Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

С передней скамьи раздается мужской голос. «Ах, – говорит он, – наконец-то вы проснулись».

На первой скамье, перед самым алтарем, сидят Джудит Мун, кавалер, которого я видела в ту ночь, когда мы прибыли в замок, – на нем тот самый дублет, отделанным серебряным кружевом, с ними рядом несчастный Уксусный Том и сам Дьявол. Они составляют презабавную компанию. Именно Дьявол желает мне доброго дня, и я нахожу, что отвечаю на его приветствие улыбкой и наклоном головы.

Я чувствую, что все делаю правильно. Я говорю дьяволу: «Церковь – самое последнее место, где я ожидала бы встретить вас», – и он смеется.

Я смотрю на остальных. Джудит выглядит так же, как в последний раз, когда я ее видела: в белой ночной сорочке и чепце, отделанном лентой, подбородок вздернут, на губах ухмылка. Уксусный Том выглядит вполне здоровым, курит длинную костяную трубку, он радостно приветствует меня, кивая мохнатой мордой.

Теперь он размером со взрослого мужчину и одет в красивую жилетку из гладкого зеленого бархата. И, наконец, кавалер, у него бледное лицо, длинные волосы свисают до плеч лохматыми неухоженными прядями. На коленях у него сидит белый кролик с красными глазами, маленькими и блестящими, как коралловые бусинки.

– Вы мертвые? – спрашиваю я их. И продолжаю: – Я умерла?

Это кажется вполне вероятным.

– Определенно нет – и следите за своими манерами! – смеется Джудит.

– Я умер, – говорит Уксусный Том, покачивая полосатым хвостом.

– И я, увы, – отвечает кавалер с беззаботной улыбкой.

– А моя жизненная сила убила бы любого мужчину, перейди она к нему, – говорит дьявол. – Или женщину.

Он подмигивает.

– Полагаю, достаточно скоро мне придется выбрать, жить или умереть, – вздыхаю я.

– Выбор уже сделан, – говорит дьявол. – Нет ничего постыдного в том, чтобы наслаждаться собственным обществом.

– Но я не знаю, что рассказать им, что говорить, – протестую я.

– Просто кричи, – говорит дьявол.

Не то чтобы его совет кажется мне полезным, но тем не менее я опускаю голову в знак почтения – в конце концов, он сам дьявол и надо проявлять должное уважение. Кавалер почесывает уши кролика большим пальцем.

– Я уже видела этого кролика, – говорю я.

Кавалер кивает.

– Да, – говорит он. – И когда вы увидите его в следующий раз, значит, пришло время сделать это. И тогда вы вернетесь к себе. Не бойтесь и не стыдитесь. А теперь идите.

Я возвращаюсь к проходу между скамьями, поворачиваюсь к тяжелым дверям. Кажется, это то, что мне суждено сделать. Затем останавливаюсь и, оглянувшись, обращаюсь к дьяволу:

– Так что, сэр, никакого ада нет, не так ли? Или это и есть ад?

Дьявол снисходительно улыбается. Он пахнет лимоном.

– Знаю, это прозвучит странно из моих уст, – говорит он, – но есть вещи, о которых лучше не знать. Пример Евы. В любом случае, мисс Уэст. Вас уже ждут в других местах.

И с этими словами он взмахивает рукой, и теплый ветер сбивает меня с ног и несет вдоль прохода, мои волосы выбиваются из-под чепца и развеваются. Двери собора Святой Марии со стоном распахиваются, и я вылетаю в ослепительную яркость, с восторгом в сердце, легкая, как искра, хотя не могу объяснить почему.

Я просыпаюсь от скрипа ключа. Это тюремщик пришел забрать меня, потому что я живая. Я поднимаюсь, мне холодно и больно, потому что я живая, и я протягиваю руки, чтобы он снова надел на них кандалы. В свете лампы надзирателя я могу разглядеть лицо своего ночного соседа, рядом с которым я только что спала; и то, что я уже подозревала, подтверждается: это тот самый кавалер, хотя теперь он походит на тех созданий, которых иногда находят замерзшими до смерти в стоге сена, его раздутое лицо наполовину закрывают свалявшиеся волосы. На скрюченном, почерневшем пальце трупа все еще сверкает бирюза. Я вижу, что тюремщик тоже заметил перстень, и гадаю, за сколько он его продаст. Вероятно, когда-то перстень принадлежал женщине. Возможно, возлюбленной. Труп, замечаю я, интересное слово.

