Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Когда подошел к своему месту, Лада Георгиевна окинула меня цепким взглядом и всем видом выразила недоумение.
– Извините, это мое место, – обратился я к ней.
– С каких это пор аспиранты имеют свое личное место в конференц-зале? – неприветливо хмыкнула она, а сидящие рядом дамы едко засмеялись.
– Чей это вы аспирант такой невоспитанный? – задала вопрос Екатерина Андреевна с кафедры массового анализа.
Отвечать, само собой, я не стал. Пришлось поискать место в другом ряду. Так как все стулья были заняты, я спросил у распорядителя, и мне выделили уголок в третьем ряду. Зато с краю.
Зал гудел и шумел, до начала оставалось минут десять. С замиранием сердца я глядел на коллег и соратников, с которыми мне в прошлой жизни доводилось славно поработать. Краем глаза отметил, что даже эмгэушники были. Чуют, что сенсацией запахло, потому и явились практически полным профессорским составом.
Наконец, время вышло, народ рассосался по местам, еще кое-где юркие старички перекрикивались из разных рядов, остальные уже приготовились, притихли.
С приветственным словом выступил директор института, коренастый плешивенький мужичок, я его не знал из прошлой жизни, какой-то министерский, скорей всего, на пересидку в науку отправили. Следующим вещал его заместитель. Скажу честно, я сидел все это время как на иголках, поэтому, о чем он рассказывал, не уловил совершенно. В первом ряду майской розой цвел Лысоткин, рядом лучезарно улыбался Михайленко. А я не мог отвести от них взгляда.
Со своего места мне что-то просемафорил Борька Терновский, но, честно скажу, не до него мне сейчас было. Телефон пискнул сообщением, сидящая рядом женщина недовольно на меня покосилась. Я посмотрел: писал Терновский. Сообщение было такое:
«Сергей, ты доклад подготовил полностью?»
«Полностью, конечно», – ответил я.
До выхода Лысоткина оставалось пять минут.
Ладони у меня повлажнели.
Черт возьми, я никогда так не волновался.
А этот придурок, замдиректора, как назло, затянул доклад. В зале уже зевать начали, поднялся шумок, народ потянулся к телефонам. Я сидел и еле сдерживался, чтобы не вскочить и не заткнуть ему рот.
Тренькнуло снова:
«А ты не боишься выступать на сцене?»
«Нет», – ответил я.
Но все когда-нибудь кончается, заместитель завершил свой доклад и с гордым видом направился к месту в президиум под шумок вяленьких вежливых аплодисментов.
Тренькнуло опять:
«А ты хорошо доклад выучил? Я решил дать тебе возможность самому выступить. Я только начну. Так что готовься».
– Да что ж это такое⁈ – возмущенно шикнула на меня женщина сбоку. Я ее не знал, но шепнул «извините».
«Хорошо выучил. Наизусть. Спасибо. Я не подведу», – ответил я.
– А сейчас слово для доклада предоставляется профессору Лысоткину Казимиру Сигизмундовичу.
В зале заметно оживились. Эмгэушники вытащили телефоны и приготовились записывать слово в слово.
Лысоткин вышел за трибуну и окинул зал самодовольным взглядом:
– Уважаемые коллеги! Уважаемый Федор Степанович! Уважаемые гости! Позвольте представить вам материалы своих многолетних уникальных наработок.
В первом ряду недовольно крякнул Михайленко. Лысоткин услышал и чуток поправился:
– В данных исследованиях я хочу также отметить значительный вклад моего соратника и коллеги Михайленко Романа Александровича.
Михайленко расцвел и чуток подуспокоился.
Зал навострил уши.
А Лысоткин начал доклад.
Глава 10
Лысоткин окинул забитый научным народом зал орлиным взглядом, приосанился и принялся зачитывать доклад. Читал он по бумажке. Хорошо, что сидевший за ноутбуком вихрастый парень тоже имел текст его доклада, где были вписки «слайд номер такой-то», и мог следить за текстом и вовремя переключать презентацию. Потому что Лысоткин даже головы к слайдам не поднимал.
