Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

16. Арест

Именно здесь, скажут впоследствии, все началось: Уормвудский холм, поздний март, вечер, небо над устьем все в осколках горящих, кроваво-красных облаков. Коровы нервничают на полях в ожидании бури. Небольшая процессия движется по тропинке на склоне холма. Первый – Джон Стерн, с ордером и связкой кандалов под плащом. За ним его помощник, Мэтью Хопкинс, прямой, в своем черном богословском одеянии. Затем констебль, затем Присцилла Бриггс и ее свояченица Эбигейл, стройные приспешницы в закрытых платьях и накрахмаленных чепцах. Господина Идса все еще не нашли, но отсутствие клерка не имеет значения – события грядущей ночи навеки отпечатаются в памяти всех, кто станет их свидетелями.

Стерн стучит в дверь, и матушка Кларк неуверенно отзывается.

Она вернулась в свой дом всего несколько дней назад, и она все еще не чувствует его своим домом. Стараниями Ребекки он слишком пахнет чистотой, а привычных запахов нет. Стерн, перекрикивая завывания ветра, сообщает ей, что властью парламента и лорда-наместника графства Эссекс она задержана по подозрению в наведении порчи и она сама и ее собственность будут подвергнуты обыску с целью обнаружения улик, указывающих на это злодеяние. Их факелы, совершенно лишние на фоне неба, окрашенного багряной акварелью, можно сказать, театрально шипят и плюются.

– Сколько вас? – выслушав это обвинение, спрашивает она, щуря больные глаза.

Стерн отвечает, что их пятеро, но следом могут прийти другие.

– Понятно, – отвечает она и ковыляет от двери, чтобы дать им войти.

А следом приходят другие. Они ступают в дом и видят старушку в сорочке, сидящую у очага со связанными руками.

Она наблюдает, как мужчины переворачивают ее постель и кастрюлю. Они копаются в ее белье и мешках из-под муки. Они обнюхивают пучки трав и ржавые заколки. Особенный ужас вызывает старый огарок сальной свечи, оплывший и отдаленно похожий на человеческую фигуру. В куче мусора полно обгрызенных костей. Старуха устала, веревки натерли кожу на запястьях. Слышно, как она, словно заклинание, повторяет имя «Уильям Бедингфилд» – это имя никому неизвестно. Она предлагает помощь в обыске, если только ей скажут, что именно они ищут.

Она спрашивает, можно ли ей выкурить свою трубку, но ей отказывают.

Разворотив убогое жилище, мужчины уходят. Пришло время госпожи Бриггс и госпожи Хоббс, они знают, что должны быть храбрыми, они знают, что должны облечься в Божьи доспехи. Их хорошо проинструктировали. Их научили, что нельзя смотреть в лицо ведьме и нельзя поддаваться на ее уговоры.

Они знают, что Дьявол – мастер заморочить голову; он может сделать свои черные глаза круглыми и влажными, как у котенка, попавшего под дождь.

И вот как обнаружить ведьму. Подозреваемую кладут на спину. Юбки распускают, а сорочку задирают поверх головы. В случае матушки Кларк им предстает бледное тело, морщинистое и сверх ожидания крошечное – но задача достается тяжелая: родинки, прыщики, пятнышки, ячмени, пустулы, веснушки, чиреи, мозоли, коросты, синяки, укусы, ожоги, нагноения, язвы, нарывы, сыпь. Каждое пятнышко должно быть тщательно осмотрено. На каждом теле их всегда больше, чем вы ожидаете. Каждое нужно уколоть иглой. Лучше всего работать методично. Начать от самой макушки, затем медленно двигаться вниз. Кровь у матушки Кларк течет медленно, но все-таки бежит, и со временем маленькие созвездия образуются на обвисших грудях и животе – Змея и Малая Медведица из теплых рубиновых капель. Они обрабатывают ее конечности с равнодушной расторопностью повитух. Они, не краснея, осматривают ее подмышки и сморщенные синие складки половых органов. На это дело должно смотреть как на привилегию, как на акт доверия. Только лишь Бог может дать разрешение на осмотр женского тела таким образом. Они соединяют руки над ее телом и молятся, в то время как ее сорочка окрашивается алым. За то, что ты не служил Господу, Богу твоему, с веселием и радостью сердца, при изобилии всего, будешь служить врагу твоему, которого пошлет на тебя Господь [Бог твой], в голоде, и жажде, и наготе, и во всяком недостатке; он возложит на шею твою железное ярмо, так что измучит тебя. Острие встречает плоть. Пусть ничего не будет скрыто, и да придет понимание. Говорят, на сгибе бедра у матушки Кларк была красная распухшая, будто присосавшаяся, отметина, из которой так и не пошла кровь. Говорят, она не сопротивлялась, и это означает, что она ничего не чувствовала, потому что ведьмы сделаны из дерева – поэтому они не тонут и поэтому им все равно, что вы их раздеваете и тыкаете булавками. Более жестокий слух гласит, что она плакала.

