!», и допивал свое темное, а я жевал гренку и с удовольствием слушал, потому что необязательный треп о ерунде оказался именно тем, чего мне так не хватало в последние недели.
Водка сгладила углы. Елисей, до того зажатый и тихий, начал вставлять ехидные и ржачные реплики, а к третьему кругу и вовсе разговорился.
– … и присылает в два ночи, – говорил он, аспирант Лысоткина, не глядя ни на кого, а крутя в пальцах зубочистку. – Переделай, говорит, таблицу. Переделываю. Утром, в полседьмого, присылает: снова не так, другой формат нужен. Опять переделываю. А потом на кафедре это показывают как его работу. Прикиньте?
Леха покачал головой, но промолчал, и по его лицу было видно, что слышит это не в первый раз.
– Зато закаляюсь, – сказал Елисей и попробовал улыбнуться. – Это опыт. Научный руководитель должен быть строгим, иначе какой из меня потом ученый. Так что я полностью одобряю методы Казимира Сигизмундовича.
Он задумчиво замолчал, будто сам не до конца верил в то, что произнес.
Сашка долил всем водки и сказал:
– Ну-у-у… За опыт!
Мы выпили, а я, поставив рюмку, сказал:
– Только, Елисей, это никакой не опыт. Опыт – это когда ты делаешь что-то по-другому и получаешь другой результат. А когда тебя жмут и ты терпишь – это привычка терпеть. Через год будешь терпеть еще лучше. Вопрос: зачем быть терпилой?
Леха перестал жевать сырную палочку и уставился на меня с полуоткрытым ртом. Елисей моргнул, и уши у него пошли от розового к темно-красному.
Сашка, до этого задумчиво двигавший по столу пивной бокал, вдруг поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на интерес.
– А что делать-то? – тихо спросил Елисей.
– Для начала перестать называть это опытом, – ответил я. – Назови как есть: тебя используют. Лысоткин тебя использует. А дальше сам решишь.
За столом повисла тишина, в которой было слышно, как комментатор на экране радостно орет про заброшенную шайбу. Добавить мне было нечего, и я промолчал.
Елисей опустил глаза в рюмку, лицо его пошло пятнами. Леха наконец дожевал и ободряюще потрепал его по плечу.
Сашка откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долго и оценивающе, как деловые люди смотрят на собеседника, прикидывая, серьезный перед ними человек или так, поболтать вышел. Видимо, решил, что серьезный, потому что едва заметно кивнул и допил пиво.
– Ладно, харэ тут кислячить! – Леха хлопнул ладонями по столу и подался вперед. – Пойдем в караоке, я знаю место тут недалеко на Маросейке, там по ночам вообще адский угар, ад и Израиль!
– В караоке? – переспросил Елисей с таким видом, будто ему предложили прыгнуть с парашютом.
– А поехали! – сказал уже поддатый Сашка.
Прозвучало это коротко и решительно. Я глянул на него и подумал, что в Чехии у него семья, бизнес и ответственность, а здесь, в полупустом московском пабе, можно просто быть Сашкой, который пьет водку с незнакомыми аспирантами и собирается петь всю ночь в караоке. А может, его еще и потянуло на приключения, что вполне вписывается в его характер.
– Тогда давай, Серега, закрывай счет! – потребовал Леха. – А в караоке уже мы с Елисеем, раз пошла такая пьянка!
Я подозвал официантку и попросил счет.
И мы поехали в караоке, пока даже не догадываясь, что готовит нам зимняя московская ночь.
Глава 5
В такси Леха сел впереди и сразу завел с водителем обстоятельный разговор про то, чего нам всем ждать от 2026 года, до которого оставалось всего ничего.
– Я вам так скажу, – рассудительно ответил водитель, не отрывая глаз от дороги. – Ничего хорошего ждать не надо. Тогда, если повезет, приятно удивитесь.
Леха счел это отличной жизненной философией и принялся развивать тему, а мы втроем устроились сзади, и Сашка оказался у окна. Он молча смотрел на проплывающие мимо московские улицы, и я тоже смотрел. По Маросейке я ходил сотни раз и сейчас узнавал каждый поворот.
В груди защемило от ностальгии по молодости и по прошлой жизни, но я отмел печаль. Не каждому дано начать жить заново, да еще и провести такой вечер с сыном!
Как я и ожидал, вкусы Лехи были непритязательны – караоке-бар оказался на втором этаже над шаурмичной. Мы поднялись по узкой лестнице и попали в длинный зал с низким потолком, где на маленькой сцене мигали цветные прожекторы, а из колонок долбил такой бас, что пол аж вибрировал под ногами. За столиками сидели три или четыре компании, и ближайшая к сцене девушка в блестящем платье как раз допевала что-то попсовое, запрокидывая голову на финальной ноте.
