Текст книги "Двадцать два несчастья 9 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
– Не буду.
Он отмахнулся, словно вопрос моей безопасности был для него второстепенной формальностью, и сделал знак официанту, чтобы тот принес счет. Я уже знал эту манеру: когда Караяннис торопится рассчитаться, он собирался выдать нечто такое, что отобьет аппетит окончательно.
– Кстати, мне передавали, что Первый канал оставлял запрос. – Караяннис произнес это между делом, не отрываясь от оленины. – Ток-шоу какое-то. Я велел пока не отвечать, но ты имей в виду, если число просмотров вырастет еще, они сами тебя найдут. И тогда лучше идти, чем прятаться. Потому что иначе они расскажут свою историю, понимаешь?
Официант подошел, но Караяннис махнул ему рукой, не сводя с меня глаз.
– Счет вот этому молодому человеку.
Официант положил передо мной черную замшевую книжицу с чеком внутри, а понял, что это еще не вся бомба. Или пока еще не она. Открыл счет и при виде суммы еле-еле удержал бесстрастное лицо. Положил деньги вместе с чаевыми и вернул книжечку.
Дождавшись, пока официант уйдет, Караяннис сказал, сложив руки на столе:
– А теперь, Сережа, я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. Забудь на секунду про мужика на машине. Забудь про стримера Пашку с его подписчиками. Я скажу тебе еще кое-что, ты, главное, не падай в обморок. Ладно?
Я молча кивнул.
– Михайленко, – произнес он фамилию медленно, как приговор, – тот самый, из дуэта с Лысоткиным, который сейчас пытается застолбить статью в Q1, подавал заявку на патент на метод, основанный на результатах исследований покойного академика Епиходова.
– Ну, это мы уже обсуждали. Подавал. Плагиат.
– Не «подавал». А уже «получил», Сережа. Но даже не это главное. Я нашел дату подачи первоначального заявления в Роспатент. Это не подтверждает авторство напрямую, но фиксирует приоритет, если не оспорят.
Он выдержал паузу. Театральную, как и любил. Но сейчас в ней не было выпендрежа. Скорее, подспудное желание, чтобы я правильно подготовился к удару.
– Михайленко подал эти документы ровно за два месяца до того, как Епиходов отошел в мир иной.
Я не понял сначала. А потом офигел. Как так-то? Он подал заявку на патент, а я даже не видел? Не может этого быть! А как они первичную экспертизу прошли, как все это пролетело мимо меня, если я являюсь (точнее, являлся) внутренним рецензентом и все заявки сотрудников нашего НИИ проходили через мои руки? Бред какой-то. Этого не может быть!
– Сергей, – голос Караянниса стал жестче, – академик в тот момент был еще жив. Более того, был дееспособен. Он еще читал лекции, писал отчеты и лично практически ежедневно проводил сложнейшие операции. Михайленко, его ближайший соратник, не поставил его в известность. Он от своего имени подавал заявку на патент на метод, основанный на исследованиях академика. При живом авторе.
Воздух в ресторане вдруг показался мне спертым. Я отодвинул стакан, который до этого вертел в руках, и поставил его на стол, стараясь, чтобы он не звякнул.
– За два месяца, – повторил я, как заклинание, отодвигая догадку. – То есть… он знал?
– Он либо знал, что академик долго не протянет, либо… – Караяннис развел руками и нанес контрольный, – … готовился к его смерти и действовал на опережение, надеясь, что тот не успеет ничего предъявить. Но есть еще один слой, Сережа. Юридический. Такие документы не подают просто так, от скуки. Этот патент, насколько я понял, имеет еще и международный уровень. А это уже серьезно и требует подготовки, финансовых вливаний, консультаций с патентными поверенными. Это тщательно продуманный план.
Я молчал, а перед глазами стояла картина: мой тихий кабинет, стопки бумаг, книги, улыбающийся Михайленко уговаривает меня срочно лечь на операцию, потому что результаты анализов неутешительные, Ирина, которая громко рыдает и умоляет послушать Михайленко. Получается, за моей спиной уже вовсю шла дележка наследства, и я был приговорен еще тогда?