С наступлением темноты возвращаются мужчины. Элизабет Кларк, теперь одетая в свои замаранные вещи, сидит на краю кровати, раскачиваясь взад-вперед. Хопкинс берет табурет и садится напротив. Он спрашивает, сразу по существу: «У вас есть бесы, матушка Кларк?» В любой форме, пчела бабочка хорек красный петух кот белая собака похожая на мужчину мужчина в черном костюме. У вас есть бесы? У вас когда-нибудь были бесы? Вы знаете, что такое бес?

Она раскачивается вперед-назад. Она говорит, что иногда ее навещает кролик.

Эта тварь питается от ее тела? Питается ее кровью?

Она смеется и ничего не отвечает на это. Конечно, ей предъявляют факты: она произнесла проклятия в отношении господина Миллера и она угрожала ему, что подошлет к нему своих бесов. На ее теле найдены отметины – сосцы, из которых Дьявол сосал ее кровь. Она отрицает это? Крошечный домик полон мужчин, с ног до головы одетых в черное. Она не может их сосчитать, и некоторые ей незнакомы. Высокие шляпы достают практически до стропил, свечи отбрасывают их тени на облупленную штукатурку.

Она голодна и очень устала.

«Я отрицаю», – говорит она, язык распухший и сухой, ей кажется, что у нее во рту подошва сапога, – что когда либо имела дело с Дьяволом или его демонами в какой либо форме. И просит, пожалуйста, сэр, глоток воды, и они говорят, что если она хочет воды, то вон, на кухонном столе, кувшин, и она подходит к столу, но не может как следует ухватиться за горлышко своими связанными неловкими руками, и кувшин падает, и старая матушка Кларк падает, и вода выплескивается на камни, а Стерн и констебль смеются.

Хопкинс кривится.

– Матушка Кларк. Зачем же вы угрожали господину Миллеру напустить на него ваших бесов, если никаких бесов не существует? Где они? Где ваши фамильяры?

Она снова смеется – лающим смехом – и принимается жевать свои губы.

Хопкинс поднимает руки, как будто он сдается:

– Я подожду, пока вы не ответите.

И, в отличие от угроз старой матушки Кларк, угроза Мэтью Хопкинса – не просто сотрясание воздуха. Он ждет. Проходит несколько часов – они ждут. Они ждут всю долгую теплую ночь. Как только матушка Кларк начинает засыпать, как только ее глаза закрываются, а голова медленно кренится вперед, Хопкинс говорит:

– Ну же, матушка Кларк, когда появятся ваши бесы, вы должны быть готовы встретить их.

И ее грубо подхватывают под локти и заставляют ходить, ходить вокруг кухонного стола, круг за кругом, и она все больше бредит. Приходит рассвет, проявляя кровавые розы на полу. Стерн дремлет в углу у дымохода. Хопкинс сидит напротив матушки Кларк, ни на миг не отрывая от нее взгляда.

Она облизывает потрескавшиеся губы. Она спрашивает его, не устал ли он следить за ней?

Хопкинс улыбается. Хопкинс цитирует Псалмы:

– Не дам сна очам моим, и веждам моим – дремания, доколе не найду места Господу, жилища – Сильному Иакова.