На мое счастье, бубнил Лысоткин без выражения, монотонным голосом. Это уже минус балл. Но при всем при этом информация, которую он докладывал, вызвала немалое оживление и даже ажиотаж. Заскучавшая на предыдущем докладе замдиректора публика моментально взбодрилась. То тут, то там начинались тихие обсуждения особо понравившихся мест, как водится, шепотом. Но если обсуждают сразу в нескольких местах, гул все равно поднимается знатный.
– И в заключение, уважаемые коллеги, я скажу следующее, – подошел к концу доклада Лысоткин, соизволив себе оторвать взгляд от листочка с докладом, и решил все это дело резюмировать: – То, что мы с Романом Александровичем сделали – это воистину одно из наиболее значимых достижений в области неврологии и нейронаук, которое не просто поможет решить, а действительно полностью решит проблему здорового долголетия с позиции нейропластичности и значимости маркеров повреждения нервной системы! У меня все. Спасибо за внимание!
Зал на миг притих, а затем разразился шумом, хотя я за одну только категоричную формулировку «полностью решит проблему» готов был его прибить. Существенно продвинут понимание механизмов, откроют новые подходы – да, но чтобы полностью…
Один из старичков, в котором я сейчас с огромным трудом узнал Семенова из Якутии, так он постарел, подскочил на ноги и воодушевленно зааплодировал:
– Браво, Казимир Сигизмундович! – закричал он. – Это прорыв в науке! Новое слово!
За ним подхватились еще двое. Одного я знал хорошо – Казакбаев, профессор из Башкирского меда. Со вторым ранее не пересекались, какой-то плечистый бородатый дядька. На всякий случай запомнил их хорошенько.
Лысоткин стоял и сиял, словно майское солнышко. Михайленко, который воспринял овации зала как собственное достижение, тоже лучезарно разулыбался, подошел к Лысоткину и встал рядом за трибуной.
Когда ажиотаж, фурор и эмоции стихли, председатель конференции обрадовался – собственно говоря, не столько тому, что сотрудник вверенного ему учреждения сделал какое-то там открытие, сколько тому, что журналисты с камерами сейчас все это снимают, и его в том числе, за президиумом. И что потом сверху обязательно увидят, как под его руководством наука в этом институте рванула вверх так, что даже сторонние коллеги вон как лихо аплодируют.
Дождавшись окончания шумихи, председатель обвел взглядом донельзя взбудораженный зал и с лучезарной улыбкой довольно сказал:
– Спасибо большое, Сигизмунд Казимирович. Это был воистину потрясающий доклад. Смотрите, какое он произвел впечатление на научную общественность. У нас еще по регламенту есть несколько минут. Поэтому я спрошу, формально, конечно же, будут ли вопросы? Потому что какие могут быть вопросы к такому докладу.
Вопросов, само собой, не было, одни овации и восторг. И председатель сказал:
– Ну что ж, теперь переходим…
И тут вскочил я, сердце глухо билось где-то в районе горла:
– Подождите, у меня есть вопрос!
Председатель недовольно поморщился и посмотрел на меня отнюдь не самым дружелюбным взглядом.
– У нас обычно принято представляться, молодой человек, а уж затем только задавать вопросы, – неприветливо буркнул он, но регламент нарушать не решился. – Передайте ему микрофон, пожалуйста.
Девушка, носившая микрофон по залу, передала его мне. Сердце продолжало выпрыгивать из груди. Я машинально сунул руку в карман пиджака, нащупал Беллин цветочек и мгновенно успокоился. Затем кратко, четко и емко сказал:
– Здравствуйте, уважаемые коллеги. Здравствуйте, Казимир Сигизмундович. У меня по поводу этого доклада один краткий вопрос, но существенный.
– Давайте ближе к делу, – хмуро буркнул председатель.
– Какой вопрос? – снизошел Лысоткин.
– Вы в своем докладе сейчас сделали колоссальную ошибку, – сказал я, и зал мгновенно взорвался. – И вот какую…
Лысоткин побледнел. Председателя, казалось, сейчас инфаркт хватит.
Дождавшись, когда все утихомирятся, я продолжил как ни в чем не бывало:
– Объясните, Казимир Сигизмундович, как то, что вы сейчас изложили, в вашей с Романом Александровичем интерпретации, соотносится с той же концепцией А. Р. Лурии? Я имею в виду такие неделимые по своему содержанию и церебральной локализации факторы, как, например, фонематический слух, и такие многослойные, как, например, регуляция движений?