– Это не случайность, – сказал я, и это был не вопрос.
– Это не случайность, – эхом отозвался Караяннис. – И вот теперь, когда знаешь про статью в британском журнале, про приоритет, про видеозапись и про то, что Михайленко готовил себе плацдарм еще при жизни академика, ты понимаешь, почему мужик на черной машине – это не настолько важно, как все остальное. Мужик, скорей всего, просто курьер. А заказчики сейчас сидят в кабинетах и пишут научные труды, надеясь, что выкрутятся.
– И Ирина, – тихо добавил я, чувствуя, что в груди все аж сжалось.
– И Ирина, – кивнул Караяннис, и тон его был крайне серьезен.
Подошел официант и принес нам кофе. Я обычно кофе в такое время дня не пью, но бессонная ночь с Анечкой, а теперь и эта, что будет потрачена сперва на вечеринку с аспирантами, а потом на доклад для Терновского… В общем, кофе придется сегодня выпить много, иначе не продержусь. Страшно подумать, что после всего этого констатирует о моем здоровье Система.
– И что мы делаем? – спросил я.
– Мы делаем так… – Караяннис вздохнул. – Ты завтра приезжаешь ко мне в офис. Садишься с моим помощником и фиксируешь все, что помнишь о взаимоотношениях академика и этой парочки. Каждую мелочь. А я… – он достал телефон и пролистал что-то в рабочем чате, – … я нанесу визит в патентное ведомство. Только не в обычное, а в закрытое. Ты меня понял, я надеюсь. У меня там есть старый знакомый, который должен помочь узнать, кто именно приносил бумаги Михайленко. И если окажется, что подпись академика на доверенности… ну, скажем так, не совсем его, игра для наших великих ученых закончится очень быстро.
Я кивнул.
– Они опередили нас на два месяца, – повторил адвокат, поднимая чашку с кофе, – а мы их – на два дня. И эти два дня, поверь старому цинику, стоят дороже любых двух месяцев.
Он чокнулся с моей чашкой, которую я машинально поднял, и его глаза снова зажглись как у боевого кота.
– Так, – сказал я, возвращая себе дар речи, – давайте еще раз пробежимся по пунктам. Первое: мы опережаем их с патентом, чтобы, как говорится, перекрыть кислород. Второе: находим водителя, чтобы он указал, кому вез «гостинец». И третье: доказываем, что Михайленко не просто плагиатор, а человек, который знал, что делает, и делал это осознанно, пока академик был жив, зная, что тот через месяц–два уже ничего не спросит. Так?
– Браво, – ехидно отозвался Караяннис. – Ты становишься похож на юриста. Только не радуйся раньше времени. На десерт у меня для тебя ничего приятного нет. Но, – он вдруг посмотрел на меня с неожиданной серьезностью, – я рад, что ты не спрашиваешь, стоило ли оно того. Потому что сейчас, когда мы зацепили эту нить, обратной дороги уже нет.
– Я и не собирался, – ответил я, чувствуя, как внутри поднимается та самая холодная ярость, которая всегда приходила ко мне в самых сложных ситуациях. – Мы их достанем. И через журналы, и через камеры, и через их жадность.
– Это правильный настрой, – Караяннис потянулся за пиджаком, который висел на соседнем стуле. – А теперь помолчи три минуты, и давай доедим этот замечательный тирамису. А то шеф-повар обидится. И советую тебе обсудить патент с дочерью Епиходова. Она же, кажется, тоже в науке?
Я кивнул.
– Вот и чудненько.
Он принялся увлеченно поглощать десерт, а я подумал, что надо будет сначала позвонить Сашке.
Глава 3
Закончив с десертом, Караяннис стремительно покинул ресторан.
Следом и я вышел на улицу в полной задумчивости. И вот как мне сейчас быть?
С одной стороны, хорошо бы все-таки сходить с Лехой и Елисеем на пьянку – я ведь пообещал, но дело даже не в этом. Это хороший способ пропитаться слухами, выяснить, что там да как у Лысоткина.