Бледный утренний свет ползет по беспорядку, учиненному при обыске, по разбитой вдребезги глиняной посуде, по разбросанным повсюду кукурузным листьям. Затем он наливается сочно золотым и карабкается по стенам. Мир суживается до одной-единственной убогой комнатушки; ни матушка Кларк, ни Хопкинс не спят. Вот сидит Хопкинс, в высшей степени ненавистный – переплел пальцы на груди, откинулся на спинку стула, – с видом подмастерья каменщика, бездельничающего на солнышке после длинного трудового дня. И вот его следующая уловка: он начинает скрести шпорой по камням. Раздается металлический скрежет и визг. Матушке Кларк кажется, что этот визг раскалывает ее череп. Прошу вас, сэр, и с протяжным стоном прижимает связанные руки ко лбу, униженно втянув голову в плечи. Он снова просит назвать имена ее бесов. Скажите мне их, матушка.

Она клянется, что у нее нет никаких бесов и что она не насылала проклятье на Миллеров.

Может, Дьявол приходил к тебе в человечьем обличии? И она слабо смеется, она почти отчаялась, она хихикает:

– Да, Дьявол приходил, как самый что ни на есть английский Джентльмен, и с кружевным воротником.

Хорошо, говорит Хопкинс неторопливо. Хорошо, повторяет он с нажимом. А теперь она назовет имена бесов? Гори оно огнем. С коротким всхлипом старушка сгибается пополам, расцарапывая голову, выдирая остатки седых волос. Жалкое зрелище. Хопкинс начинает снова скрежетать шпорой.

Сестры Бриггс принесли бесстрашным Божьим инквизиторам легкий завтрак (хлеб, сыр, пиво). Матушка Кларк, обессиленная, тащится между Стерном и констеблем, заканчивая очередной круг вокруг стола, ее культя покрылась свежими волдырями, распухла и кровочит каждый раз, когда она наступает на грязные камни. О, ее бедная голова, она плывет, словно пух от чертополоха между тенями и размытыми силуэтами незваных гостей, блеск миры остается за пределами ее зоны видимости. Если бы только кто-нибудь просто прикоснулся к ней, с любовью (у нее когда-то были сыновья). Она чувствует боль в затылке – кто-то ущипнул ее, наверное, она опять сидит на кровати. В ее голове сами собой возникают слова – совершенно произвольно, – например, «угорь» или «порох». Еще она вспоминает мать – ей связали большие пальцы рук и ног, продели под ними веревку, притащили ее к бледно-зеленым камышам, прощай. Она смотрит вниз – ее собственные морщинистые и худые руки лежат на животе, а живот под сорочкой весь в пятнах крови, и это шокирует ее. Она не может вспомнить, как вышло, что она так изранена.

– Почему, – спрашивает она тихо и испуганно, – я вся испачкана в крови?

Хопкинс живо подается вперед. К этому времени он уже два дня не спал, и это начинает проявляться на его внешнем виде – под глазами залегли тени, волосы сальные и спутанные.

Но он наготове и полностью сосредоточен на задаче.

– Скажи мне, Элизабет Кларк, – спрашивает он, – каковы имена твоих бесов?

О, он наслаждается этим вопросом. Он любит этот вопрос. Он может задавать его час за часом хоть до Покаянного дня или дольше. Об этом говорит его косая улыбка, палец, небрежно лежащий на ремешке пистолета.

Матушка Кларк смотрит вниз на связанные руки.

Она выдвинула голову вперед, будто ее вот-вот стошнит.

– Моего мужа звали Уильям, – наконец говорит она, сжимая руки в кулаки и снова разжимая. – Простите меня, я бедна, как Иов.

Это продолжается уже некоторое время. Речь бессвязна, сознание совершенно изношено и мечется между настоящим и явно предпочтительным прошлым. Стоящий снаружи констебль говорит Стерну, что, если бы Сатана считал старую каргу своей приспешницей, он ведь наверняка уже вмешался бы.

– Ваши бесы, мадам? – снова спрашивает Хопкинс.

Стерн вздыхает.

– Мэтью, – говорит он тихо, чтобы слышал только Хопкинс, – это бесполезно…

В этот момент матушка Кларк, раскачиваясь на месте, как говорят, издала во весь голос протяжный, пронзительный визг. Было десять свидетелей.