Леха даже не стал садиться.
– Бронирую микрофон! – крикнул он и полез к стойке с каталогом песен.
Мы заняли столик у стены, и я заказал себе минералку, потому что водка в пабе уже дала о себе знать и мне хватило ума притормозить. Сашка попросил виски, а Елисей колу… с виски. Или наоборот.
– За баб! – торжественно провозгласил Леха, когда нам все принесли. – За прекрасных, невыносимых, непостижимых женщин, которые нас бросают, мучают, не перезванивают и пишут «ок» вместо нормального ответа! За то, что они существуют! Потому что без них мы бы сидели дома в трусах, играли в танки и думали, что жизнь удалась. А с ними мы сидим здесь, пьем, страдаем и точно знаем, что жизнь – сложная штука. За сложную штуку!
Мы чокнулись. Сашка покачал головой, но выпил.
– Ты так говоришь, будто тебе как минимум сорок и три развода за спиной, – сказал он.
– Один разрыв, – поправил Леха, загибая палец. – Но зато капец качественный.
– Разрывы не считаются, – отрезал Сашка категорическим тоном. – Вот когда ты пятнадцать лет с одной женщиной, и она каждый день находит новый способ быть правой, а ты каждый день находишь новый способ с этим жить – тогда поговорим.
Я улыбнулся, потому что по одной этой фразе можно было составить полный портрет Сашкиной жены. Элишка – чешка, они познакомились в Москве, а вскоре переехали в Прагу, так как у сына там получилось запустить совместное предприятие, и с тех пор Сашка рассказывал про нее мало, но с таким выражением лица, что все становилось понятно без подробностей. Особенно учитывая, что дедом я так и не стал.
А Елисей повертел стакан в пальцах и едко проворчал:
– А если еще ни разу не было? Ни браков, ни разводов, ни разрывов?
– Значит, впереди самое страшное и самое лучшее одновременно, – уверенно сказал я. – Не торопись.
Леха хлопнул ладонью по столу и объявил:
– Все, мужики, хватит философии. Сейчас я за всех жахну.
И пошел на сцену – пришла его очередь. Он там потоптался, дождался музыки и бегущей строки и затянул:
– В шумном зале ресторана, средь веселья и обмана…
Песню рыжий исполнил так, будто это был его личный гимн: громко, яростно, мимо нот, с закрытыми глазами, вздымая свободную руку на каждом припеве.
Зал хлопал и подпевал, особенно яростно затягивая «А-а-а-а-ах какая женщина-а-а-а!», потому что устоять перед этой песней не мог никто, а Лехин напор даже отсутствие слуха сделал почти обаятельным. На финальном «Мне б такую!» он ткнул пальцем в зал в сторону компании девушек и раскланялся.
– Елисей, твоя очередь! – заявил он, вернувшись к столику.
– Нет, – замотал головой Елисей, и уши у него мгновенно стали пунцовыми. – Я не пою. Ни за что.
– Ладно, – сказал Леха и повернулся к Сашке. – Тогда ты давай, Санек.
Я думал, что Сашка отмахнется, но тот залпом допил виски, поставил стакан и встал.
На сцене он взял микрофон, пролистал каталог, нашел нужное и кивнул оператору. Из колонок ударили первые аккорды, и я перестал дышать.
– Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды…
Пел он негромко, чуть хрипло, не попадая в половину нот, но это была та самая песня, которую я ставил ему летом на даче на импортном магнитофоне «Сони», а он просил перемотать и поставить еще раз.
Лето девяносто девятого, наша дача в Подмосковье, веранда с облупившимися перилами. Сашка, загорелый подросток в длинных шортах и с ободранной коленкой, сидит на ступеньках и ждет, пока я перемотаю пленку. По телевизору рассказывают, что Борис Николаевич бодр и работает с документами, кавээнщики «Новые армяне» и сборная Питера шутят про наступающий «линолеум», а на веранде жара, пахнет нагретыми досками, и Цой поет из маленьких динамиков, а Сашка подпевает, не зная половины слов, угадывая по мелодии. Мне тогда перевалило за сорок, и я совершенно уверен, что это и есть счастье, просто не догадываюсь об этом.
– Но если есть в кармане пачка! Сигарет! – жизнеутверждающе завопил Сашка в микрофон, и зал взвыл. – Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!
Когда Сашка закончил, я захлопал первым и громче всех. В горле стоял ком, и я сглотнул и отвернулся к стене, делая вид, что ищу официантку, пока лицо не придет в порядок. Меньше всего мне хотелось объяснять аспирантам, почему я аплодирую, будто услышал «Пачку сигарет» впервые в жизни.
Сашка вернулся к столику, с довольным видом плюхнулся на стул и торопливо потянулся за виски, и по его лицу было видно, что он и сам не ожидал от себя такого.