А, с другой стороны, надо бы позвонить Сашке и рассказать о встрече с Караяннисом. Сын, узнав о моих планах, обязательно захочет присоединиться, уж я-то его знаю. Это он при встрече сверкал глазами и рычал, но я видел его насквозь – и потому что сын, и благодаря эмпатическому модулю.
Кроме того, нужно встретиться с Ириной, причем, как бы мое сердце тому ни противилось, сделать это сегодня же, потому что завтра по требованию Караянниса я должен рассказать все, что знаю, его помощникам. И, в-четвертых, нужно у нее выведать все подробности. И пусть Белла уж простит, что в один день эти встречи.
Но самое главное – это то, что я должен сейчас сидеть и писать доклад для Терновского. Это вообще безотлагательно, если я хочу зацепиться за шанс выступить на конференции.
Поежившись от зимнего холода, я зевнул: после сытного ужина предыдущая бессонная ночь с Анечкой навалилась на меня такой тяжестью, что захотелось лечь прямо здесь, где я стою на тротуаре, и сладко уснуть. Причем желание это было непреодолимой силы. Что же делать? Что из этого всего выбрать? Честно говоря, мой организм требовал только сна, но слишком многое от меня зависело, и нужно было как-то разрулить ситуацию.
Я немного подумал и затем решительно набрал Марусю. В общем, пошел вообще другим путем.
– Маруся, привет, – сказал я.
– Привет, – улыбнулась она. Я почувствовал это по ее изменившемуся, потеплевшему голосу. – Недавно же виделись, Сережа.
– Да, – ответил я. – Слушай, я только что встречался с адвокатом.
– Рассказывай, – потребовала она, и голос ее моментально стал крайне серьезным.
– Ты ведь помнишь, Сашка говорил, чтобы я сперва ему позвонил, но я решил тебе. Потому что хочу сразу два вопроса решить.
– Давай рассказывай! – насторожилась Маруся.
– Завтра я еду к нему в офис и расскажу некоторые нюансы его людям, чтобы они все выяснили по завещанию. А вот нам с тобой надо срочно переоформить патент по научным результатам работы твоего отца на тебя или на нас двоих, потому что его бывшие оппоненты Лысоткин и Михайленко подали от себя это все дело, – затараторил я. – Ты понимаешь?
– Вот же твари! – ругнулась сквозь зубы Маруся. – И что делать, Сережа?
– Погоди, я еще не закончил. Хуже всего, что на меня это все навалилось одновременно, а я обещал Терновскому, что завтра утром покажу ему свою презентацию и доклад на конференцию.
– И что? – насторожилась она.
– А то, что я решил по совету адвоката встретиться с Ириной сегодня. Он прямо настаивал, понимаешь? Может, что-то получится выяснить. Поэтому стопроцентно нормально сесть и написать доклад я не смогу.
– Конечно, не сможешь, – кивнула она. – Ты и за два дня не сможешь. Чай не академик.
Я сдержал нервный смешок.
– За один напишу, – не согласился я. – Материал есть, там только упорядочить и оформить требуется. Но мне надо садиться и спокойно писать. А не бежать на встречу с Ириной.
– И что же делать? – растерянно сказала Маруся.
– Что делать? – переспросил я и сделал паузу, давая возможность Марусе самой ответить на этот вопрос.
– То есть ты хочешь, чтобы я сказала Терновскому, что ты доклад сдашь послезавтра? – догадалась она.
Маруся у меня всегда была умничкой.
– Именно так, – согласился я. – Ну… почти. Скажи, что если успею, то завтра, как договаривались, но если вдруг что… В общем, тогда послезавтра.
Она немного подумала и медленно произнесла:
– Сережа, я не против. Но как я ему это все обосную?
– Так и обоснуй, – сказал я. – Скажи, что я должен встретиться с Ириной – это раз. И что завтра встречаюсь с адвокатом по поводу наследства академика Епиходова – это два.
