Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Обернувшись, я увидел, как какая-то зрительница медленно оседает набок. Соседка схватила ее за плечо, не понимая, что делать, и от растерянности только мешая.

Вскочив, я быстро направился туда, и в этот момент, уловив мое внимание к женщине, активировалась Система.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36.4 C, ЧСС 48, АД 85/55, ЧДД 22.

Обнаружены аномалии:

– Вазовагальный обморок на фоне эмоционального стресса.

– Гипотония на момент осмотра, брадикардия рефлекторного генеза.

– Гипервентиляционный синдром, предшествовавший эпизоду.

– Хроническая артериальная гипертензия (обычные значения 152/95, компенсировано препаратами).

– Признаки тревожного расстройства, устойчивое повышение уровня кортизола.

Я аккуратно, но решительно отстранил ее заламывающую руки соседку, уложил пострадавшую, субтильную женщину лет пятидесяти, на спину прямо между креслами, подсунув под ее голову чью-то свернутую куртку, и поднял ей ноги на соседнее сиденье. Верхнюю пуговицу блузки расстегнул, потому что тугой воротник давил ей на шею. Пульс начал выравниваться: пятьдесят два, пятьдесят шесть, шестьдесят…

– Не знаете, как ее зовут? – спросил я у ее соседки.

– Аля… – выдохнула та и смущенно поправилась: – Ой, то есть Алевтина.

В этот момент женщина открыла глаза и чуть шевельнулась. Придержав ей голову, я успокаивающе сказал:

– Дышите спокойно, Алевтина, не вставайте. Лежите. Все хорошо, у вас случился обморок от волнения. Вы так сильно переживали?

– Просто это так несправедливо… – белыми губами прошептала она.

– Ну ничего, сейчас все пройдет. Ничего страшного не произошло. Видите ли, организм так реагирует на стресс у любого – сосуды расширились, давление упало, ну и мозг на пару секунд просто отключился. Ничего страшного, просто полежите минуту. Все хорошо.

– Не уходите, – вцепившись мне в руку, попросила она, и прикрыла глаза.

– Не уйду.

В этот момент сверху раздался возмущенный крик:

– Эй, уберите его от нее! – Это был мужчина с галерки, кажется, тот самый, что кричал мне «позор». – Вы слышали, что про него рассказали? А ну отойди!

Женщина в сиреневой кофте даже привстала с места.

– Охрана! – подхватила она. – Кто-нибудь! Куда вы все смотрите? Пусть нормальный врач подойдет!

Камеры пока не работали, но я краем глаза заметил, что один из операторов навел объектив и придерживал камеру на плече, снимая происходящее. Снимал, скорее всего, для перебивки или просто по привычке.

– Вы щас дождетесь, что этот алкаш что-то с ней сделает! – не унимался яростный крикун с галерки. – Где охрана⁈

Пострадавшая, открыв глаза, несколько секунд смотрела в потолок, а потом перевела взгляд на меня и тихо проговорила:

– Извините.

– Не за что вам извиняться, – ответил я и помог ей сесть, убедившись, что давление поднялось выше сотни.

Рядом уже стоял кто-то из технической группы с рацией, и я коротко объяснил ему, что скорая не нужна, что вазовагальный обморок – штука неприятная, но неопасная, и что женщине лучше просто посидеть минут пять и выпить воды. Техник кивнул и отошел.

Не обращая внимания на крики, я обратился к соседке Алевтины:

– Вода есть?

Она замотала головой, но какая-то сердобольная старушка-одуванчик с другого ряда тут же протянула початую бутылку со словами:

– Возьми, Сереженька.

– Спасибо, бабушка.

Я передал воду Алевтине. После нескольких глотков щеки у нее порозовели, и она посмотрела на меня снизу вверх, не взяв за руку, и прошептала:

– Спасибо вам. Вы уж не слушайте их, Сергей Николаевич.

– Не слушаю. – Я попробовал улыбнуться, но рассеченная губа тут же дала о себе знать, и я только дернул уголком рта.

Подруга, которая еще минуту назад стояла ни жива ни мертва, торопливо закивала.

– Спасибо, спасибо… – пробормотала она и обняла Алевтину за плечи.