Зал ахнул, а я продолжил:
– Эту работу, насколько мне известно, продолжал Сергей Николаевич Епиходов, академик нашего института нейрохирургии. И это именно он ее вел, но только не в этом направлении. А ведь он считал совершенно иначе. Вы же по какой-то причине его данные интерпретируете довольно странным образом. Поясните, пожалуйста, как это понять и чем вы руководствуетесь? Спасибо за ответ.
С этими словами я вернул девушке микрофон и сел на место.
Воздух вокруг меня сгустился и наэлектризовался. Ощутимо запахло серой.
Лысоткин стоял весь багровый, Михайленко хватал ртом воздух. В зале кричали, вопили, махали руками и спорили. Народ пришел в совершеннейшее возбуждение. По сути, зал раскололся на две группы: одни гнобили меня, как дерзкого выскочку, который посмел ломать устои и пойти против авторитетов, да еще и прилюдно. Другие с пеной у рта доказывали, что парень прав и Лысоткин тут явно накрутил ерунды, потому что не углубился в проблематику до конца.
Терновский сидел, опустив голову, и старался ни на кого не смотреть, словно его здесь нет и никогда не было. Явно мимикрировал под интерьер. К нему подлетел какой-то старичок (я его тоже не знал) и принялся что-то кричать прямо в лицо, радостно размахивая руками. От этого Терновский съежился и словно стал меньше ростом, попытавшись окончательно вжаться в сиденье и слиться с бордовой обивкой.
Председатель посмотрел на Лысоткина, которого, казалось, тоже вот-вот хватит удар, и сказал непререкаемым тоном:
– Так, коллеги! Прошу тишины! Тишины прошу! Тихо! Коллеги, давайте перенесем прения в кулуары. У нас скоро кофе-пауза, там и обсудим.
Но никто на него внимания не обращал.
Наконец, примерно через пять минут, когда ученый народ чуть спустил пар, председатель опять вернулся к попыткам утихомирить всех и продолжить конференцию:
– Уважаемые коллеги! Прошу минуточку внимания! Время для вопросов и ответов закончилось. Извините, у нас жесткий регламент, давайте вы все ответы на вопросы по третьему докладу решите кулуарно, так сказать, в рабочем порядке.
С этими словами он, обрадовавшись, что так ловко разрулил неприятную ситуацию, добавил:
– А сейчас у нас следующий доклад на тему: «Цереброваскулярные заболевания и профилактика инсульта в Евразии». И этот доклад нам представит профессор Юркевич из Федерального центра мозга и нейротехнологий. Петр Петрович, просим вас.
Вышел сухонький старичок с козлиной бородкой и начал вещать про цереброваскулярные заболевания. После предыдущего фурора слушали его невнимательно, но терпеливо, больше из вежливости.
Лысоткин с каменной спиной вернулся на свое место, окатив меня обжигающим ненавистью взглядом, сел и уставился в одну точку. К нему наклонился Михайленко и начал что-то горячо шептать на ухо, поминутно оглядываясь на меня, но тот не реагировал.
Теперь на меня смотрели все, весь зал: поворачивались, рассматривали, обсуждали. Я сидел и по своим стремительно алеющим ушам чувствовал всю эту волну враждебного недовольства и осторожной зависти. И все же я понимал, что иначе сейчас быть не может, после всего произошедшего назад пути нет. Точка.
Мне передали записку.
Я развернул. От Марины Носик:
«Сережа! Что ты наделал⁈ Что теперь будет⁈ Да ты понимаешь, что тебя теперь выгонят?»
Я молча смял записку и сунул в карман.
Мне сейчас не до истерик Марины. Я ей, конечно, благодарен, но не сейчас. С ней потом разберемся. После Юркевича будет мой доклад, точнее, доклад Борьки Терновского, который буду делать я.
На телефон пришло сообщение. Сидящая рядом женщина подпрыгнула, но ничего не сказала, только посмотрела теперь уже с еле сдерживаемым любопытством.