– Хорошо, – покорно сказала она, но все же спросила: – А если он спросит, почему именно ты?
– Потому что ты меня попросила, – выкрутился я, а сам подумал, что уже так заврался перед детьми, что, наверное, постоянно путаюсь в показаниях. – Потому что сама не хочешь в это влезать, а уж тем более сталкиваться с Ириной, а меня она знает по работе с твоим отцом. Вот.
– А патент?
– А про патент ему ничего пока не говори, – попросил я.
– Почему это? Вообще-то мы друг другу все доверяем.
– Ну, подожди, Маруся, ты еще за него замуж даже не вышла. Мой тебе совет… В общем, дело не в том, чтобы ты ему не доверяла. Просто вопрос щекотливый с этими тварями Лысоткиным и Михайленко, а Борька… ой, Борис Альбертович… Он же эмоциональный, сама знаешь. Возьмет, пойдет к тому же толстяку Михайленко, за грудки потаскает и отлупит. И после этого все рухнет. Понимаешь?
– Да, ты прав, Борька может, – после недолгого молчания задумчиво сказала Маруся, а затем решительно добавила: – Хорошо, я скажу Борьке, что ты доклад сдашь послезавтра. И ничего пока не буду говорить про патент. Пока не буду говорить. – Слово «пока» она подчеркнула интонацией.
– Отлично! – обрадовался я. – Только ты мне потом сообщение пришли, чтобы я понимал, согласился он или что.
– Хорошо, – сказала Маруся и отключилась.
Спрятав телефон в карман, я постоял немного, запрокинув голову. С неба повалил крупный, мокрый снег. Снежинки липли к лицу, таяли на щеках, и это было даже приятно после натопленного ресторана. Мимо шли люди, все куда-то торопились – еще бы, в Москве в разгаре рабочая неделя, у всех дела, у всех жизнь. По проезжей части тащился поток машин, тормозные огни мерцали красным сквозь снежную пелену, и все это: фонари, рекламные вывески, фары встречки – превращало обычную московскую улицу в размытую акварель. Где-то визгнул клаксон, кто-то длинно выругался, таксист повернул не туда. После Морков контраст был разительным.
А я подумал, набрался духу и набрал Ирину.
– Сергей, – ответила она мне, моментально подключив мягкий, обволакивающий тон.
– Здравствуйте, Ирина, – ответил я и сразу взял быка за рога. – Как насчет нашей договоренности? Итальянский ресторан, или куда вы еще хотели?
– Мы же договорились на ты, – сказала она и добавила так, словно делала мне огромнейшее одолжение: – Ну хорошо, пусть будет итальянский.
Я знал за ней эту привычку, поэтому никак не отреагировал. К тому же был сыт и встречаться с ней собирался не по доброй воле, так что плевать мне было, итальянский ресторан или вьетнамский. Главное, вытащить из нее информацию.
– Диктуй адрес, – бросил я. – Я выезжаю.
Ирина продиктовала, и, взяв такси, я рванул на место.
По дороге я думал. О Сашке с Марусей, о себе – о том, как угодил в эту паутину. Михайленко, мой многолетний соратник, и Ирина, моя собственная жена, сплели ее терпеливо, как два паука, а я сидел в центре, словно глупая муха, и ничего дальше своего носа не видел.
И ведь самое обидное – никто не предупредил. Ни один человек. Дети к тому моменту отдалились, и моя вина в этом немалая. Друзья… а были ли друзья? Кто-то, наверное, заметил, но промолчал. Кто-то не обратил внимания. Кто-то решил, что это не его дело. Получается, что при всей моей тогдашней славе, деньгах, должностях и регалиях я был абсолютно один. Один посреди огромной толпы. И когда мне нужно было не бог весть что, не помощь даже, не деньги, а одно лишь правильное слово, которое протрезвило бы меня и не дало влипнуть как мухе, рядом не оказалось никого.