Что можно сказать? Говорят, сначала прибежала упитанная собака, или что-то похожее на собаку, белая, с песочными пятнами, ее звали Иамара. Затем вторая – что-то-вроде-гончей, худая и с длинными лапами, ее звали Пийуакетт. Несомненно, всех передернуло от адской гнусности этих чужеродных прозвищ, которые явно не под силу выдумать простым смертным. Она говорит, что следом придет черный бес, он придет за господином Стерном, который хватает с пояса пистолет и выставляет его, готовый противостоять невидимому противнику. И хотя больше никто не появляется, а все существа, прибывшие ранее, исчезают, Присцилла Бриггс подбирает юбки и запрыгивает на табурет, а Эбигейл взвизгивает и хватается за ее талию. Несколько человек могут подтвердить каждую деталь этой истории, в частности о бесах, названных Пийуакетт и Иамара. Также они говорили, что матушка Кларк рассказала им, что у нее и моей матери было гораздо больше бесов, чем эти два, так что можно только представить, что эти бесчисленные ужасные существа воистину должны были бороться за то, чтобы присосаться к ее ведьминской метке, словно поросята вокруг живота свиноматки. И в самый разгар этой суматохи звучит признание матушки Кларк, хотя в нем больше нет необходимости, потому что многие видели ее отвратительных животных.

Мэтью Хопкинс призывает всех успокоиться, хватает старуху за связанные запястья и приказывает сознаться, состояла ли она в сговоре с Бельдэм Энн Уэст и знает ли она наверняка, является ли упомянутая Энн Уэст приспешницей Дьявола?

– Энн Уэст, – повторяет матушка Кларк, как будто это имя она знала, но в другой жизни. – Она сказала, что она жалеет меня, потому что я – бедная калека. Она сказала, что есть способы и возможности, как можно сделать мою жизнь немного лучше.

Это все, что она говорит о Бельдэм, но этого достаточно. Все споры бессмысленны, кандалы защелкнуты. Первая ведьма, огненное семя. Они выводят ее в ветреную ночь. Тучи снова клубятся в лучах заходящего солнца, багровые, готовые пролиться дождем. Звеня цепями, она в последний раз переступает свой порог.

Хопкинс аккуратно берет матушку Кларк под локоть, а она смотрит на него пустыми серыми глазами и говорит: «Джеймс, сегодня слишком холодно, чтобы спускаться к реке. Мы можем посмотреть на лодки завтра утром, после церкви, если ты будешь хорошим и благочестивым мальчиком и будешь слушаться».

И тут наступает момент, о котором потом говорят многие месяцы, момент необъяснимой и дивной нежности, который отводит место Хопкинсу в сердце каждого пуританина. Хопкинс наклоняет голову, чтобы встретить взгляд матушки Кларк, и ласково обнимает ее за плечи. Говорят, он говорит вот что:

– Я молю Бога, чтобы он простил вас, Элизабет Кларк. Ваше тело познало много страданий в этой жизни, и я молюсь, чтобы вы раскаялись и оставили свои грехи позади, чтобы ваша душа была избавлена от мук в следующей.

Он ласково берет ее лицо в свои руки, обтянутые перчатками. Стерн и констебль наблюдают за этим в молчаливом недоумении.

– Даже сейчас, – шепчет Хопкинс, – Бог рядом, полный любви и милосердия. Иоанн говорит, что если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды.

И он запечатлевает благопристойный поцелуй на челе старухи. Quo modo deum[10]10
  Это Путь Божий (лат.).


[Закрыть].

Матушка Кларк непонимающе смотрит на него. За молочной пеленой глаз не осталось и следа злобы. Есть ли там жизнь? Она стоит, раскачиваясь взад-вперед, и спрашивает, будет ли ей теперь позволено поспать?

Хопкинс улыбается. И говорит ей, что они и господин Стерн отправятся в город, и там она сможет спать столько, сколько пожелает.

17. Ковен

Конечно, бегство кажется самым мудрым поступком – когда больше не осталось возможности сбежать. Но опять же, куда было бежать? Я слышу, как они, грохоча, поднимаются на холм. Теперь это уже небольшой отряд. Их число увеличилось с тех пор, как господин Джон Стерн триумфально въехал в город, возвышаясь в седле, со старой матушкой Кларк, дрожащей на подушечке за его спиной со связанными руками. Ведьма, лишенная своей силы. Мужчины вышли из домов, чтобы следовать за Мэтью Хопкинсом, Разоблачителем ведьм, который едет верхом впереди толпы с высоко поднятым над головой факелом, будто некий мистический знаменосец. У некоторых мужчин пики или шпаги, у других – мотыги или топоры, захваченные с поленницы. Они не знают, зачем им все это может понадобиться, – они просто почувствовали необходимость иметь подобающую экипировку. Они пришли посмотреть, увидеть. Увидеть что? Женщину, летящую к закату на кожистых крыльях? Черную собаку, извивающуюся на конце веревки?