Меня ведут по проходу, потом по другому проходу, и вынужденная бодрость ходьбы вскоре возвращает чувствительность моим затекшим ногам. Мы проходим мимо узких окон, и бледно-красный рассвет пробивается огненными нитями по старому камню стен, он касается моей кожи, когда я прохожу мимо. Такой утренний свет может означать и жару, и мороз. Скоро наступит весна, а за ней лето и летние слушания. Я живая.

Они спят, прижавшись друг к дружке, словно животные, – просто клубок обмякших переплетенных конечностей, и за то мгновение, которое требуется моим глазам, чтобы снова привыкнуть к полной темноте камеры, я успеваю задаться вопросом, смогла бы я это сделать: смогла бы ли я проклясть их всех, чтобы спасти себя, чтобы выйти в прекрасное сине-золотое обещание утра. Первое лицо, которое я различаю сквозь мрак, – лицо моей матери. Она проснулась и смотрит на меня, стоящую у двери. Аккуратно она отделяется от остальных и поднимается, затем подходит, чтобы обнять меня и – да – погладить по щеке и прижать мое лицо к своему плечу.

– О, Бекки, – бормочет она, – мой Кролик. Я боялась, что они забрали тебя навсегда.

И я верю, что она правда думала, что меня увели навсегда, и правда боялась.

Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Она отступает, чтобы осмотреть меня, но, конечно, не может разглядеть ни дюйма – ни синяка, ни кости – в камере слишком темно.

– Бекки? – Мои руки – в ее руках – дрожат. – Куда он тебя водил? – спрашивает она, имея в виду надзирателя. – Тебя делали больно?

Я качаю головой. Что я могу сказать?

Она отводит меня в тот угол камеры, где мы проводим дни в тесноте, при скудном свете огарка свечи. Остальные вздыхают и шевелятся на нашей убогой соломенной подстилке, но не просыпаются. Она гладит меня по волосам и снова спрашивает, куда меня водили. Я говорю ей, что куда-то вниз, в подвал. Про труп и сон я умалчиваю.

– Для встречи с Хопкинсом? – спрашивает она.

Я киваю.

– И он убеждал тебя признаться?

Я снова киваю. Она выжидающе смотрит на меня, и я вижу, что она думает, что я уже призналась. Я киплю от негодования за то, что она так думает про меня.

– Он убеждал, – говорю я, – но я не буду, – лгу я.

Тогда она хватает меня за плечи, смотрит мне в глаза и говорит, чтобы я не была мягкосердечной идиоткой.

– Сделай это, – шипит она. – И прямо сейчас, пока они не проснулись.

Я говорю, что не буду, и напоминаю ей, что она невиновна в том, в чем ее обвиняют, и что она должна твердо придерживаться этой невиновности.

Она плюет на это – совершенно буквально, плюет на пол – и, пристально глядя мне в глаза, спрашивает, неужели я не понимаю, что гораздо больше достоинства в том, чтобы быть злодеем, чем жертвой?

И я спрашиваю ее: «А как же мое достоинство, мама?» Я напоминаю ей, что она просит меня солгать, а это большой грех.

– Чепуха, – говорит она. – Ты еще слишком молода, чтобы беспокоиться о достоинстве, девочка моя. Достоинство – это игра для старух. А как же твоя жизнь?

Она берет мою руку, крепко сжимает ее и кивает мне. Все происходит слишком быстро, и этот момент не может вылиться в большую осознанную нежную привязанность между нами, но этот момент – все, что у нас есть. Я сжимаю ее руку в ответ. Кладу голову на ее плечо. Мои брови липнут к ночному поту с ее шеи.

– Я хотела бы знать, мама, – спрашиваю я, – как Бесси Кларк потеряла ногу?

Она недоуменно моргает, а потом осознает, что у меня больше не будет возможности спросить, а если я не спрошу, тогда никто не будет знать, как Бесси Кларк потеряла ногу.