– Накатим? – предложил он.
Но не успели мы ответить, как Леха, не давая опомниться, свирепо крикнул мне не терпящим возражения тоном:
– Серег, теперь ты!
Я хотел отказаться, но Сашка весело и с вызовом глянул на меня, и я подумал: а почему нет? В конце концов, пора проверить, на что способны голосовые связки Сереги и наступал ли ему в детстве медведь на ухо.
Размышляя, что бы я хотел спеть в такой вечер, дошел до сцены, свет ударил в глаза, и зал за прожекторами превратился в темное гудящее пятно. Я пролистал каталог, нашел нужное и кивнул оператору. Пошло вступление, и я закрыл глаза, прежде чем запеть:
– Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю… Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю. Что-то воздуху мне мало: ветер пью, туман глотаю… Чую с гибельным восторгом пропадаю, пропадаю…
Голос звучал незнакомо, но слова были мои, и я знал, куда класть каждый выдох, где тянуть, а где отпускать, потому что слышал эту песню, наверное, тысячу раз за жизнь и каждый раз она значила что-то другое. Сейчас она говорила мне про то, что край уже был, и я через него перевалил, а кони как-то вывезли.
На припеве я открыл глаза.
– Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть…
В зале стало тише. Компания у сцены перестала звенеть стаканами, и даже бас из колонок, казалось, отступил, хотя, конечно, никто его не приглушал.
– Коль дожить не успел – так хотя бы допеть! Я коней напою, я куплет допою, хоть немного еще постою на краю.
Когда я закончил, тишина продержалась секунду, а потом захлопали. Не так, как Лехе, из вежливости и куража, а иначе, как будто что-то дошло, хотя никто не смог бы сказать, что именно. Девушка в блестящем платье за ближайшим столиком подняла бокал и улыбнулась.
Я выбрал «Коней привередливых» Владимира Семеновича Высоцкого, потому что другой песни для меня в тот момент просто не существовало.
Поставив микрофон на стойку, я пошел обратно. По пути мужик в джинсовке за крайним столом молча показал большой палец, а подруга шепнула ему что-то на ухо, не сводя с меня глаз.
Когда я вернулся на место, Сашка щелкнул пальцами, указав официантке на стакан, и та принесла еще один. Он молча подлил и пододвинул мне стакан с виски. Я взял, хотя собирался держаться минералки, и мы чокнулись, не сказав ни слова.
Девушка, сидевшая за соседним столиком, перегнулась через спинку стула, поймала мой взгляд и уставилась зелеными внимательными глазами. Не став отворачиваться, я изучил ее: темные волосы до плеч, кожаная куртка поверх водолазки, и замечательное лицо модели с обложки журнала, причем без видимой косметики.
– Ты поешь как старик, – обвиняюще сказала она. – Я про голос, не про паспорт. Твой эмоциональный возраст сильно не совпадает с внешностью.
Подруги за ее столиком обернулись. Мягкая блондинка с ямочками, стриженая под мальчика, с яркой помадой и серьгой в ухе.
Леха, заметив обращенное ко мне внимание, первым подвинулся и пригласил:
– Девушки, а давайте к нам? Вас трое, нас четверо, а семь – счастливое число!
Стриженая фыркнула и первой встала.
– А пойдем, – лихо сказала она. – Сидим тут как три тополя на Плющихе.
Блондинка подхватила бокал и сумочку. Моя обвинительница помедлила, глянула на меня с прищуром, будто прикидывала, стоит ли вечер того, и тоже поднялась.
Началась обычная суета двух столиков, сливающихся в один: мы переставляли стулья, стаканы, кто-то звякнул о чей-то бокал. Леха, разумеется, взял на себя церемониймейстерство.
– Так, давайте по-человечески. Я Леха. Это Серега, это Александр, он приехал из Чехии, а это Елисей – он тихий, но хороший.
Уши Елисея мгновенно запылали.
– Вика, – выпалила стриженая, плюхаясь рядом с Лехой. – Дизайнер. Рада знакомству, мальчики.
– Даша, – мягко сказала блондинка, садясь напротив Сашки и одарив его улыбкой с ямочками.
Девушка в кожаной куртке подсела ко мне, протянула ладонь, и только тогда я увидел, какие изумрудные у нее глаза.
– Кира, – сказала она.
– Сергей, – ответил я.
– Я слышала, – сказала Кира. – Леха ваш уже доложил.
Тем временем Вика и Леха сцепились так, будто знали друг друга лет десять. Она тараторила, глотая окончания, он перебивал не дослушав, оба хохотали через слово и одновременно лезли показывать друг другу что-то в телефонах. Леха уже звал ее «Викусь», а она его – «рыжий».