И вот сейчас, в такси, глядя в заснеженное московское окно, я вдруг осознал: моя новая жизнь в теле Сереги начинает повторять ту же схему. Вокруг меня опять крутится куча народу. Благодарные пациенты, соседи, родственники, коллеги – те, кому я помог, кому вправил кости или жизнь. Но протянут ли они руку, когда мне самому станет худо? Или снова окажется, что толпа – это не опора, а декорация?
Впрочем, что я мог с этим сделать? Я не умел иначе. Если видел, что кому-то плохо, что человек не замечает собственных ошибок – лез помогать. Борька Терновский когда-то в шутку окрестил меня: «догнать и причинить добро». Точнее не скажешь. Я был таким, таким и остался, и переделывать себя в шестьдесят восемь – точнее, в тридцать шесть – уже поздно.
Жаль только, что из настоящих друзей не осталось никого.
Хотя нет – не совсем никого. Подумав о друзьях, я вдруг вспомнил Алену Петровну. Вдова Вадима, моего однокашника по курсам повышения квалификации. Через Вадима мы и познакомились семьями: Белла с Аленой неплохо ладили, мы ходили друг к другу в гости, не так тесно, как с Надеждой, но достаточно, чтобы я помнил ее смех и пироги с вишней. Потом Вадим умер, я закрутился, и Алена просто выпала из моей жизни. Стерлась, как номер телефона из старой записной книжки. Сейчас ей, если не ошибаюсь, лет семьдесят, и кажется, она осталась совершенно одна. Был ли у них ребенок? Не помню. Стыдно, что не помню.
Надо ее найти. Не знаю, что я ей наплету – не придешь же и не скажешь: «Здравствуйте, я ваш покойный друг в новом теле», – но хочется убедиться, что она в порядке. Друзей забывать нельзя, а я забыл – и, может, именно поэтому в решающий момент рядом со мной было пусто. Карма, она ведь такая штука: забудешь ты – забудут тебя.
Я мысленно поставил себе галочку: не сегодня, но пока в Москве и не откладывая.
К ресторану я подъехал, немного подремав по дороге. Сон урывками совершенно не освежил – наоборот, стало еще хуже, веки налились свинцом, и все тело сделалось тяжелым и ватным. Разделся, сразу пошел в мужской туалет. Плеснул холодной воды в лицо, растер уши, покачался на носочках. Плеснул еще. Немного пришел в себя и вышел в зал.
Играла негромкая музыка: фортепиано и саксофон, причем саксофонист выводил такие протяжные, душераздирающие рулады, что меня снова начало клонить в сон. Подошел официант, я сказал, что столик заказан, и он проводил меня на место. Ирины еще не было.
Я сел, попросил меню, равнодушно пролистал его – обычный итальянский ресторан с обычными ценами и обычной пастой. Есть не хотелось, обойдусь салатом. Главное – разговор.
Ирина опоздала почти на сорок минут, но я был к этому готов, решив для себя: просижу хоть час, хоть два, но звонить и спрашивать «ты где» принципиально не буду. Ирина все так вывернет, так завиноватит, что лучше не связываться.
Правда, чуть не уснул – пришлось периодически вертеть шеей и тереть глаза.
И вот наконец она впорхнула в зал, вся такая расчудесная, в темно-синем с пурпурным бархатном платье цвета раздавленной черники. Тонкая, изящная, волосы собраны в причудливую высокую прическу, глаза накрашены так, как я любил в прошлой жизни – дымчатые, глубокие, с поволокой.
– Привет, – застенчиво улыбнулась мне Ирина и уселась за столик. – Заждался?
Я пожал плечами и сказал:
– Красивая девушка всегда имеет право немножечко задержаться.
– Да ты скажешь тоже, девушка, – засмеялась Ирина, но смех вышел деланый, и она сама это поняла – оборвала на полуслове.
– Заказывай, – предложил я, кивнул официанту.
– Закажу. Какое вино мы будем пить?
– Я не буду, – отказался я. – Мне еще доклад готовить для аспирантуры.
– Фу, какой ты правильный! – Ирина надула губки. – Такой молодой, а уже такой правильный. Сухарь!