– Ее отгрызла собака, – говорит мама.

Затем усмехается и, обняв меня за шею, притягивает к себе и яростно целует в лоб.

– Хотела бы я раньше тебе это сказать, Бекки, – говорит она.

И добавляет:

– Сделай это. Сделай это прямо сейчас, девочка.

Так я и поступаю. Все происходит так, как сказал дьявол – я начинаю кричать. Прибегает слуга тюремщика и обнаруживает, что я отчаянно скребу дверь камеры, да так сильно, что два моих ногтя вырваны с мясом. Я бьюсь и вою на грязном полу (довести себя до исступления на удивление легко – стоит только начать, как импульс собственного безумия несет тебя вперед, как охваченную огнем свинью, скатывающуюся с холма). Я говорю слуге, что он должен немедленно привести своего господина, потому что у меня больше нет сил находиться среди невест Сатаны, чьи скрытые заклинания в этот момент душат меня, разжигают во мне пламя, и что если он не заберет меня из этой проклятой камеры, то к полудню я уже буду мертва. Я требую, чтобы меня немедленно отвели к Хопкинсу – к Разоблачителю ведьм. А мать все это время сидит в углу камеры, куда не доходит слабый свет его свечи, и гогочет, как сумасшедшая (а может, она таковой и является). Она не догадалась сказать мне это, но я знаю, что она любит меня и хотела бы видеть, как я расцветаю.

Остальные начинают просыпаться и смотрят на происходящее мутными глазами, сбитые с толку развернувшейся суматохой. Только Хелен Кларк понимает, что происходит, и когда тюремщик и его слуга обхватывают меня и пытаются вытащить из камеры, она плюет на мои покрытые струпьями ноги и говорит, что я буду гореть в аду, если вздумаю предать их, и это самое малое, чего я заслуживаю.

26. Признание

Видно, что теперь, когда я слушаюсь его, он меня побаивается. Раньше он не боялся. Это потому, что он думает, что я выбрала быть послушной?

Неужели каждый реверанс, каждое «да, господин Хопкинс» напоминают ему о том, что сердце молодой женщины – дикая негостеприимная пустыня, где не место для разума? Мужчинам нравится властвовать над женщинами силой.

Умная женщина делает так, что мужчина забывает о себе, и оба выигрывают от этого. До тех пор пока он вдруг не проснется однажды утром в холодном поту и не вспомнит правду о самом себе, и правда пронзит его насквозь, будто пуля навылет. Нет. Я бы предпочла быть женщиной. Мы осознаем свою ничтожность перед Богом, потому что мы осознаем свою ничтожность перед мужчинами. И можем посмеяться за их спинами.

Теперь меня держат на верхних этажах замка, у меня есть раковина и маленькое зарешеченное окно, сквозь которое мне видно оловянное небо, грязную стену, клочок земли, покрытый зеленой травой. Сегодня я буду давать показания. Судьями будут граф, баронет и рыцарь. Господин Хопкинс принес мне чистое платье и зеркало. Зеркало, как самую обычную вещь. Я пытаюсь скрыть свое волнение. Я понимаю, что это ничем не примечательное и простое зеркало – вот в углу пара жирных отпечатков, но как по мне – это чистое колдовство. Мне рассказывали, что зеркало – будто картина, написанная проникающим в него светом, но только все выглядит более реальным, чем на картине, – настолько, что, кажется, можно просто шагнуть в него, как в дверной проем, и соединиться со своим отражением так же легко, как сказать «утро доброе» или «благослови, Господи». По правде говоря, я рада, что у меня никогда не было зеркала, потому что за время, проведенное в тюрьме, моя внешность явно должна была испортиться, но так как прежде я видела только лишь свои очертания, то никогда не узнаю, насколько все изменилось к худшему. Я поворачиваюсь перед зеркалом и так и эдак.

Я наклоняю подбородок и широко открываю рот, рассматривая бледные скулы и маленькие зубки. Я в полном восторге от себя, от этой Ребекки Уэст. Я снова чистая. Волосы обрезаны чуть ниже плеч и убраны под новый белый чепец. Простое серое шерстяное платье с высоким воротничком. Как говорится, невинная овечка.