Лязг становится громче, и мне кажется, что я бы уже увидела их – с горящими факелами, они словно муравьи поднимаются по склону Лоуфордского холма, – если бы, если бы я только могла подойти к окну. Но я не могу.

Я слишком напугана. Я стою в темноте, в гостиной, прижавшись спиной к прохладной штукатурке. Я чувствую каждый дюйм своего тела. Затем окно заливает красное зарево, и я слышу гул десятка голосов, визг возбужденной гончей. Они уже возле изгороди. Я представляю, как констебль и его ополченцы[11]11
  Ополчение (лат. militia) – в Англии XVII века нерегулярные отряды граждан, служба в которых была обязательна для всех мужчин. В мирное время обязаны содержать оружие согласно достатку и являться на сборы, в военное – вести местную оборону. Констебль отвечает в своей местности за поддержание порядка, аресты, если необходимы, и т. д., и организовывает призыв ополченцев.


[Закрыть] оттесняют толпу у калитки от господина Хопкинса. Они молча подчиняются, впадая в почтительное благоговение, будто по ту сторону маленькой садовой калитки находится вовсе не наша грязная дорожка, не наш курятник, не заросшие полевой горчицей грядки, а самая настоящая огненная печь Навуходоносора, из которой никто, кроме Разоблачителя ведьм, не сможет выйти невредимым. Слаженный вздох раздается, когда он открывает калитку. Громкий возглас восхищения, когда он бесстрашно идет в одиночку, с развевающимся за спиной черным плащом, по тропинке через огород самого Дьявола.

И тогда реальность сталкивается лицом к лицу с моим испуганным воображением – его рука в перчатке стучит в дверь, один раз, второй, – и я должна решить, что мне делать. Не позже, как если бы у меня было время подумать над этим, а сейчас. Каждая возможность и ее возможные последствия многократно разветвляются передо мной. Может быть, мне вылезти через заднее окно и добраться до леса? Но они отправят по следу гончих – у них есть, я слышу. Просто открыть дверь? Дверь.

Под дверью трепещет узкая ленточка пламени. Просто отворить ее. Отлично. Или, как ослица, стой на месте, пока они не выбьют ее. Тень движется по окну. Кто-то заглядывает внутрь.

Я вся дрожу, но медленно, медленно нахожу в себе силы двигаться. Движение успокаивает. Мне вдруг захотелось на свежий воздух. На самом деле я жажду этого. Я не выходила из дома с тех пор, как арестовали матушку Кларк.

Я открываю дверь. Воздух прохладный и приятный, а затем горячий – на правой щеке, потому что на пороге с факелом в руке стоит господин Хопкинс, там же, где четыре дня назад стоял господин Идс.

– Властью парламента, – объявляет он, – и лорда-наместника графства Эссекс…

– Она ушла, – заявляю я как можно быстрее, имея в виду мою мать. – Она не… Ее здесь нет, сэр.

Хопкинс замолкает. Уголек падает с факела и угасает на мокром крыльце. Когда прошел дождь? Интересно. Как долго я стояла, прижавшись к стене гостиной? Я смотрю через плечо Хопкинса на обветренные лица мужчин, блестящие в свете факелов, как грязные монетки. Я вижу Джошуа Нормана, которого однажды оштрафовали и посадили в колодки за то, что он явился пьяным в церковь. С чувством разочарования вижу йомена Хобдея, опирающегося на вилы для сена. Вижу молодого господина Хокетта, над которым мы все смеялись, когда он сказал, что если покойника похоронить, надев на него скапулярий, то, даже если он был закостенелым грешником, Бог не сможет отправить его в ад. И, разумеется, господина Хопкинса. Его губы кривятся, когда он смотрит на меня. Я хочу сорвать с него эту улыбку и продемонстрировать ее мужчинам, толпящимся у ворот. «Смотрите, – могла бы я сказать, – смотрите, он наслаждается этим». Его улыбка повисла бы в моем крепко зажатом кулаке красным кусочком шелка, а я закричала бы во весь голос: «Горе тем, которые зло называют добром и добро злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою», – потому что я тоже знаю Писание, и вот, эти мужчины задрожали бы и разбежались во все стороны. Господин Хопкинс, Разоблачитель ведьм. Его глаза скрыты в тени широкополой шляпы. Я вижу только эту улыбку, необычную и интимную. Я дрожу. Когда он собирается ответить, я изо всех сил отвешиваю ему пощечину.