Мужик, который орал, что я алкаш, и меня нужно убрать, наконец заткнулся и сел на место.

А я пошел к своему креслу, понимая, что одним обмороком и оказанной помощью репутацию не восстановишь. А потому, как шахматист, воспользовался этой паузой, а сам тем временем продумывал и взвешивал каждое слово, которое собирался сказать, потому что все, чему учил Караяннис, не сработает. Его советы говорить сухо и лаконично, делать паузы – все это годилось для суда и интервью, но, когда тебя час, а то и полтора полоскали перед всей страной, а потом еще и по морде дали в буквальном смысле этого слова, уже не поможет.

Когда я вернулся на свое место, в студии было тише, чем до рекламной паузы. Голицын с Милославской стояли у своего стола и наблюдали за мной с непроницаемыми лицами. Однако эмпатический модуль подсказал: сейчас оба в раздумьях. Пусть пока немного, но сценарий я им уже поломал, и теперь оба прикидывали, а не переиграть ли им уже запланированную историю, и именно об этом, судя по шевелящимся губам, они говорили с редактором программы по микрофону.

– Минута, – сказал голос из режиссерской.

Я положил использованную салфетку на подлокотник. Весь последний акт они говорили обо мне в третьем лице, будто меня не было в кресле.

Теперь я был.

– Тридцать секунд!

Подбежав, гримерша торопливо промокнула мне лоб спонжем и отступила. Красный огонек мигнул дважды и зажегся ровным светом. Чуть позже телезрители в этот момент досмотрят рекламу и увидят меня. Я успел сделать один дыхательный цикл 4−7–8, расслабил мышцы лица, надев маску безмятежности, и приготовился.

Пошел финальный отсчет: три… две… одна…

– Сергей Николаевич, – нейтрально заговорил Голицын, – до рекламной паузы в ваш адрес прозвучало много серьезных обвинений. Мы хотим дать вам возможность ответить на все по порядку.

Телеведущий кивнул оператору, и красный огонек на камере загорелся снова.

– Согласен с вами, Андрей Валерьевич, – начал я говорить медленно, но уверенно. – Много чего прозвучало в мой адрес, но отвечать я буду не по порядку поступления обвинений. Начну с того, что больнее всего. Так будет правильно.

Я посмотрел не в камеру, а в зал, нашел женщину в сиреневом, потом перевел взгляд на сердобольную бабулю, на Алевтину и начал рассказать им:

– Наташа была любовью всей моей жизни. Каждый, кто хотя бы раз по-настоящему любил, поймет. Вы просто показали ее фотографию и упомянули, что она трагически погибла вместе с моим нерожденным сыном. Только не сказали, как именно это было, а я расскажу, потому что вы подали эту историю так, словно она умерла из-за того, что я был алкоголиком. Так вот. Это ложь.

Милославская изящно изогнула бровь и ехидно спросила:

– Так расскажите нам, поделитесь, Сергей Николаевич, что же в вашем понимании не ложь! Просим!

Краем глаза заметив движение возле Алевтины, я увидел, как подалась вперед женщина в темно-зеленом шарфе. Рядом с ней сидел мужчина, скорее всего, муж, он положил руку ей на колено, но она этого, кажется, не заметила.

– Рассказываю, как было. Тому много свидетелей, которые подтвердят мои слова. Наташа была на третьем триместре. В тот день я отработал четырнадцатичасовую смену, приехал домой и лег спать. Не выпивши и не в запое, а просто после четырнадцати часов в операционной. Наташа накормила меня, мы поговорили, после чего я лег в кровать и уснул, а она еще осталась заниматься своими делами. Мы жили в однокомнатной квартире, и, видимо, чтобы не разбудить меня, она ушла на кухню, где работала на ноутбуке. А может, просто читала форумы молодых мам. Или смотрела сериал, я не знаю… – Мой голос сел.

– Алкаш! – крикнула какая-то женщина.

– Набухался и дрых, пока твоя беременная жена умирала! – подхватила другая где-то правее возмущенным фальшивым голосом.