Сидя перед судьями, я уже не так впечатлена собой. Граф Уорвик – высокий, с острым носом – очень быстро говорит и носит модные пышные рукава из золотистого шелка. Его волосы сползают назад, обнажая макушку, как будто их сдувает ветром при его стремительном продвижении по нашему несчастному маленькому миру. У него есть корабли, рабы из Африки, он владеет значительной частью Массачусетского залива, но, глядя, как он сидит здесь и почесывает локоть, я не могу уразуметь, как один человек может успевать заниматься всем этим и при этом оставаться тем, кого можно назвать человеком. Вот баронет, сэр Харботтл Гримстон, лорд-наместник Эссекса; его волосы волнами спадают из-под черной бархатной шапочки, будто уши спаниеля. Это тот самый баронет, я знаю, что выдал ордер на арест матушки Кларк. Мне не нравится его манера говорить – вкрадчиво, как господин Хопкинс; баронет считает себя очень умным, но мне кажется, он далеко не так умен, как господин Хопкинс, хотя и сидит такой важный, как жаба, в атласах. Далее, сэр Томас Боуэс, рыцарь, чье лицо выглядывает из чудесного кружевного воротника бледно-нежным подснежником. Заметно, что сэр Томас не может понять, насколько благоговейно ему подобает держаться в присутствии графа и баронета, и в итоге с такой частотой колеблется между совсем не и весьма благоговейно[23]23
  В английской иерархии граф стоит выше рыцаря, а баронет на одной с ним ступеньке.


[Закрыть], что возникает опасение, как бы его изящная шейка не переломилась надвое. Тусклое весеннее утро, размытый дождем свет, и никто из них не хочет сидеть здесь, в замке, и слушать лепет деревенской девицы из-под одолженного чепца.

Вот что я им рассказываю.

Как-то вечером, на Покаянный день, когда мне было еще шестнадцать, мать попросила меня поторопиться с работой, потому что она хотела, чтобы мы вместе с ней навестили кое-кого до захода солнца. Две женщины, идущие по полям, с промокшими от вечерней росы ногами. Затем мать строго-настрого наказала мне никогда не говорить о том, что я увижу или услышу, и я честно пообещала, что никому не расскажу (во благо моей почтенной аудитории, я опускаю глаза и слегка краснею). Наконец мы пришли к какому-то дому, но я не знаю, кто его хозяин, и никогда не видела его ни до того, ни после, и внутри нас ждали матушка Кларк и Лиз Годвин (в своей небылице я решила упоминать только тех из нас, на ком уже поставили клеймо). Лиз Годвин достала какую-то книгу в красной обложке, и мы прочитали какую-то молитву, которую я не запомнила, и тогда появились бесы, как есть в своем истинном облике, издающие звуки, похожие на бряцанье морских раковин, нацепленных на плащ Повелителя Хаоса. Я рассказываю им, что юбки матушки Кларк были до краев наполнены бесами, принявшими форму голубоглазых котят, родившихся не более недели назад, и что матушка Кларк целовала каждого и приговаривала, что они ее дети, рожденные от самого красивого мужчины, какой только есть в Англии, и что эти существа привели меня в восторг. Я рассказываю, что матушка Кларк обратила ко мне свой мутный взор (ее лицо было как череп, обтянутый кожей, столь древней, как у заплечного мешка Мафусаила) и велела мне соблюдать договор и молчать о том, что видела, а иначе меня ждут ужаснейшие пытки и адские мучения или даже хуже. Я говорю о соглашении с дьяволом и о клятве, в которой я отреклась от благословений Христа Господа нашего и от всего, что нам дали его муки; я говорю о черной собачонке, которая запрыгнула мне на колени и трижды поцеловала меня, и эти поцелуи были ледяными (Хопкинс поясняет, что ведьмы часто рассказывают, что касания дьявола неестественно холодны, и именно по этому признаку они всегда узнают своего господина). В этот момент я замолкаю и жду, что гневный Божий взор падет на меня с небес и пронзит меня, словно огненный меч, потому что я солгала. Но ничего не происходит.