Я взглянул на экран – конечно же, сообщение было от Терновского:
«Ты что себе позволяешь, сопляк? Да ты знаешь, что теперь мне будет? Я тебя из аспирантуры выгоняю. С этого момента!!!»
«Хорошо. Как скажете, Борис Альбертович», – покладисто ответил я, чуть подумал и написал в ответ: « Значит, доклад мне сейчас не делать? Вы сами будете?»
Ответ прилетел мгновенно:
«Доклад будешь делать сам! Ты мужик или нет⁈»
Я еле сдержал усмешку (краем глаза видел, как Терновский со своего места буравит меня гневным взглядом) и написал:
«Готовлюсь сделать сейчас доклад, не отвлекайте меня, пожалуйста».
В ответ пришло сообщение – стикер в виде багрового черта, прыгающего от ярости. Терновский явно был не в духе.
Ну ладно, сейчас в этом докладе будет пан или пропал, иначе мне эту выходку не простят никогда. Это ж надо, чтоб какой-то сопливый зеленый аспирант так прилюдно унизил столь великого ученого, как Лысоткин. Причем в момент его величайшего триумфа. Но я знал, на что иду и чем это все должно в результате закончиться.
Когда наконец Юркевич закончил свой доклад и, провожаемый вежливыми аплодисментами, вернулся на место, председатель вызвал Терновского.
Борька легко, как молодой игривый пудель, выскочил и взлетел на трибуну, объявил название доклада и зычно произнес, чуть рисуясь:
– А сейчас позвольте, уважаемые коллеги, представить доклад о биологических маркерах негативного функционального профиля при различных дефицитах в старческом возрасте и их реабилитации. Над этой проблемой в нашем институте много лет работал покойный академик Епиходов. На сегодняшний день, накоплены значительные результаты. И я, как его ученик и представитель научной школы Сергея Николаевича Епиходова, готов поделиться с вами результатами этих изысканий.
Терновский хорошо поставленным голосом ловко пересказал весь текст из первой страницы доклада, что я ему подготовил (явно успел выучить за этот час). Он говорил красиво, вовремя делал паузы, то поднимался тоном, то опускался, в общем, на фоне блеющего Лысоткина Борька был как утренняя звезда. Ну а почему бы и нет, я же сам его, помнится, столько лет натаскивал.
Борька сделал очередную паузу, на экране мелькнул первый слайд, затем он, дав присутствующим немного полюбоваться картинками, заговорил дальше, дошел до конца страницы и разочарованно выдохнул. Дальше ему рассказывать было нечего, ведь остальные листы я благополучно стырил, правда, руками Марины Носик.
Терновский окинул зал нечитаемым взглядом и сказал:
– А сейчас доклад продолжит представитель следующего поколения научной школы академика Сергея Николаевича Епиходова – аспирант Сергей Николаевич Епиходов. Да, это мой аспирант и он только что поступил в аспирантуру. Прошу, Сергей!
Он широким жестом взмахнул рукой и с каменной улыбкой посмотрел на меня. Что явно могло означать: «Вот только учуди еще что-нибудь, и я тебя убью прямо за этой трибуной».
Зал, где при выступлении Терновского, невзирая на все его старания, не столько слушали, сколько занимались своими делами: кто-то уткнулся в телефон, кто-то тихонько переговаривался, кто-то перелистывал программку, – мгновенно взбодрился. Все дела были отложены, разговоры позабыты, а взгляды скрестились на мне. Такой концентрации внимания я не мог представить даже в самых смелых мечтах.
Председатель скривился и возразил:
– Извините, Борис Альбертович, но у нас вообще-то сейчас пленарное заседание. Сюда с докладами только профессора приглашаются.
– Я знаю, – терпеливо сказал Терновский, – но мой педагогический прием – дать возможность своему аспиранту представить наши совместные результаты.
Председатель скривился, словно съел лимон, но счел ниже своего достоинства устраивать веселенький срачик прямо во время пленарного заседания. Журналисты же вовсю щелкали камерами и записывали такой прекрасный PR-скандал.
Покинув свое место среди зрителей, я степенно подошел к трибуне, мы поменялись с Терновским местами, при этом Борька на меня зыркнул так, что я, наверное, частично поседел бы, если бы действительно был Серегой Епиходовым.