Я обреченно развел руками – что поделать. А вслух, когда официант отошел с заказом, задал вопрос:
– Так о чем ты поговорить хотела?
Я думал, что она сейчас начнет расхваливать Серегу, возможно, даже клеиться, выпытывать, но Ирина бахнула в лоб:
– О деньгах, конечно же. – Она жадно облизнула остреньким язычком губы и выпалила: – Где деньги, Сережа⁈
Я удивленно посмотрел на нее – какие деньги?
– Деньги за грант! – произнесла она с таким напором, что милая улыбка на ее губах с ним совершенно не вязалась. Но Ирина была сейчас настолько озабочена финансовым вопросом, что не обратила внимания, как выпала из образа.
– А! – сделал вид, что вспомнил я. – А денег нет. Не-ту, как говорят у нас в Морках.
– Как нету? – Ирина уставилась на меня нехорошим взглядом. – Ты же сказал, что деньги скоро будут.
– Сказал, – подтвердил я.
– Так где деньги? Ты обманул меня!
– Ничего подобного! – Я возмущенно покачал головой. – Деньги есть, но их как бы нет.
– Почему?
– Так санкции же, – сокрушенно вздохнул я и пояснил: – Грант международный, деньги в долларах. Они нам перечислены, но зависли в одном из банков-посредников. Сбербанк блокирует.
Ирина пару минут переваривала услышанное, потом отмерла и спросила обиженным тоном, словно маленькая девочка, у которой отобрали конфетку:
– И что теперь делать?
– Только ждать, – вздохнул я. – Тут теперь все зависит от недружественных стран.
– Вот ведь гадство! – сквозь зубы выругалась Ирина, а затем зыркнула на меня с небольшой надеждой. – А если рвануть в какую-то Турцию или Сербию и открыть там валютный счет? Или, может, даже в Казахстан?
Я вздрогнул:
– В Казахстан точно не надо. Да и никуда не надо, не выйдет. При оформлении гранта мы указали свои русские счета. После поступления заявки в комиссию и одобрения, ничего уже менять нельзя. Помните, мы тогда еле-еле успели сменить реквизиты Сергея Николаевича на ваши?
Ирина кивнула и сказала:
– Тогда держи меня в курсе, Сережа. – Затем маняще улыбнулась и попросила: – Пожалуйста.
– Конечно, вы даже не сомневайтесь, Ирина Павловна, – сказал я и умолк, так как подошел официант и принес заказ.
Когда он ушел, Ирина спросила:
– Сережа, а ты давно был знаком с Сергеем Николаевичем?
Чего-то подобного я и ожидал, поэтому скормил ей заранее подготовленную гипотезу о том, как я два года назад докладывал в Самаре на конференции, как меня услышал академик Епиходов и очень удивился, что мы аж тройные тезки. И как мы побеседовали в кулуарах института, и он взялся руководить мной при написании статьи. Потому что сам я немного увлекся и сделал две небольшие ошибки в статистической обработке, из-за которых у меня баланс и не сходился. Академик Епиходов помог мне найти их и исправить. А дальше мы уже начали с ним работать плотно.
– Но он о тебе никогда не рассказывал, – вкрадчиво продолжила допрос Ирина.
Я обиженно дернул плечом – откуда мне знать.
– А какие документы тебе передавал Сергей Николаевич? – брякнула Ирина, и я аж завис.
Видимо, прочитав у меня на лице изумление, Ирина торопливо пояснила:
– Понимаешь, Сергей Николаевич был воистину великим человеком. И я, как его вдова, хочу увековечить его имя для потомков и сделать дома небольшой музей. Поэтому собираю все, что осталось от него.
Я чуть минералкой не поперхнулся. Вот же жаба! Так хочет увековечить материалы обо мне, бедняжка, что даже не похоронила и не оставила могилки, куда бы мои дети и ученики могли прийти и оплакать.
А вслух ответил:
– Одну книгу я взял тогда, когда мы с вами встречались. По нейрохирургии. Еще два раза он давал информацию на листах А-4.