Судьи слушают с мрачным видом. Баронет выглядит мрачнее всех – скорее всего, он успел пожалеть о своем участии в этом достойном сожаления деле.

У него выражение лица человека, который долго скакал сквозь бурю, а в конце пути, спрыгнув с коня, угодил прямо в коровью лепешку.

– Мисс Уэст, – обращается он ко мне, – вы были в заключении больше года, почему вы пришли с признанием только сейчас?

Я говорю, что я горячо желала рассказать все, что я знаю, сразу, как только нас привезли в тюрьму, но боялась обещания, что я дала, ведь матушка Кларк многократно повторяла, что любого, кто предаст наш адский союз, дьявол разорвет клещами на кусочки (эта фраза приходит мне в голову прямо в то время, как я говорю, сразу целиком возникнув в моем сознании).

Я говорю, что каждый раз, когда я собиралась признаться, мое тело словно оказывалось в плену и выгибалось, будто растянутое на дыбе, и я испытывала ужаснейшие мучения.

Я говорю, что всякий раз, когда я смотрела на свое тело, мне казалось, что оно объято язычками пламени. Но сейчас эти пытки прекратились, наверное потому, объясняю я, что ведьм подчинили закону Божьему и человеческому, и сейчас я чувствую себя самым счастливым человеком в мире, потому что я сижу здесь, перед ними, и могу избавить свою совесть от ужасного груза.

– Мисс Уэст, – спрашивает граф, – знаете ли вы заповеди, моя дорогая?

– Ваша честь, – отвечаю я, – я знаю заповеди. И буквы. Я умею читать и немного писать.

Высокопоставленные особы обмениваются взглядами. Они удивлены.

– И вот как она воспользовалась своим образованием, – выдыхает сэр Томас Боус, качая головой.

– Действительно, – вздыхает баронет. – Боюсь, это печальный знак последствий, идущих за женской грамотностью.

У них есть и другие вопросы. Говорит ли дьявол на чистом английском языке или у него есть акцент? Может ли дьявол принимать любой облик по своему усмотрению – зверя или человека – и, таким образом, предстать перед кем-нибудь в обличье праведника? Совокуплялась ли я – здесь тщательно наведенные благородные манеры не помогают замаскировать жадное любопытство – с дьяволом? И какую форму принимал дьявол во время совокупления – зверя или человека? (Густая краска вновь заливает мои щеки.) Когда они заканчивают, они благодарят меня.

Граф Уорвик говорит, что будет молить Бога простить мне мои столь тяжкие грехи, и мне становится любопытно, имеют ли молитвы графа больший вес, чем молитвы других людей, – вдруг они быстрее достигают ушей Господа? Я никогда не встречала таких великолепных кружев, как у него на воротнике, расшитых крупными, с мою ладонь, розами. На вышивку одного только такого распустившегося цветка, должно быть, ушла неделя. А я удостоилась места в его молитвах.

Черное пятнышко, прицепившееся к блестящим юбкам его благородных дочерей.

– Вы хорошо справились, Ребекка, – говорит мне Хопкинс, когда мы стоим у дверей в мою клетку. Я вижу, что он приятно удивлен моему выступлению. Его пальцы подрагивают на пряжке ремня, ему не терпится поскорее перенести на бумагу мои воспоминания. Многое из того, что происходило до этого, было похоже, скорее, на поиски вслепую, погоню за неясными звуками в тумане, а теперь есть я, настоящая, и я говорю ему, что он прав, что я одержима дьяволом и я хочу быть спасенной.

У меня весьма небогатое знание мужчин, но даже мне довольно очевидно, что Хопкинс вот-вот влюбится в меня. Я вдруг осознаю, что он думает, что он уже влюбился. Он кланяется, неловко и неуклюже, будто пьяный, притворяющийся, что он не пьян. Он говорит, что мы не увидимся до самых слушаний, но он надеется, что со мной все будет в порядке.

– Не бойтесь, Ребекка, – говорит он и осторожно берет мои руки в свои, – вы будете обеспечены. Когда все это закончится, я найду для вас место. Место, где вы сможете излечить свою душу в спокойствии и в истовом благочестивом чистосердечном раскаянии.