Даша, мечтательно подперев подбородок кулачком, расспрашивала Сашку про Прагу – какие там мосты и правда ли что трдельник (это такая хрустящая булочка-спираль) продается на каждом углу, – а тот отвечал односложно, но не отодвигался. Когда она рассмеялась чему-то, что он буркнул, Сашка так удивился, что его интерес к Даше резко возрос.
Оставшийся сам с собой Елисей сидел с краю, грея ладонями стакан, молчал, но улыбался по-настоящему и, судя по показаниям эмпатического модуля, был счастлив, как ребенок, которого наконец пустили за взрослый стол и разрешили остаться.
Зеленоглазая Кира спросила у Елисея, не заболел ли тот – уж больно уши у него побагровели, – и тот с жаром начал доказывать, что не заболел, просто от алкоголя у него краснеют сначала уши, а потом и все лицо.
– Это говорит о непереносимости, – сказал я и посоветовал: – Ты поосторожнее с крепким алкоголем, Елисей, у тебя он плохо перерабатывается. Ты ж медик, сам должен понимать.
– Понимаю, – кивнул тот.
– А мне можно пояснить? – попросила Кира.
– Можно, – сказал я. – Грубо говоря, у Елисея ацетальдегид, продукт распада этанола, не сразу распадается, а накапливается, отравляя организм. Из-за этого расширяются сосуды, отсюда – покраснение, жар, а заодно учащенное сердцебиение и плохое самочувствие.
– И что делать в таких случаях? – заинтересованно спросила девушка. – Ну, кроме варианта вообще не пить.
– Что делать? Сократить дозы, пропускать раунды, чтобы дать время организму справиться с тем, что уже внутри, ну и пить больше воды.
– Слушай, Сергей, ты говоришь как доктор.
– Я и есть доктор, – не стал скрывать я. – Как и все мы здесь. Разве что Сашка в бизнес ушел.
Кира окончательно повернулась ко мне.
– Мне одной кажется, или вы четверо друг друга толком не знаете? – спросила она.
– Не кажется, – признал я. – С Лехой и Елисеем я познакомился днем, мы все аспиранты в хирургическом, а с Александром… хм, тоже сегодня, я вместе с его сестрой работаю над одной темой.
– Ни фига себе, – удивилась Кира и покачала головой. – А сидите как старые друзья.
– Водка. Сближает людей, – с хитрым видом сказал я на манер рекламного слогана «Нокиа» и зачем-то еще и подмигнул.
Она звонко рассмеялась, и я подумал, что смех у нее хороший, без кокетства. Просто смешно, вот и смеется.
– А чем конкретно занимаешься? – спросила она. – Ну, раз доктор.
– Хирург, – сказал я. – В самой обычной больнице, причем даже не в Москве.
– А вот в это верю, – сказала Кира. – Человек, который выбирает Высоцкого в караоке… явно гость столицы. Не обижайся, просто наблюдение.
Я хотел ответить что-нибудь подходящее, но не нашелся, и Кира потянулась за своим бокалом и отпила, глядя на меня поверх края и улыбаясь.
– Да чего обижаться? – пожал я плечами. – Спел то, что хотелось.
– И это правильно.
И тут к нашему столу подошли четверо кавказцев.
Широкоплечий с густыми бровями и золотой цепочкой двигался первым, покровительственно оглядывая компанию. За ним шел парень помоложе, скуластый, с недобрым прищуром, а еще двое держались позади.
– Красавицы, зачем вы сидите с этими ботаниками? – сочувственно спросил широкоплечий. – Пересаживайтесь к нам, у нас веселее.
– Мы сами решаем, где нам весело, – сухо ответила Кира, даже не повернув головы.
Скуластый оглядел наш стол и задержался на Елисее.
– Ты понял, им с этим ушастым клоуном весело, – сказал он широкоплечему. – Цирк уехал, а клоуны остались!
Двое за его спиной деланно засмеялись. Уши Елисея вспыхнули, но он промолчал, уставившись в стакан.
– Ребят, мы нормально сидим, – сказал Леха, стараясь улыбаться. – Давайте без…
– Рыжий, тебя кто-то спрашивал? – пренебрежительно перебил скуластый. – Сиди пей, что ты там пьешь, пока тут мужчины разговаривают.
Леха закрыл рот и перестал улыбаться.
Широкоплечий повернулся к девушкам и развел руками.
– Ну, вот видите, красавицы. Я же говорю, пойдемте к нам. У нас приличный коньяк и прекрасное вино, нормальный разговор, нормальная компания. А тут… – Он окинул нас взглядом и не стал договаривать.
Скуластый парень шагнул к нам, и Елисей втянул голову в плечи.
Сашка начал подниматься. Я положил ему руку на плечо, и он сел, хотя челюсть осталась выдвинутой.