– Что за информация? – моментально подобралась Ирина.
– Там данные из полевых дневников, – сказал я нарочито безразличным тоном.
– Я хочу их увидеть!
– Да там просто столбики цифр, ничего интересного, – продолжил забрасывать удочку я.
И Ирина попалась окончательно:
– Я же тебе говорю, для музея надо. Все, чего касалась рука Сергея Николаевича, должно быть собрано в одном месте. Пока еще оно не утерялось…
– Так там просто на принтере распечатка и все, – прикинулся дурачком я. – Эти цифры интересны только узким специалистам. Сергей Николаевич дал мне эту выборку, чтобы я ее статистически обработал. Мы потом планировали публиковаться…
– Все равно принеси мне! – сказала Ирина резко, слишком резко, но потом попыталась смягчить улыбкой. – А себе можешь сделать копию. Понимаешь, Сережа, я очень хочу, чтобы в музее были и такие экспонаты, причем оригиналы.
– Ну хорошо, – сказал я и в душе злорадно усмехнулся.
– Когда принесешь? – не унималась Ирина.
– Эти листы у меня дома, в Казани. В следующий раз приеду и привезу.
– А когда ты приедешь?
Я неопределенно качнул головой:
– Когда вызовут.
И Ирина буркнула:
– Сама узнаю. – Затем она посмотрела на меня томным взглядом и спросила: – А почему ты пошел в аспирантуру именно к Терновскому?
– Он сам меня пригласил, – ответил я. – Узнал, что я последний ученик Епиходова и поэтому взял меня. Он же тоже его ученик. Борис Альбертович считает, что раз мы представляем одну научную школу, нам нужно держаться вместе.
– Послушай, Сережа. – Ирина перешла на нежный обволакивающий тон. – Я тебе сейчас кое-что расскажу, а ты уж, пожалуйста, оставь все это между нами.
– Конечно, – кивнул я.
– Терновский хоть и был учеником Сережи… моего Сережи… но он полный бездарь. Сережа тянул его по доброте душевной. Да он много кого тянул… Так что никакой настоящей науки у тебя с ним не выйдет.
Я изобразил, что закручинился. А Ирина начала утешать:
– Но ты не расстраивайся, у вас в институте есть очень хороший и перспективный ученый. Когда ты привезешь мне эти документы, я попытаюсь сделать тебе протекцию, чтобы ты перешел к нему.
– А кто он? – спросил я.
– Потом, Сережа, все потом. – Она улыбнулась, а потом неожиданно выдала: – Гадкий утеночек-свистунишка какой…
Я вздрогнул. Кровь бросилась в лицо, и я чуть не опрокинул бокал с минералкой – едва успел перехватить. Гадкий утеночек-свистунишка. Так она называла меня, когда я засыпал перед телевизором с раскрытым ртом. Это было наше и только наше. Домашнее и дурацкое, странное и нежное прозвище. И вот сейчас она произнесла это, глядя на почти незнакомца, и в ее глазах мелькнуло что-то хищное, настороженное.
Проверка? Или случайность? Нет, у Ирины случайностей не бывает, и модуль подтвердил, что она вся в нетерпении от того, что я отвечу. Да не, бред, как она может подозревать, что я-Серега и есть ее бывший муж? Бред, бред.
Но пауза затягивалась. Я чувствовал на себе ее цепкий, немигающий взгляд и нарастающее раздражение. Надо было что-то сказать, и немедленно.
Я не придумал ничего лучшего, чем прикинуться, что не понял ее юмора, и выдать гнусавым голосом Пивасика:
– Какой еще павлин-мавлин, не видишь, мы кюшаемь!
И развел руками – мол, простите, что не понял, ежели чего.
Ирина делано посмеялась, но, судя по модулю, успокоилась. И явно запомнила.
– Долить тебе вина? – спросил я.
Она рассеянно кивнула, а потом вдруг сказала:
– А мне утром звонил Лысоткин. Знаешь такого?
Теперь уже кивнул я.
– Сегодня познакомился.