Я чуть повернул голову в сторону крика, но не стал искать глазами кричавших, просто продолжил рассказывать Алевтине:

– В то время я не пил вообще. Я был молодым и подающим надежды хирургом с хорошими перспективами и беременной невестой, готовился стать отцом. Мне было не до выпивки…

Сказал это и не соврал, хотя сам достоверно знать не мог. Но все, кто знал Серегу до смерти Наташи, твердили, что он был замечательный – и человек, и мужчина, и врач. И сомневаться в этом оснований у меня не было. Ну не мог вырасти у таких родителей, как Николай Семенович и Вера Андреевна, дерьмовый сын. Да и вряд ли Наташа в противном случае посмотрела бы на Серегу.

– Пить я начал уже потом, после ее смерти, – продолжил я, – но сейчас не про это…

– А про что тогда? – перебив меня, выкрикнул какой-то лысый толстый мужик. – Опять будешь выкручиваться, Серега? – И заржал, щелкнув себя пальцем по горлу.

– Я про то, как именно умерла Наташа. И здесь, я думаю, мы вплотную приближаемся к теме недобросовестных врачей. Ну и к тому, как многое решают буквально минуты между жизнью и смертью.

В зале стало очень тихо. Глянув на Голицына, я заметил по его лицу, что он хочет вставить вопрос, но он промолчал, по всей вероятности, решив, что рейтинг и так растет и обострять пока не надо.

– Ночью, около трех, у нее началось кровотечение. Произошла отслойка плаценты, если кто не знает, это когда плацента отходит от стенки матки раньше родов. Счет при этом идет на минуты, не на часы. Если добраться за пятнадцать минут до операционной, шанс еще есть, через тридцать он уже плохой, а через час шансов на благоприятный исход почти не остается. Меня Наташа по какой-то причине не разбудила… – Я ощутил ком в горле, словно все, что осталось во мне от Сереги, передало всю ту жуткую боль от потери мне. – Может, пожалела, а может, испугалась и запаниковала, при панике люди редко действуют рационально. Возможно, ее заклинило на идее дать мне отоспаться, или она просто не восприняла происходящее всерьез. В общем, Наташа побежала к нашему соседу Эдуарду Брыжжаку. Я называю его имя, потому что очень ему благодарен и мне бы хотелось, чтобы и другие знали, какой он хороший человек. Он не стал кочевряжиться или придумывать оправдания, просто отвез ее в больницу. А я спал.

От того, что я собирался сказать дальше, у меня защемило сердце, хотя все это случилось не со мной, а с тем человеком, который жил в том теле раньше, и зрители это точно тоже почувствуют.

– Понимаете, я спал, – глухо сказал я, – пока моя невеста истекала кровью. Вот это я хочу, чтобы вы поняли.

Алевтина охнула и прижала костяшки к губам, и даже отсюда я заметил, как блестят ее глаза.

– И даже тогда Наташу еще можно было спасти. В больницу она зашла на своих ногах, но по халатности одного… не буду называть его имя, жизнь его уже наказала, и он уже не с нами. В общем, по вине сотрудника больницы врачи опоздали. Наташа умерла на операционном столе, и сын наш тоже. Я об этом узнал только следующим утром, когда открыл глаза и увидел пустую кровать, а потом кровь на полу на кухне.

– Врет! – взвизгнула какая-то женщина, но кричала она одна, и на нее тут же гневно зашикали соседи.

Голицын повернулся к залу и коротко поднял ладонь.

– И знаете, что самое глупое? – продолжил я. – Смерть была абсолютно предотвратимая. Если бы она меня растолкала, я бы сам отвез ее в больницу и сразу предпринял бы все меры. Если бы я сам услышал, что ей плохо, она бы сейчас была жива. И мы бы сидели дома с нею и с четырехлетним сынишкой Колькой, в честь деда, и, может, смотрели бы это ваше шоу по телевизору.

Когда я замолчал, все в студии четко услышали, как кто-то всхлипнул.

В заднем ряду вытирала глаза рукавом толстовки девчонка в белых наушниках на шее. Здоровый и бритый мужик через два кресла от нее, уперев локти в колени, опустил голову и смотрел в пол. Муж женщины в зеленом шарфе убрал руку с ее колена и сцепил пальцы перед собой, и по тому, как он это сделал, было видно, что он думает о чем-то своем.