Я же одарил своего научного руководителя демонстративно благодарной улыбкой, встал перед трибуной, посмотрел на всех присутствующих в зале ясным взглядом и сказал:
– Уважаемые коллеги, позвольте представить вам многолетние результаты исследований научной школы Сергея Николаевича Епиходова, которые продолжили в своей работе мы с Борисом Альбертовичем. Итак, биологические маркеры…
Я говорил и говорил, с энтузиазмом рассказывая о своих многолетних исследованиях, о гипотезах, которые принимал и отметал. О первых победах и первых поражениях. О том, что будет, когда мы научимся отодвигать дряхление и жить даже после семидесяти–восьмидесяти нормальной полноценной жизнью. И о том, как этого достичь…
Тишина в зале воцарилась такая, что было слышно, как в третьем ряду у одной из зрительниц упала на пол ручка.
А я все рассказывал.
Когда закончил доклад, первое время была тишина.
Оглушительная тишина.
У меня аж руки заледенели и сердце екнуло.
Провал?
Но нет, в тот же момент зал взорвался аплодисментами. Как любил говорить один небезызвестный советский деятель – «бурными и продолжительными аплодисментами, переходящими в овации».
Терновский подскочил, подбежал к трибуне и встал так, чтобы немного заслонить меня. Он улыбался в зал и раскланивался.
А я просто стоял.
И знал, что сейчас все смотрят только на меня.
– Уважаемые коллеги! – почти подпрыгнул со своего места председатель, который не мог простить, что все внимание сейчас сконцентрировано не на нем. – К сожалению, регламент по этому докладу у нас исчерпан. Так что вы, Борис Альбертович, со своим этим… хм… аспирантом, можете садиться. А мы с вами, дорогие коллеги, должны сейчас решить один маленький организационный вопрос…
Мы с Терновским разошлись по своим местам.
Телефон начал разрываться от сообщений, которые посыпались, как из пулемета.
Я очень надеялся, что сейчас, во время следующего доклада, потихоньку слиняю из зала. Иначе порвут меня профессора, как тузик грелку: в программе конференции после этого доклада стояла кофе-пауза, и я уже предчувствовал, что там со мной будет, если не успею вовремя ускользнуть. И мне этого не хотелось совершенно.
А так я уйду по-английски, и пусть Борька отдувается. Главное я сделал – заявил о своих результатах прилюдно и вывел плагиатора Лысоткина на чистую воду. Да, это только начало. Но оно положено. И это важно.
– Так вот, коллеги, – продолжил решать организационные вопросы председатель, – у нас немного перебрано время. Поэтому предлагаю сделать небольшую рокировку. Давайте сейчас пройдем в холл, там наши девочки подготовили все для кофе-паузы. А то чай остынет же. А через полчаса соберемся здесь вновь, с новыми силами, и уважаемый Юрий Прохорович продолжит пленарное заседание со своим докладом. Есть возражения?
Возражений не было.
Я похолодел.
Как только председатель объявил паузу, все ринулись не в холл пить кофе, а ко мне.
Недолго думая, я перепрыгнул прямо через спинку ближайшего кресла и ломанулся на выход, перескакивая сразу через две ступеньки.
Вслед мне неслись возгласы:
– Епиходов, постой!
– Молодой человек, можно вас на минуточку⁈
– Сергей, к вам один вопрос. Подождите, пожалуйста!
Но никого ждать я не стал и уже через две минуты выбежал из института нейрохирургии с курткой в руках (даже одеться не успел).
Пусть там теперь Борька отдувается.
Я взглянул на часы – 16:30. Еще успею в контору к Караяннису.
Глава 11
Но прежде чем ехать в офис Караянниса, я позвонил его помощнику:
– Здравствуйте, Иван. Это Сергей Епиходов вас беспокоит. Артур Давидович вам говорил, что я подойти должен? Вы сейчас на месте?
– Добрый вечер, Сергей Николаевич, – с вежливым недоумением ответил мне Иван, – мы вас ждали вчера. А потом шеф сказал, что вы будете в субботу.