– Так вот, Казимир Сигизмундович спрашивал про тебя. Почему-то его заинтересовал аспирант по фамилии Епиходов.
– Меня все из-за этой фамилии спрашивают, – улыбнулся я, но внутри явно похолодело.
После истории с Лысоткиным повисла неуютная пауза, и я решил перехватить инициативу – перевести разговор на что-нибудь безобидное, пока Ирина не задала очередной вопрос, к которому я не готов.
– А ты часто в этом ресторане бываешь? – спросил я, оглядывая зал. – Тут уютно.
– Да, раньше часто ходила, – ответила Ирина, пригубив вино. – С подругами. Мужчины в рестораны не водят, они водят в «Шоколадницу».
– Какой кошмар, – посочувствовал я.
– Ты себе не представляешь, – закатив глаза, рассмеялась она. – Один кавалер пригласил меня на романтический ужин, а потом достал купон на скидку. Купон, Сережа!
Я фыркнул, и Ирина тоже рассмеялась – на этот раз, кажется, искренне.
– А ты, значит, из Казани? – спросила она, наматывая пасту на вилку. – Расскажи что-нибудь про себя. Я же про тебя совсем ничего не знаю.
– Да нечего особо рассказывать, – пожал плечами я. – Казанский хирург, аспирант, живу скучно.
– Не прибедняйся. – Она погрозила мне вилкой. – Хирург, аспирант в Москве, еще и однофамилец знаменитого академика. Это, знаешь, как минимум интригующе. Женат?
– Вдовец.
Лицо Ирины на мгновение изменилось – промелькнуло что-то похожее на настоящее сочувствие, но длилось это ровно секунду.
– Бедный мальчик, – сказала она и дотронулась до моей руки кончиками пальцев. – В таком возрасте – и уже вдовец. А дети есть?
– Нет, – ответил я коротко, давая понять, что тема закрыта.
Ирина кивнула и, к ее чести, не стала давить. Вместо этого откинулась на спинку стула и посмотрела на меня изучающим взглядом:
– Знаешь, что мне в тебе нравится, Сережа?
– Что я не достаю купоны на скидку?
– Нет. – Она улыбнулась. – То, что ты не пытаешься произвести впечатление. Все мужчины, когда сидят напротив женщины, начинают раздуваться, как индюки. А ты сидишь спокойно, как будто тебе все равно.
– Мне не все равно, – возразил я и по-настоящему, прикрыв рот, зевнул. – Просто я очень устал. Рейс был самый ранний.
Ирина рассмеялась и подлила себе вина.
– Это даже лучше. Честный мужчина – это такая редкость, что хочется сдать его в музей.
Опять музей. Зациклилась она на этих музеях. Я мысленно усмехнулся.
– Если в тот же музей с документами Сергея Николаевича… – сказал я с невинным видом, подразумевая ее квартиру, – то я с радостью.
Ирина на секунду замерла, потом рассмеялась – чуть громче, чем следовало.
– Ты, оказывается, еще и нахал с юмором. Интересное сочетание.
Мы еще немного поговорили ни о чем. Ирина рассказала, что не любит зиму, что собирается в Черногорию, что хочет собаку, но никак не определится с породой. Я слушал вполуха, кивал, вставлял что-нибудь незначительное и наблюдал за ней. Вот она смеется, поправляет прическу, трогает мочку уха – это у нее привычка, когда нервничает, я помню. Выглядит расслабленной, но взгляд внимательный. Ведет беседу, как шахматную партию: каждый ход – разведка, каждое вроде бы невинное слово – прощупывает мою реакцию.
А я делал вид, что не замечаю, и старательно играл роль простоватого провинциального хирурга, которого легко обаять бархатным платьем и дымчатыми глазами.
Когда вечер подошел к концу, и я вызвал Ирине такси, она обернулась, поцеловала меня в щеку и шепнула на прощание, отчего у меня аж мурашки пошли по спине:
– Ты очень интересный мальчик, Сережа. Очень. Я уже жду не дождусь нашей следующей встречи…