– Пить я начал после, – закончил я. – Когда утром в больнице мне сказали, что у меня нет больше ни невесты, ни сына, и что свадьбу нужно отменить, вот тогда да, тогда я пил. Несколько лет пил, чтобы заглушить боль и чернейшую тоску, чтобы перестать ненавидеть себя за то, что проспал, но все равно ненавидел, чтобы поскорее сдохнуть уже и отправиться к Наташе и Коленьке. И вот за это мне стыдно, и за это я перед вами не оправдываюсь. Стыдно прежде всего перед родителями, которые видели все это и страдали еще больше, потому что потеряли не только невестку и внука, но и единственного сына. Только благодаря их любви, терпению и заботе я… В общем, из этой пропасти меня вытащили родители, мама и отец, Николай Семенович и Вера Андреевна. Если бы не они, я бы, наверное, здесь не сидел, а давно лежал бы рядом с Наташей.

Ведунья Агафья мелко перекрестилась и прижала ладонь к груди. Губы ее дрожали.

Голицын посмотрел на меня, и я впервые за весь эфир увидел на его лице что-то, чего там раньше не было. Что-то вроде сочувствия. Даже у Милославской заблестели от непролитой влаги глаза, но она стойко держалась, чтобы не размазать макияж.

– Поэтому, когда вы обвиняли меня в том, что я, мягко говоря, не очень хороший человек, когда зрители кричали, что я алкаш… вы все были правы. И коллеги, писавшие петицию, и соседи мои тоже. Спорить не с чем, да, я был алкоголиком. Был. И за это готов ответить. А теперь можете кричать дальше.

Никто не крикнул.

В полной тишине девчонка в заднем ряду в белых наушниках на шее вытерла лицо тыльной стороной ладони и полезла в карман за телефоном. Кто-то неловко откашлялся, кто-то вздохнул.

– Держись, Серега! – рявкнул кто-то, и это словно подало сигнал всем остальным.

– Всякое бывает, что вы привязались к человеку?

– Таким сыном можно гордиться!

Когда студия подутихла, Голицын поднял карточку со стола, посмотрел на нее и положил обратно. Таисия вопросительно на него посмотрела, потом кивнула. Похоже, они решили пойти по другому сценарию.

И тогда Голицын повернулся к крайнему креслу. Там, внимательно изучая свои руки, сгорбившись сидел Костян.

– Константин, – сказал Голицын. – Вы выступили с серьезными обвинениями в адрес Сергея Николаевича. Хотите что-нибудь добавить?

Костян, с покрасневшими ушами, не ответил и даже не поднял глаз, продолжая растирать большим пальцем правой руки костяшку указательного. Он же все слышал и был частью того времени – приходил к Сереге с водкой, водил баб, пока его женка Аля думала, что он на работе. Это была никакая не дружба, просто он использовал сломленного человека. И сам это осознавал, очевидно, потому что сказать ему было нечего.

Голицын терпеливо ждал, потому что чувствовал, что тишина работает. Таисия шевельнула карточкой на столе, но промолчала, следуя тактике старшего коллеги.

Костян поднял взгляд, встретился со мной глазами и сразу же отвернулся. Кто-то в зале едва слышно хмыкнул.

– Да че тут скажешь… – наконец буркнул Костян.

– Вот именно! – взревел какой-то мужик. – Ты, гад, пользовался добротой Сереги, водил к нему шлюх тайком от жены, а сейчас сказать тебе нечего? Ка-а-азел!

– Да нет, я… нет, не я… – Костян совсем стушевался. – Это все Серега!

– Ну и что, если даже Серега тоже пользовался! – завопила какая-то женщина недалеко от Алевтины. – Он-то холостой молодой мужик! Ему сам бог велел! Раз уж ни на кого больше смотреть не мог, кроме Наташи своей! А ты, подлец, жене изменял!

– Да! – активно поддержали ее другие женщины.

Ведущие призвали их к тишине, а потом Таисия едко поинтересовалась:

– Скажите, Константин, а вас в детстве не учили, что врать нехорошо? Тем более наговаривать на бывшего, как я теперь понимаю, друга? Тем более прилюдно, на федеральном канале. Вы же все это время использовали его слабость и горе, чтобы на его же деньги гулять с проститутками в его же квартире!