– Вчера никак не мог. И сегодня с утра тоже. У нас в институте международная конференция, мне пришлось выступать с докладом на пленарном заседании. Но могу сегодня.
– Понятно, – с деланым огорчением сказал Иван. – Ну что ж, подъезжайте, когда сможете. Я до семи вечера на месте буду. Адрес вы знаете?
Адрес я знал. Пообещав, что скоро приеду, я вызвал такси и расслабленно откинулся на заднем сиденье, когда машина тронулась.
Ух… вот это я жахнул!
Нет, Москва что-то стала слишком уж суетливой для меня. И как только я раньше здесь жил?
Я с сожалением вспомнил Чукшу и с удивлением поймал себя на мысли – хочу домой. Там лес, природа, парочка сусликов: Валера с Пивасиком. А при слове «дом» в голове почему-то всплыл дом Анатолия. Морки. Неужели Морки для меня больше дом, чем Москва или Казань?
Я задумался, но ответа не нашел.
Додумать мысль мне не дал телефонный звонок. Я усмехнулся – звонил Терновский.
Ну, кто бы сомневался.
Я не ответил.
Водитель включил легкую музыку, и я полуприкрыл глаза, еще раз возвращаясь в памяти на конференцию, вспомнил перекошенное лицо Лысоткина после моего вопроса, шок в зале, триумф от моего доклада…
Опять зазвонил телефон. Да заколебал уже этот Борька! Что непонятного – если тебе не отвечают, значит, человек или занят, или не хочет общаться. Фу, как невоспитанно и бестактно. А еще профессор называется. Я и то таким не был.
Телефон зазвонил снова. Я снова проигнорировал вызов и коварно улыбнулся.
Пусть понервничает.
Тут пришло сообщение, и вот его я прочитал. Интересно же, что у Борьки там такого важного, что он мне телефон обрывает.
Важного ничего не оказалось, он меня даже разочаровал, просто спросил:
«Ты почему посмел уйти с конференции⁈ Без разрешения!»
Я довольно осклабился и мстительно набросал ответ:
«Так конференция для ученых-нейрохирургов и аспирантов».
«Ты должен был отпроситься у меня! Все аспиранты остаются до последней минуты!» – ответил Терновский.
«Я уже не аспирант. Вы же меня сами выгнали из аспирантуры», – ответил я, для пущей убедительности скопировал сообщение, которое он прислал мне на конференции, и отправил.
Получай, фашист, гранату!
Возмущенный ответ прилетел мгновенно:
«Послушай, Сергей. Не надо делать скоропалительных выводов. Да, признаю, погорячился немного. И, возможно, даже слегка перегнул палку. Но и ты не в том статусе, чтобы вот так хлопать дверью. Возвращайся сейчас же обратно, и мы все обсудим».
Ага, щаз-з! Быстро сдаваться я был не намерен. Во всяком случае, пока не выторгую для себя побольше преференций. Поэтому из вредности написал ответ:
«Нет, Борис Альбертович. Я все уже решил. Уезжаю. Спасибо за возможность поработать с вами, но, увы, у нас не вышло».
Некоторое время телефон молчал, и я уже даже забеспокоился – не пережал ли.
Один трек в машине сменил другой, затем третий. Телефон все молчал. Я сидел и хмуро пялился на пейзажи за окном, машинально обдумывая, что делать. Позвонить Борьке – значит, признать, что сдался. Уж он-то сразу почувствует слабину и ухватится за возможность подрессировать меня и отыграться. И выжмет меня, как мочалку в бане.
Нет. Надо как-то по-другому поступить. Более изящно, что ли. Вот только как?
И тут раздался звонок.
Я взглянул на экран телефона, и довольная лыба растянулась прям от уха до уха. Потому что звонила Маруся. Борька мудро решил подключить тяжелую артиллерию. Чтоб уж наверняка.
Отличное решение.
– Привет, Маруся! – сказал я.
– Привет, Сережа. – Голос у нее был тревожный. – Что там у вас случилось с Терновским? Звонит мне, весь на взводе, орет, что ты бросил аспирантуру и уехал навсегда. Сережа, что такое?