Из толпы доносится вздох, и ополченцы смыкаются, чтобы удержать толпу на месте. Хопкинс опускает голову и вытирает горящую щеку, на скуле пульсирует нерв. Он делает глубокий вдох, затем снова выпрямляется. Он больше не улыбается.

– Могу я войти? – спрашивает он, подразумевая под этим «я сейчас войду», и проходит мимо меня в дом; за ним следует констебль – я понимаю, что он связывает мне руки, и даже не успеваю запротестовать – и двое из ополчения, которые начинают обыскивать дом. Один устраивает чрезвычайно громкий шум тем, что тянет на себя обеденную скатерть, и оловянная посуда с лязгом обрушивается на пол – я думаю, что он делает это только для того, чтобы поиграть на моих нервах, так как я сильно вздрагиваю от каждого громкого звука. Странно видеть дом, мой дом, с мужчиной внутри. С мужчинами внутри, как они шумят и грохочут. Они повсюду. Со времен отца ни один мужчина не переступал этого порога, а теперь сразу четверо. Я, покачнувшись, отступаю назад, и Хопкинс конвоирует меня до скамейки.

– Где Бельдэм Уэст? – спрашивает он.

– В «Красном льве», – не задумываясь, отвечаю я. – По крайней мере, она собиралась пойти именно туда.

Я спрашиваю его, обязательно ли меня связывать. Хопкинс не отвечает. В суматохе обыска раздается жуткий вой, потом крик, потом отвратительный, мерзкий хруст. Я пытаюсь подняться, но Хопкинс толкает меня назад. Констебль торжествующе кричит из спальни, что он убил его насмерть, и появляется в гостиной, тяжело дыша, с дубиной наперевес, неся в свободной руке искалеченный мешок с костями и окровавленным рыжим мехом.

– Вышибли ему мозги, сэр, – говорит он, красуясь перед Хопкинсом, – просто замечательно.

У него в руке висит обмякший Уксусный Том. Или то, что было Уксусным Томом, а теперь – мешанина из раскуроченного меха, мяса и крови, и кровь вытекает из прорех. И я думаю, насколько хрупко то, что поддерживает жизнь, сохраняет тепло внутри и силу снаружи. Я закрываю рот рукой, чтобы не дать захватчикам насладиться моим всхлипом. Констебль передает всклокоченный мех Хопкинсу, который хмуро осматривает его.

– Есть еще? – спрашивает он.

– Больше не видно, сэр, – отвечает констебль, вытирая большую руку о штанину брюк. – Хотя на заднем дворе есть куры, – с надеждой добавляет он.

– Это просто кот! – слышу я свой голос (и всхлип). – Кот, сэр.

Хопкинс вздыхает.

– Да, кот, – повторяет он ошарашенному констеблю, возвращая ему трофей за загривок. – Бросьте это в мусорную кучу.

Передняя лапа Тома дергается. Три капли крови на голых досках стола. Я не могу смотреть на раздробленную голову – я заставляю себя не смотреть на раздробленную голову. Я чувствую вкус желчи, поднимающейся к моему горлу, – будто холодный палец, будто маска позора давит мне на корень языка[12]12
  Первоначально маску позора надевали на сварливых жен, на женщин, уличенных в проявлении грубости в общественном месте. Маска представляла собой металлическую конструкцию, надевавшуюся и закреплявшуюся на голове. В лицевой части конструкции находился острый металлический кляп, который при попытке говорить серьезно ранил язык и губы наказанной, так что говорить в такой маске фактически не представлялось возможным.


[Закрыть], и в голове становится пусто. Следующее, что я чувствую – дождь на затылке и покачивание рысящей лошади подо мной. Я лежу, перекинутая через колени незнакомца, в глазах двоится, я чувствую, что меня везут вниз, вниз по склону. Бесполезно, бесполезно. Желчь снова подступает к горлу.

Вредительницы, сосуды греха, я вижу, как наш домик становится меньше, исчезает. Он превращается в размытую, черную фигуру, теряющуюся в дыме от факелов, окруженную танцующими пятнами огней.