Это было хлестко. Лучше даже я бы не выразился.

Костян опустил голову еще ниже, так что я видел только макушку и покрасневшие уши. Пальцы его снова заелозили, но уже по штанине, туда-сюда. Он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, словно выброшенная на берег рыба, прежде чем выдавить хоть что-то нечленораздельное.

– Я… я не то… – пробормотал он, не поднимая глаз. – Меня же просили рассказать, как было. Я и рассказал. Ну, как помнил.

– Как помнили? – с еще большим количеством яда уточнила Таисия.

Костян дернулся, будто его толкнули в спину. Он наконец поднял глаза, но не на Таисию и не на меня, а куда-то в пустоту.

– Мне… ну, позвонили. Сказали, гонорар хороший, приедешь, расскажешь про друга, как оно было. Я и… – Он сглотнул и заговорил быстрее, сбивчивее: – Я же не знал, что вот так все будет… Про Наташу я не знал, знал только, что Серега пил, и все, и думал… Я же не знал! Не знал я!

– Не знали про Наташу? – мягко переспросил Голицын. – Вы ведь были, как вы сказали в начале эфира, его ближайшим другом.

В зале зашумели. Лысый, толстый мужик, который давеча ржал и щелкал себя по горлу, заорал:

– В гробу таких друзей я видал!

– Я друг, да… был… – промямлил Костян. – Я не хотел… чтоб вот так. Мне сказали… типа надо ярко. Я и… добавил там… яркости.

– Уж добавили так добавили, – повторила Таисия и осуждающе покачала головой. – У человека такое горе случилось, а вы его на всю страну опозорили! Кто вы после этого, Константин? На месте вашей жены я бы уже собирала чемоданы.

Костян поднял правую руку ко лбу, ладонью к себе, заслоняясь, и я понял, что он сейчас больше всего хочет свалить из этого места, но, скорее всего, не может, так как подписал что-то со студией.

– Серега, – выдавил Костян дрожащим голосом. – Прости…

Глава 17

Голицын выдержал еще секунду и, поняв, что ничего больше от Костяна не добьется, перешел дальше по сценарию, мельком заглянув в карточку:

– А теперь вернемся к вашему бывшему коллеге, пожелавшему остаться неизвестным. Тому, кто рассказал о вашей работе в Казани и назвал вас опасным для пациентов. Ваш комментарий?

– Человек побоялся назвать свое имя, – ответил я. – Я свое назвал.

– И все же? – надавил Голицын.

– Опасен я для моих пациентов или нет, вам лучше всего ответят они сами. Надеюсь, вам удалось взять комментарии хоть у кого-то из них? Константина же вам удалось раскопать?

Голицын нахмурился, проигнорировал мой вопрос, и нить разговора тут же перехватила Таисия.

– В хронологии событий вашей жизни мы показали вашу машину, – сказала она. – Внедорожник, и довольно неплохой. Откуда у сельского врача машина такого класса?

– Видите ли, Таисия Георгиевна, я ведь не только врач. Вы копали глубоко, но не там. Я являюсь соучредителем компании, продающей южнокорейские биологически активные добавки. Кроме того, мне принадлежит компания, взявшая в управление оздоровительный санаторий в одном из районов Марий Эл. Разумеется, действую я не один, у меня есть деловые партнеры. Собственно, они и предоставили мне машину во временное пользование. Служебный транспорт, иначе говоря.

Милославская чуть приподняла бровь, но дожимать не стала, лишь переглянулась с Андреем Голицыным. Судя по показаниям модуля, оба были удивлены, то есть до такого дорыться они не сумели. Ну, понятно, копали только плохое, а хорошего просто не увидели.

– Может, вам есть что ответить господину Джафарову? – спросила Таисия.

– Есть, – кивнул я и нашел взглядом адвоката Харитонова. – Расул Арифович, вы не очень осторожно много чего наговорили, смешав в кучу уже закрытые вопросы с теми, которые являются вашими домыслами. Я вам обещаю, что по каждому из озвученных вами клеветнических обвинений…

– Что за бред вы несете⁈ – побагровев и поднявшись, закричал он.