Он целует тыльную сторону моей ладони. Я не горжусь этим нечаянным соблазнением. Истовое благочестивое чистосердечное раскаяние, нет сомнений.

Проходит время. Большую его часть я провожу в своей камере, наблюдая за белым светом через окошко, и это мое двадцать первое лето.

Иногда мне позволяют погулять под охраной по территории замка, и из-за крепостных стен до меня долетают звуки города: грохот телег, крики торговцев устрицами… Наблюдаю, как вороны греются в выбеленных солнцем гнездах в расщелинах камней. Одетые в черное, как для Нового Иерусалима, они выглядят уверенными в себе, чувствуя себя в безопасности. Я здесь, потому что в мое послушание можно поверить, мое тело крепко и снова сможет работать. Я часто думаю о матери и об остальных, надеюсь, что они здоровы – кроме Элизабет Кларк, которая настолько стара, что, надеюсь, Господь будет милостив и заберет ее более мягким способом, чем придумают Хопкинс и судьи. Ночью я лежу с сухими глазами на узкой кровати, поворачивая голову туда-сюда, чтобы поймать в поле зрения звездочки в хвосте Гидры, одну за другой, и думаю – ты живая, ты выжила. Разве тебе не этого хотелось?

27. Суд

Сегодня, 23 июня 1645 года, в Челмсфорде судят пятнадцать ведьм, и это только начало, потому что более сотни томятся в тюрьмах Эссекса и Саффолка в ожидании суда. Небо безумно синее, безоблачное, и площадь перед зданием суда заполнена сгорающей от нетерпения толпой. Счастливчики, пришедшие пораньше, чтобы занять лучшие места – у окон, принесли с собой съестное и котелки с пивом, так как собираются провести на этом месте весь день. Они готовы обоссать собственные ботинки, лишь бы не потерять эти вожделенные места. Толпа передает из уст в уста россказни о бесчисленных злодеяниях ведьм и о чудесных подвигах Разоблачителей ведьм в деле обнаружения последних. Находятся и те, кто выказывает некоторую долю сомнения – образованные жители пригородов западного Эссекса, где вдали от моря склоны холмов сухие и золотистые, от души смеются, услышав, что их дремучим соседям с болот и просоленного побережья больше нечем заняться, кроме как устраивать падеж коров или скакать друг на друге на сатанинскую черную мессу, воспользовавшись зачарованной уздечкой.

Они не удивились бы, узнав, что вся эта чепуха всего лишь следствие того, что простые деревенские жители пекут пироги с дурман-травой. А вот и они, деревенские, причесанные и нарядившиеся, как в церковь, опасаются карманников.

Некоторые – и среди них госпожа Парсли и пастор Лонг – приехали из Мэннингтри засвидетельствовать показания.

Некоторые – например, господа Роубуд и Эдвардс – приехали дать их.

Женщины ждут в зарешеченном подвале здания, сидя плечом к плечу на скамье, их запястья и лодыжки скованы цепями. Здесь, внизу, прохладно и пахнет сырой землей. Они напуганы и молчаливы; но многие из тех, кого долгое время держали в небольших деревенских тюрьмах, испытывают облегчение от того, что наконец-то что-то сдвинулось с места. Некоторые еще даже не потеряли надежду – обычно судьи на слушаниях – люди ученые, а ученый человек не станет придавать значение деревенским суевериям, или кривотолкам, или местным конфликтам, лишь бы засунуть кого-нибудь в петлю. Вот об этом они тихонько переговариваются. Вдова Мун плачет, огромные беззвучные слезы застыли безмятежно на ее лице, подобно жемчужинам.

– Ну хватит. Возьми себя в руки, Мэг, – говорит Хелен Кларк, прикованная рядом. Это побуждает Лиз Годвин заметить, что вдова Мун легко может брать в руки все подряд, ведь у нее такой большой выбор; услышав это, Бельдэм Уэст и вдова Лич давятся смехом.