Нашлись мужчины, которые не присоединились к мрачной процессии Разоблачителя ведьм, поднимавшейся на Лоуфордский холм, – а вместо этого пошли пить в город, чтобы обсудить это событие. Они толпятся под навесом рынка, пол которого устлан истоптанной грязью и сеном. Они теснятся по трое вдоль узкой мостовой у «Королевского оленя», где над их головами раскачивается вывеска с изображением белого оленя, обвешанного золотыми цепями.

Им интересно, кто из нас умеет летать. Им интересно, с которой из нас предпочитает резвиться Сатана. Хорошая ночь для петушиных боев – лучшая для двух шлюх Мэннингтри.

«Красный лев», притулившийся на углу деревенского пастбища, забит до отказа. От столика к столику переходит плутоватый человечек в серой шапочке, торгующий осколками изумрудного и алого стекла размером с ладонь; по его словам, это осколки витража, который приверженцы парламента выбили из окон великого собора в Уинчестере, хотя он не может объяснить, как они оказались у него. Мужчины Мэннингтри делятся на социальные группы по питейным заведениям так же незыблемо, как и по церковным скамьям; и в «Красном льве» обитает худший сорт: по большей части это убогая, совершенно неграмотная масса, у которой зубов меньше, чем пальцев. И поэтому, когда вбегает парень и сообщает собравшимся, что Разоблачитель ведьм и его благочестивые помощники взяли меня – «девчонку Уэст», – новость приветствуется не демонстрацией великоправедного триумфа, а всеобщим недоуменным ропотом. Матросы, контрабандисты, оскопители скота, бродячие торговцы и пахари, толпящиеся у бара, не принимают особого участия в этой интриге, но наблюдают за ней с мягким отстраненным интересом, как меннониты[13]13
  Меннонитство – одна из протестантских деноминаций. В основе вероучения лежат идеи неприменения силы и оружия.


[Закрыть], увидевшие кулачный бой. Несчастья и страдания для них слишком обыденны, чтобы приписывать их высшим силам или инфернальным существам, а охота на ведьм, как и охота на все остальное, – не более чем развлечение джентри[14]14
  Мелкопоместные дворяне, ниже йоменов по положению.


[Закрыть].

– Возвращайся, когда девчонку будут вешать, – окликает паренька какой-то шутник из угла, – хотя бы будет над чем позабавиться.

Мне хочется верить, что в тот момент кровь моей матери застыла. Несомненно, она знала, что это произойдет, но, вероятно, не подозревала, что так скоро. Вот она стоит одна у двери во двор для телег, с полупустой кружкой пива, а ее единственное дитя – в руках закона, ее ресурсы внезапно сократились до того, что она взяла с собой, когда со мной прощалась, уходя из дому ранее тем вечером, в предвкушении нескольких пустых часов за выпивкой. Египетский день[15]15
  В Средние века в Европе египетские дни – определенные дни в году, которые считались несчастливыми.


[Закрыть]. Возможно, неуклюже проведя инвентаризацию карманов фартука, она обнаруживает там всего лишь наперсток, иголку, потрескавшуюся глиняную трубку и несколько грошей. Несомненно, она гадает, почему я не сбежала.

Скорее всего, на мгновение она задумывается о том, чтобы сделать это самой. Но она этого не делает. Вместо этого она кричит: «Куда они ее забрали, парень?» – и проталкивается к входу в трактир, где, переводя дух, стоит гонец в поношенных штанах, его щеки блестят после длительного забега из Лоуфорда. В то время как устрашающая Бельдэм Уэст уставилась на паренька, в зале воцаряется тишина.

– Ну, – говорит Мозес Степкин, мелкий разносчик, – это ли не сама Повелительница Ада!

– Князь воздуха хорош в постели, Нэн? – говорит другой, изображая бедрами недвусмысленные движения.

– Фу, джентльмены! – рявкает моя мать, расставляя ноги и уперев руки в боки. – Вам хорошо известно, что этот пуританский идиотизм чреват беззаконием. Но вам-то что за дело? Забулдыги и проходимцы, что с вас взять, кроме ваших жизней, да и те вряд ли стоят хлопот.

Ее нападки встречены неприличным весельем – все чокаются, кружки звенят, дешевое пойло выплескивается на столешницу.