– Господин Джафаров! – урезонила его Милославская. – Сергей Николаевич вас внимательно слушал, а вы не даете ему даже договорить. Сядьте!

Джафаров присел, весь аж красный от негодования, а я спокойно закончил мысль:

– Я вам обещаю, что по каждому из озвученных вами клеветнических обвинений суд разберется.

Голицын хотел что-то добавить, но тут из кресла напротив подал голос профессор Соколовский.

– Все это, конечно, трогательно, Сергей Николаевич, – вальяжно, с покровительственной полуулыбкой, которая не сходила с его лица от самого начала эфира, сказал он. – Но мы так и не услышали ничего по существу. Грустная история, показное покаяние, посыпание головы пеплом, угрозы судом в адрес господина Джафарова – это риторика, не имеющая ничего общего с настоящей медициной. Вернемся к главной теме: вы, так называемый герой, сельский врач, как мы уже поняли, к медицине отношения не имеете. Как и к героизму. Я тут краем уха слышал о некоей программе исследований, которой вы пудрите мозги всяким дурачкам. Но позвольте, ни один серьезный ученый не стал бы рассматривать ваши дилетантские идеи, учитывая ваш бэкграунд.

– А вы, надо полагать, серьезный ученый, Платон Фомич? – ухмыльнувшись, спросил я, хотя рассеченная губа саднила при каждом слове. – Тогда позволите вопрос?

Соколовский слегка откинулся в кресле и развел руками.

– Какой процент людей имеет полностью замкнутый Виллизиев круг?

Он моргнул.

– Ну, – начал он и чуть задрал подбородок, выставляя на всеобщее обозрение мощный кадык, – это зависит от методологии исследования, от выборки…

– По данным Краббе-Харткамп и Ван дер Гронда, МР-ангиография на ста пятидесяти пациентах – около двадцати пяти процентов, – сказал я. – Второй вопрос. БДНФ, нейротрофический фактор мозга – основной механизм нейропротекции при физической нагрузке. Через какой рецептор он работает?

Соколовский неуверенно улыбнулся и проблеял:

– Послушайте, мы здесь не на студенческом экзамене…

– Через рецептор ТркБ, тропомиозин-рецепторную киназу Б, – сказал я. – И третий вопрос, последний. Вы в эфире употребили термин «геропротективный». Скажите, в чем разница между геропротекцией и геротерапией?

В зале кто-то присвистнул, а хирург Дарья Ротт, молчавшая почти весь эфир, чуть подалась вперед в кресле, и я уловил это периферийным зрением.

Соколовский выдержал паузу, потом усмехнулся и повел рукой:

– Это терминологические тонкости, которые не имеют отношения к нашему разговору. Показушное краснобайство! – Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и даже отвернулся к телеведущим в поисках поддержки, но, судя по модулю, начал паниковать и потеть. Даже уши у него заалели.

– Почему же, Платон Фомич, вполне имеют, – не дал ему спрыгнуть я. – Потому что геропротекция – это профилактика старения, а геротерапия – лечение уже развившихся возрастных патологий. Моя программа относится к геропротекции. Вы критикуете работу, в базовых терминах которой путаетесь.

Секунды три-четыре было тихо. Соколовский не нашелся, что ответить, и это было видно по его глазам: он смотрел на Голицына с Милославской, потом перевел взгляд на меня, растерянно улыбнулся, развел руками и окончательно стушевался. Его уши стали багровыми.

Дарья Ротт едва заметно улыбнулась.

А Соколовский все же попытался вернуть контроль. Он выпрямился, одернул лацкан пиджака и обратился к Голицыну, а не ко мне, ведь разговаривать со мной для него было уже опасно:

– Андрей Валерьевич, я все-таки хотел бы напомнить, что мы говорим о человеке без действующей лицензии, без институциональной базы, который оперирует в условиях, не отвечающих ни одному государственному стандарту…

– Платон Фомич, – перебил я, не давая ему переключиться на другую тему. Профессора нужно было дожимать. – Вы сейчас пересказываете тезисы Джафарова. Но он хотя бы адвокат, ему за это платят, а вы, если я правильно помню, профессор геронтологии. Так, может, вернемся к геронтологии?