Хопкинс ходит взад-вперед по дощатому полу суда прямо над ними. Он видел, как утром привезли женщин, привезли в телегах. Отличное утро. Женщины настолько грязные и истощенные, что их уже невозможно отличить друг от друга. Просто набор вонючих тел в лохмотьях. Они уже больше не женщины, они будто оболочка семени, которую земля исторгла на поверхность, как ненужный мусор, чтобы ветер унес ее прочь. Он помнит отдельные имена – те, что отозвались в нем своей простой и понятной лирикой – Фогг, Гринлиф, женщина из Стоумаркета, которая дерзко называла себя не иначе как Дороти-ворожея, и помнит некоторые лица, но не может увязать в своей голове одни с другими. Как жарко. Он поправляет воротник, сдвигает назад шляпу. Сегодня время подвести итоги. Он надеется, что будет выглядеть достойно. Что он на самом деле сделал? Перед кем придется держать ответ? Не перед законом, это точно.

Он приезжал только туда, куда его звали. Он брал только те деньги, что ему предлагали. У него не было ничего, кроме его познаний.

Он истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий. Истинный слуга Божий.

* * *

Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко…

Видите она не может ведьма не может произнести ведьма слово Божье застревает в ее глотке слова из святой книги почему у нее такие омерзительные глаза как будто что-то запеченное на солнце в собственной коже представьте что вы лижете гниль – где они вызревают и тайно хранятся – гниль во рту…

Остави нам долги наша, яко…

Должен быть какой-то смысл в конце концов это не так трудно устами младенца моя дочь ей всего четыре по пальцам пересчитать золотые кольца щелкнет пальцами и вот вместо эскадры кровавая пена…

Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое…

И зачем ты распеваешь Псалмы дорогуша если знаешь что ты проклята – и вот так просто просто прекрасное лицо раздвоенное копыто на краю доильного ведра на это нельзя не обратить внимания и сами вы никогда не смогли бы – вы бы положили это в рот – правда в том что ему нравятся и девочки и женщины. Правда. Они пропитаны историей, а еще фиалки – сладкая песнь жизни…

Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое – во веки веков…

А правда в том что был другой прошлой ночью показалось что хочет этого пылкая страстная пьяная о чем она только думала проклятье если я никогда не узнаю – говорят ей снилось, как она гуляла по Райскому саду и увидела арфу, стоящую на облаке, тогда она подошла и толкнула ее потому что ей странным образом неожиданно захотелось сломать ее и посмотреть как она будет падать – вниз, через все небо подобно утренней звезде – которая в конце концов и есть значение этого имени, значение имени Люцифер…

Баронет наклоняется вперед, чтобы рассмотреть старую матушку Кларк (она родилась в порту Клактона в тот самый час, когда Микеланджело умер в Риме, хотя она не знает этого).

– Мадам, вы не можете произнести, – ядовито усмехается он с нарочито недоверчивой интонацией, – молитву Господа нашего?

– Я могу, – отвечает она слабым голосом, ее руки, покрытые пигментными пятнами, покоятся на стойке. – Я знаю ее.

– Мадам, но у вас не получается.

Граф Уорвик спрашивает, не боялась ли она, что у нее под юбками было столько много маленьких дьяволят? Тогда старая матушка Кларк улыбается.

– Почему, – спрашивает она в ответ, – я должна бояться своих собственных детей?

За убийство посредством наведения порчи скота, принадлежащему Ричарду Эдвардсу из Мэннингтри, стоимостью в 10 фунтов, матушка Кларк приговаривается к смерти через повешение.

Ричард Эдвардс требует денежной компенсации, но кто же ему заплатит? У матушки Кларк нет имущества, которое можно было бы конфисковать.

– Этот дурак предлагает мне спуститься в Тартар и спросить десять английских фунтов с самого Зверя? – замечает граф баронету, прикрываясь рукой.

Хелен Кларк заявляет, что носит дитя. Баронет поправляет очки и смотрит то в свои записи, то на плутовски улыбающуюся грязную девицу в тюремной рубахе, сползающей с ее плеча.

– У вас есть муж? – спрашивает баронет. – Некий Томас Кларк, который сражается на стороне парламента с Восточной ассоциацией?

Она кивает.

– Я… Вы были среди заключенных в Колчестерском замке? Более года?