– А теперь, – Энн повышает голос, перекрикивая шум, – будьте добры, скажите, куда этот так называемый Разоблачитель ведьм забрал мою дочь?

– В постель, если у него есть хоть капля здравого смысла! – кричит Джон Бэнкс, что приводит к новому взрыву веселья (Боже, храни нас всех от мужчин, когда они напиваются вместе). Мать топает ногой с досады.

– Почему бы не спросить у него самого? – спрашивает стоящий у выхода только что прибывший человек с бегающими глазками, срывая шляпу и приглаживая рукой волосы. – Встретил его по дороге сюда, похоже, господин Хопкинс с людьми констебля движутся в эту сторону через пастбище.

Упоминание о констебле быстро пресекает общее веселье. Контрабандисты и карточные шулеры в темных плащах бурча направляются к задней двери, продавец стекла прощается со своим товаром через открытое окно в живую изгородь. Мать кивает.

– Благодарю вас, сэр, – говорит она, – и – думаю, я так и сделаю.

Она расправляет плечи и выходит на улицу, вызывая шквал активности – оставшиеся завсегдатаи «Льва» в состоянии сильного возбуждения хватают шляпы и плащи и выходят вслед за Бельдэм на Саут-стрит. Навстречу своей погибели или к погибели Хопкинса – никто не может сказать наверняка, чего бы он предпочел или чего ожидает; но безусловно, это будет событие, которое стоит увидеть.

Идти им приходится недолго. Дождь усилился – превратился в настоящий ливень. Моя мать стоит у горла Саут-стрит, на вершине холма, когда Хопкинс и его благочестивое сборище огибают угол у подножья и начинают подъем к «Красному льву»; факелы шипят под струями падающей воды. Разоблачитель ведьм скачет впереди.

– Мэтью Хопкинс! – моя мать выкрикивает это имя на всю улицу.

Отряд Разоблачителя ведьм притормаживает у подножия холма. Раздается ропот, но Хопкинс поднимает руку, призывая к тишине.

– Я буду говорить с тобой, Мэтью Хопкинс!

Грозную Бельдэм и Разоблачителя ведьм разделяют каких-то двадцать ярдов залитой водой дороги. На вершине Саут-стрит пестрая компания деревенщин и правонарушителей из «Красного льва» суетливо и настороженно толкается локтями, занимая позицию позади нее. Внизу, на стороне Хопкинса, твердо стоят пуритане, бормочущие молитвы и размахивающие вилами для сена. Бросив косой взгляд на Стерна, Хопкинс пришпоривает коня и рысью – Предводитель праведников Божьих – мчится навстречу своей жертве. Он останавливается перед ней, иронично приподняв намокшую шляпу. Он обращается к ней, госпоже Энн Уэст, и произносит торжественные слова, именем закона. Властью парламента и лорда-наместника графства Эссекс я задерживаю вас и т. д.

Она фыркает, не дрогнув.

– Хопкинс. Куда ты дел мою дочь?

– В Торн, мадам, – отвечает он. – В ожидании дальнейшего расследования в отношении госпожи Элизабет Кларк и вас – известных распутниц и развратниц и подозреваемых в приспешничестве самому дьяволу.

Из толпы, собравшейся у входа в трактир, доносится гул.

– Мэтью Хопкинс, я верну свою дочь.

– Мадам, она дочь Божья, – усмехается он, и дождь капает с его шляпы. – Матфей говорит: «и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах».

– Да, – мать сплевывает, – и она не сделала ничего плохого в его глазах и была воспитана достаточно благочестиво. У тебя нет власти задерживать ее.

Хопкинс вскидывает бровь и бросает взгляд через плечо на пуритан-ополченцев в тяжелых черных плащах, нервно опирающихся на свои пики. Ему не нужно спрашивать, достаточно одного этого взгляда, и он уже понимает то, что узнает на своем опыте большинство женщин: мужчины не придут на помощь.

Хитрые глаза Бельдэм мечутся по сторонам. Она смягчает голос.

– Мы всего лишь бедные женщины, господин Хопкинс, да… – начинает она, – но в нашей бедности Бог одарил нас духовным богат…

– Тогда, возможно, эти печальные события научат тебя способам и средствам жить лучше, мадам, – перебивает Хопкинс, внимательно наблюдая за ее лицом.