Соколовский побагровел и пошел пятнами. Полуулыбка наконец сползла, и под ней обнаружилось раздражение. Как будто с него сняли маску.

– Вы передергиваете, – обиженно сказал он, и это было новое: раньше он только усмехался.

– Я задал вам три простейших вопроса, – ответил я. – Ни на один вы не ответили. Извините, но тут нечего передергивать, все однозначно. Разве что возникают вопросы к тому, свое ли место вы занимаете.

Я расслышал чей-то отчетливый смешок, а потом кто-то хохотнул, а кто-то в голос рассмеялся:

– Прохвессор кислых щей, я не могу! А-ха-ха-ха!

Соколовский рыбой, выброшенной на берег, разевал рот, после чего откинулся в кресле, положил ногу на ногу и скрестил руки, закрываясь от всех. Но камера показывала крупным планом именно его, а модуль – охвативший его ужас и мысли в духе «будь проклят тот день, когда я согласился прийти на это говенное шоу!».

Голицын перехватил момент – он видел зал на одном телевизионном чутье, без всякого модуля – и выпрямился:

– Спасибо, Платон Фомич, это было… познавательно. – Помолчав, он обратился ко мне: – Сергей Николаевич, у нас есть для вас несколько видеоподключений. На связи со студией люди, которые хотели бы высказаться.

Он посмотрел на монитор, потом на камеру, и я увидел в его глазах что-то похожее на предвкушение.

На большом экране появился тесноватый кабинет, заваленный бумагами и папками до потолка. На столе стояли компьютерный монитор и рамка с фотографией, которую я не мог разглядеть из-за зернистости видеосвязи. За столом сидел Иван Чиминович Петров-Чхве.

– Иван Чиминович, – сказал Голицын, – спасибо, что нашли время. Для наших зрителей: академик Петров-Чхве, научно-исследовательский институт нейрохирургии. Иван Чиминович, вы знакомы с работой Сергея Николаевича?

Петров-Чхве поправил очки и посмотрел в камеру ясным взором. Даже через экран, без всякого модуля, я видел, что он не собирается тратить время на предисловия.

– Знаком, – отрывисто сказал он. – И с работой, и с оперативной техникой. Я проводил экспертизу по делу Хусаиновой, о которой тут упоминали, и работу Сергея Николаевича оценивал лично. Операция выполнена блестяще. Четыре часа у стола, массивная кровопотеря и изолированная гематома в труднодоступной локализации, а в результате пациентка жива и здорова. Если кто-то из моих коллег в студии считает иначе… – он чуть наклонил голову и ехидно добавил: – То, видимо, они давно не заглядывали в профильную литературу.

Соколовский шевельнулся в кресле, однако ничего не сказал, и по тому, как он сложил руки в защитном жесте на груди, было ясно, что и не скажет.

– Что касается программы профилактики старения Епиходовых, а это работа двух светлых умов – академика Епиходова и его полного тезки, героя вашей программы, Сергея Николаевича, – продолжил он, – я ознакомился с ней довольно подробно. Это наиболее серьезная работа за последние десять лет в этой области, в том числе в сфере нейрореабилитации. Могу спорить по деталям, и Сергей Николаевич знает, что мы по некоторым пунктам расходимся, но сама методология – на уровне, которого я от практикующего хирурга из районной клиники, скажу честно, не ожидал. И тем ценнее.

После этого Петров-Чхве сказал, что больше ему сказать нечего, и отключился.

Голицын поблагодарил его и развернулся к камере:

– А сейчас, – сказал он, – у нас на связи Арсений Лукич Чепайкин из поселка Морки, Республика Марий Эл.

На мониторе появилась обычная деревенская комната, где на стене висел ковер, а стол накрывала клеенка. В центре кадра сидел Чепайкин в бордовой клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы, зато в зеленом галстуке, и с опаской моргал в камеру. За кадром мелькнула чья-то ладонь, поправляющая ноутбук, и я заподозрил, что это рука тети Нины.