– Так он еще и врун! – с обидой в голосе наябедничал я. – Не я бросил аспирантуру, а он выгнал меня из аспирантуры. Причем по совершенно пустяковому поводу, всего лишь за один малюсенький вопросик Лысоткину! Что, уже и вопрос задать нельзя? А он сразу выгонять…
– Сережа, не горячись, он, может, в сердцах и брякнул что-то, но теперь передумал. А вопрос Лысоткину ты и правда задал… эм-м… несколько резковато. Он все-таки профессор, а ты аспирант…
– Уже не аспирант, – буркнул я.
– Ну, Сережа…
– Там нормальный вопрос был. По докладу…
– Сережа, я тоже слышала этот вопрос!
– Что-то я не видел тебя в зале!
– Я по видеосвязи смотрела, – сказала Маруся и добавила умоляющим голосом: – Сережа, помирись с Терновским. Пожалуйста.
– Ну и как это будет выглядеть? – Я произнес это таким тоном, словно все еще колеблюсь, чтобы Маруся принялась меня уговаривать. Не знаю, что на меня нашло, просто расстроил меня Терновский. Нет бы поддержать своего аспиранта, а он сразу рычать.
– Нормально это будет выглядеть, – конечно же, начала убеждать Маруся. – Нормально, ведь ты аспирант. Ты неправильно себя повел на конференции: по неопытности, по молодости. Погорячился. Терновский сделал тебе замечание. Ты потом все обдумал и понял, что перегнул палку, позвонил руководителю, извинился, пообещал исправиться. Это нормально. Он тебя простит. Не беспокойся за это. Но ты должен ему первым позвонить. Прямо сейчас.
– Так он заставит меня сидеть на конференции.
– Ну конечно, там же такой триумф от вашего доклада. Логично, что все хотят с тобой пообщаться.
– Но я не хочу с ними общаться.
– А зачем тогда тебе было вот это все начинать? – взорвалась Маруся, и я снова убедился, что моя дочь была точно такая, как я.
– Ты же сама знаешь, что Лысоткин выдавал результаты твоего отца, – сказал я резко, видимо, слишком, потому что Маруся сдавленно охнула на том конце. – И я просто не мог позволить ему так нагло прилюдно плагиатить многолетний труд, дело всей его жизни. Причем мало того, что он его плагиатит, так еще и неправильно интерпретирует. А это уже преступление против человечества. Я считаю, что я обязан был вмешаться и предотвратить это.
– Да, понимаю, – сказала нерешительно Маруся. – Но ты же знаешь, в академической среде как-то не принято, чтобы аспиранты…
– Маруся, – перебил ее я. – А в академической среде разве принято, чтобы одни ученые отбирали результаты у других? Тут еще надо понять, как умер твой отец. И почему. Кстати, я сейчас еду в адвокатскую контору, для того чтобы поделиться с ними подробностями насчет Лысоткина и Михайленко.
– Слушай, а куда конкретно ты едешь? Скажи адрес, может, и я подъеду.
– Нет, Маруся, мы уже с тобой говорили об этом в прошлый раз. Я тебе потом все подробно расскажу. Кстати, мы еще с тобой должны будем найти время, оформить и подать документы, чтобы перебить тот патент. Поэтому, если ты не против, я уже начну оформление, а потом, если чего-то будет не хватать, тебе позвоню, и мы вместе доработаем.
– Договорились, договорились! – радостно сказала Маруся, а потом после секундной паузы добавила: – Но ты все-таки, пожалуйста, не забудь прямо сейчас позвонить Борьке… ой, Борису Альбертовичу. А то он же переживает и ждет. Обещаешь? Сам подумай. Вот ты говоришь, к примеру, что нам статью писать надо совместную по результатам моего отца. А как мы ее станем писать, если ты не будешь представлять никакую научную организацию? Как тебя в журнале в нормальном напечатают? Сам понимаешь, и бортануть могут. Да и вообще, столько проблем потом получится. Хотя бы из-за этого. Подумай, Сережа. Если не хочешь пойти навстречу мне и Борису Альбертовичу, помириться с ним и вернуться в аспирантуру…
– Ладно, Маруся, – сказал я. – Помирюсь. Но только потому, что ты просишь. И пусть он меня больше не выгоняет, потому что больше я не вернусь, если такое еще хоть раз повторится.