Это довольно неловкая ситуация для баронета. Похоже, он надеется, что если он просто изложит и переизложит известные об этом деле факты, вложив в голос побольше недоверчивости, некто придет и поможет разобраться с этой вопиющей неувязкой.

Она снова кивает.

Баронет подзывает своего стюарда и спрашивает, как зовут тюремщика в Колчестере и можно ли его считать респектабельным человеком (видимо, баронет предполагает, что все люди Англии, стоящие классом ниже, каким-то образом знакомы друг с другом. Наверняка есть какая-нибудь школа или что-то там, что они все посещали?). Баронет и его стюард довольно долго разговаривают тихими голосами, последний беспомощно разводит руками. В конце концов баронет вздыхает и отсылает его.

Сэр Томас Боус поднимает палец в атласной перчатке – по его мнению, он может вскрыть суть вопроса.

– Разве Фома Аквинский не рассуждает, – начинает он, задумчиво поднося палец к губам, – что от союза женщины и демона может родиться потомство, если демон сперва соберет семя мужчины и… – теперь он продолжает менее уверенно, – и, конечно, если бы демон мог найти средство сохранить семя… теплым, перемещаясь по воздуху между мужчиной и… – он показывает на Хелен, сидящую на скамье подсудимых, – и женщиной.

Баронет и граф Уорвик смотрят со своих мест на сэра Томаса. Господин Хопкинс прочищает горло. Он замечает, что Фома Аквинский, конечно, вел такие рассуждения, да, но так как никто из присутствующих не является в строгом смысле теологом, возможно, будет целесообразно обойти эту демонологическую трясину и отправить Хелен Кларк обратно в подземелье, до последующего расследования, чтобы можно было продолжить в должном порядке другие дела текущего дня. Судьи соглашаются, что так будет лучше всего, из толпы, собравшейся под окнами, раздаются насмешки, когда Хелен снова уводят вниз, торжествующую, она ухмыляется, обхватив руками раздувшийся живот.

Хелен Кларк получает временную отсрочку от казни.

В здании суда жарко, на улице пекло. Пиво передается по кругу, щеки все больше краснеют. Тут и там раздаются крики. Кричат так громко, что иногда обвиняемые просто-напросто не могут расслышать, в чем их обвиняют, а судьям не слышно их оправданий. Выводы предрешены, но одновременно кажется, что к ним невозможно прийти. Каждая должна нести частичную ответственность за преступления других. Маргарет Мун просто будет плакать, когда Эбигейл Хоббс начнет обстоятельно описывать найденные на ее ягодицах соски. Томас Харт потрясает окровавленной простыней, на которой у его жены случился выкидыш, словно боевым знаменем.

Хопкинс выкладывает перед Лиз Годвин фигурки, найденные в ее угольном ведре, и сперва она говорит, что не знает, что это такое. Но когда Хопкинс поджимает губы в притворном удивлении и говорит: «Вы уверены, мадам? В конце концов, они ведь были найдены в доме, принадлежащем твоему мужу», – она соглашается, мол да она знает что это такое и она видела их раньше, но сэр это не то что вы подумали это просто невинное средство от – и ее протесты переходят в горькие рыдания, когда она понимает, что все решено, с ней покончено (и что зная, что так будет лучше для него, ее муж, Эдвард Годвин, не пришел). Энн Лич обвиняют в том, что она наложила проклятие на некую Элизабет Кирк, которая отказалась отдать ей столь желанную ею шляпку. Упомянутую шляпку кладет перед ней на стойку Роберт Кирк – отец Элизабет, – белую шляпку, отделанную розовой тесьмой, и вдова Лич смеется, что обвинения ее в ведьмовстве сами по себе лживы, но предположение, что она захотела бы надеть столь легкомысленный головной убор на свою голову – это такой чудовищный поклеп, что его сложно вынести (с глубочайшим уважением к мисс Кирк, упокой Господи ее душу, которой, она уверена, очень шла эта шляпка). Роберт Кирк кричит, что за все сотворенное ведьмы будут гореть в аду вместе с Дьяволом, что его милая Элиза умерла; его пытаются успокоить и, рыдающего, выводят из зала суда.