– Арсений Лукич, – начал Голицын, – расскажите…

– Да, – слишком громко выпалил Чепайкин, не дождавшись конца вопроса. – Я это… Сергей Николаевич… Мы тут собрали подписи. Я ходил по домам, ну и другие помогали. Все подписи собрали настоящие. Да. Помню вот, в девяносто пятом… Неважно, главное, Сергей Николаевич нас по-настоящему лечит. Не потому, что ему платят, что ему тут платят-то? Копейки! Просто он такой. Если видит человека, что тому нужна помощь… Вот. Идет и лечит.

Чепайкин замолчал, шумно сглотнул и посмотрел куда-то вбок – на тетю Нину, наверное, – ища подтверждения, что все говорит правильно. Все услышали ее шепот:

– Ну, чего замолчал⁈ Говори! Люди же смотрят! Вся страна!

Тогда Чепайкин повернулся обратно к камере и добавил тише, но тверже:

– Он настоящий врач, наш Сергей Николаевич. Вот и все. Я от имени народа сказал.

Вот и все. После этих слов вся экспертиза Соколовского уже ничего не стоила, потому что в студии захлопали. Не по сигналу администратора, а как-то сначала рвано, с запозданием, потому что не знали, можно ли, но не хлопать уже не могли. Даже ведунья Агафья хлопала. Кто-то крикнул «молодец!» – только неясно, мне или Чепайкину.

Аплодисменты продержались секунд пятнадцать и смолкли сами, постепенно. Чепайкин на большом экране неловко кивнул, и за кадром тетя Нина показала ему большой палец. На мгновение мне даже показалось, что где-то на дальнем плане мелькнул стремительный Пивасик, но я был не уверен. На душе потеплело.

Голицын подождал, пока зал успокоится, и посмотрел на камеру.

– У нас еще одно подключение, – сказал он. – На этот раз из Казани.

На экране появилась красивая женщина в белом халате, с волосами, собранными в тугой хвост и бездонными тёмными глазами. За ее спиной тянулась кафельная стена коридора, и я узнал девятую больницу. Коридор хирургического отделения, лампы дневного света. В углу кадра виднелся край информационного стенда с расписанием операционных. Потом дошло, что это Диана.

– Здравствуйте. Скажу коротко. На операции Хусаиновой я ассистировала. Остальные нейрохирурги оперировать отказались, потому что шансов, по их мнению, не было. Сергей Николаевич согласился, взял на себя ответственность. У девушки была острая субдуральная гематома толщиной пятнадцать миллиметров, и мозг ее был смещен на восемь миллиметров вбок. Для понимания…

– Мы поняли, – мягко вставил Голицын.

– Нет, – вскинулась Диана, – вы не поняли. Восемь миллиметров смещения – это уже вклинение. Ствол мозга сдавливается, и через считаные минуты отказывает дыхательный центр. В приемное отделение ее привезли с давлением восемьдесят пять на пятьдесят и пульсом сто десять – классический шок на фоне кровопотери. А еще через несколько минут, уже в предоперационной, давление у нее подскочило до ста семидесяти на сто, пульс упал до пятидесяти четырех. Это называется триада Кушинга, и это значит, что мозг умирает, счет идет на минуты. Когда Сергей Николаевич вскрыл твердую мозговую оболочку, она была почти черной от скопившейся под ней крови, и стоило сделать надрез, как кровь хлынула на операционный стол. Убрав гематому, он остановил кровотечение и снял давление со ствола мозга. Я в операционной больше десяти лет и никогда не видела, чтобы человека в таком состоянии вытаскивали практически с того света.

Она замолчала, и тут заговорила Ротт. Я повернулся, потому что за весь эфир Дарья Викторовна не произнесла ни слова. По всей вероятности, она сидела, слушала и складывала информацию, пока не набралось достаточно данных для диагноза.

– Для справки, – сказала Ротт размеренным, каким-то почти механическим голосом. – Острая субдуральная гематома с признаками вклинения ствола – это сценарий, при котором смертность около восьмидесяти процентов даже при своевременной операции. Раз Сергей Николаевич взял пациентку с триадой Кушинга и получил такой результат, то мне, как коллеге, добавить нечего.