– Все будет хорошо, Сережа, – сказала Маруся успокаивающим тоном, как раньше делала Белла. – Это он погорячился тогда. Просто… сам понимаешь, он тебя не знает. И тут ты выдал. Короче, звони ему.
– Ладно, Маруся, хорошо, позвоню.
– Умничка, – радостно сказала Маруся и нажала отбой.
Машина в этот момент остановилась, и водитель сказал:
– Мы на месте. Прибыли.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Хорошего дня.
И вылез из такси. Не заходя в контору Караянниса, набрал Терновского.
– Алло, слушаю, – хмуро буркнул Борька.
«Ух ты, он еще и характер показывает», – подумал я, но ничем не выдал своих чувств, просто спокойно сказал:
– Борис Альбертович, мне тут звонила Маруся.
– И ты мне об этом хотел сообщить?
«Ах ты ж гад, еще и выпендривается», – свирепо подумал я и добавил:
– Нехорошо привлекать на свою сторону такие аргументы.
– Что ты хотел? – быстренько перевел тему Борька.
– Хотел помириться. Марусе пообещал, – сказал я.
– Ну так мирись, – недовольным тоном сказал Борька. – Раз обещал. И вообще, это нетелефонный разговор. Приезжай сейчас на конференцию. Там и поговорим.
– Нет, Борис Альбертович, на конференцию я не приеду. У нас не было договоренности о том, что я сначала выступлю с докладом, а потом буду сидеть там всю конференцию. Кроме того, все аспиранты смотрят доклады онлайн, если что, я тоже смогу подключиться. Или вообще в записи ознакомиться. Также хочу вам сообщить, что должен в ближайшее время уехать обратно к себе в Морки. Мы же с вами обсуждали, что я, как лечащий врач, приехал буквально на пару дней и буду дальше продолжать работу в Марий Эл.
– Беда с тобой, Епиходов, – сказал Борька и тяжело вздохнул. – С тем Епиходовым была беда. Теперь с тобой беда. Ладно, черт с тобой, но ты перед отъездом должен показаться у меня. Мы ведь еще даже твои исследования нормально не обсудили.
– Покажусь, – пообещал я.
– Хорошо. Жду тебя у себя. Завтра. К девяти утра. Ладно, бывай.
На том мы распрощались, и я поднялся к Караяннису.
Офис адвоката, с тех пор как я его помнил, изменился: стал более респектабельным, в эдаком колониальном стиле – много-много черного дерева, дорогая кожаная обивка мебели, запах элитного табака. В просторной приемной находился неизменный секретарь.
Ивана я помнил смутно, до него был Виктор. Виктор, кстати, мне нравился больше. В отличие от харизматичного Караянниса, Иван был сухарем: невысокий, худощавый, с копной чуть вьющихся пшеничных волос а-ля Есенин и такими же светлыми усиками на пухлом юношеском лице. По отдельности все было ничего, но вместе производило довольно комичное впечатление. И лишь выражение его вечно серьезных серых глаз выбивалось из общей картины. Иван был в неизменном темном костюме и светло-серой рубашке. Весь из себя чопорный. Сухарь, короче.
При виде меня он еле заметно поморщился, причем ровно настолько, чтобы я это заметил.
– Здравствуйте, Иван, – сказал я.
– Добрый день, – выдавил он. – Пожалуйста, проходите, присаживайтесь. Я сейчас займусь вами. Чай, кофе?
– Спасибо, от чая я бы не отказался, – решил я немножко потроллить Ивана. Хотя пить чай в конторе Караянниса поостерегся бы. Иван был такой, что мог туда и плюнуть.
Секретарь сейчас же негостеприимно поджал губы и вышел из приемной.
Я плюхнулся на гостевой диван и от нечего делать потянул к себе верхний журнал из стопочки. На обложке, конечно же, красовался Караяннис. И было многословное описание его блестящей победы в громком деле при разводе эстрадной звезды. Ну разумеется – наш великий и пронырливый грек не мог пройти мимо такого пиара. При этом интересно, что он, ведя дела звезд и знаменитостей, согласился поработать и со мной, обычным заштатным докторишкой из провинции.
