Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

22. Часовня

Поначалу я не уверена, смогут ли ослабевшие мускулы ног унести меня дальше порога. Но они делают это. Прочь из камеры, вверх по лестнице, вдоль коридора; глаза слезятся от изобильного пламени фонаря Разоблачителя ведьм, сияние этого огня кажется почти божественным после долгого месяца взаперти, в темноте.

Мы проходим мимо других заключенных, они стонут и мечутся в лихорадочном забытьи. Хопкинс идет быстро и даже не оглядывается, чтобы убедиться, что я не отстаю. Он крепко прижимает ко рту платок.

Любопытно, что я больше не обращаю внимания на этот запах, наверняка тошнотворный, наверняка убийственный. Благодаря длительному и близкому знакомству я свыклась с этим зловонием.

Я плохо запомнила эти коридоры с того раза, как нас сюда привезли, поэтому удивляюсь, когда внезапно мы оказываемся в сторожке. Хопкинс достает связку тяжелых железных ключей и принимается снимать с меня кандалы, молча и деловито. Чтобы отомкнуть замки, он стоит совсем рядом. Настолько, что я могу чувствовать на его одежде запах свежести, запах летнего дождя и полей. Под черным плащом поблескивают доспехи и набедренные щитки из полированного металла – зачем? Неужели дороги стали такими опасными или охота на ведьм?

Та же широкополая черная шляпа, тот же меховой воротник под тем же худым хищным лицом.

– Вы должны держаться рядом, мисс Уэст, – инструктирует он.

Я потираю запястья, ошеломленная внезапным освобождением от бремени кандалов. Такое странное ощущение – будто руки, ставшие такими легкими, могут просто выскочить из запястий и взлететь к потолку. Он подходит ближе и застегивает на моей шее тяжелый плащ с капюшоном. Смесь возбуждения и ужаса встряхивает жалкое содержимое моего желудка.

– Здесь недалеко, – говорит он.

Мне приходит на ум, что, возможно, меня отведут куда-то, откуда я уже не вернусь. Он берет меня за руку, но я остаюсь на месте.

– Сэр, я вернусь? Моя мать…

Он испытующе смотрит на меня.

– Вы вернетесь сюда, – говорит он.

Темно-синее волшебное ночное небо. Огромная луна освещает крыши за стенами замка. И звезды. Звезды! У меня перехватывает дыхание от свежести всего этого, трепетности всего почти забывшегося, от такого количества звездных скоплений и блуждающих звезд, маленьких и больших, тусклых и безжизненных, звезд, которых не счесть. Наблюдающий за мной Хопкинс издает что-то вроде удовлетворенного возгласа.

– Иногда красота – единственный аргумент, в котором Он нуждается, – говорит он, положив руку мне на плечо.

Я смотрю на него, он все еще смотрит на меня. Мне странно слышать, что такой человек, как Хопкинс, выражает свою веру в столь изящных выражениях.

– Я забыла это, – говорю я.

Тогда он ждет – оставляет меня на несколько минут наедине со звездами, – а затем властно берет за руку и ведет прочь от враждебной громады замка, к арке в толстых стенах, огораживающих его территорию. Оттуда на узкую улочку, застроенную покосившимися домами и дощатыми лавками, в которых царит тишина, – должно быть, уже поздно. Или очень рано. На улице ни души, только двое стражников на расстоянии следуют за нами от самого замка, их шлемы сверкают в лунном свете. Полагаю, они здесь на случай, если дьявол соизволит одолжить мне свои зубы, чтобы я могла вырвать Хопкинсу глотку. Я осторожно ступаю босыми ногами по склизким булыжникам. Дождь капает из водосточных труб, и где-то неподалеку я слышу негромкое ржанье лошадей в стойлах – они спят и видят свои лошадиные сны. Я чувствую их запах. Они пахнут лучше и благороднее меня. В конце улочки стоит приземистое квадратное каменное здание с высоким сводчатым окном на северной стене. Хопкинс распахивает тяжелую дверь и вводит меня внутрь. Это часовня. Или бывшая часовня. Сейчас это голая каменная зала с пустым алтарем и оборванными драпировками, стены исцарапаны непристойными надписями и рисунками. Пахнет застарелой мочой.

Хопкинс снимает шляпу и ставит фонарь на алтарь.

– Что вы знаете о святой Елене? – спрашивает он, подтаскивая из угла опрокинутый табурет и пустой ящик. – Садитесь, – приказывает он, подталкивая меня к нему.

Святые. Это тест.

– Я ничего не знаю о святой Елене, сэр. В священных писаниях нет упоминаний о ней, сэр, насколько я помню.

Я послушно сажусь на ящик у алтаря. В часовне холодно, и каменный свод, будто пересмешник, вторит моим голосом – Я ничего не знаю о святой Елене, сэр. Я понимаю, что, сама того не осознавая, держусь за запястья, – настолько я привыкла к тяжести оков. Без них я чувствую себя обнаженной; тем временем Разоблачитель ведьм вглядывается в мое грязное лицо.

– Она была матерью императора – первого императора, который отказался от языческой веры своих предков и принял единственно истинного Бога, – объясняет он с живостью и, что любопытно, будто не считает меня глупышкой. – Говорят, что она построила эту самую часовню. Я подумал, что, возможно, вы захотите помолиться, пока мы здесь?

Еще одна проверка. Я оглядываю грубую каменную кладку и облупившуюся штукатурку и пожимаю плечами.

– Мне не нужно посещать часовню или церковь, чтобы молиться, сэр, – отвечаю я колко. – Бог повсюду.

Рот Хопкинса складывается в знакомую гримасу.

– Совершенно верно, – отвечает он. – Тогда еда?

Он вынимает из-под плаща промасленный пакет из оберточной бумаги и раскрывает его на алтаре. Румяные, толсто нарезанные ломтики ветчины и клин сыра. Я чувствую, как мой пересохший рот наполняется слюной от одного только запаха, и с жадностью набрасываюсь на это угощение, раздирая мясо голыми грязными пальцами. Наверное, я выгляжу словно волк, но я слишком голодна, чтобы заботиться об этом.

Хопкинс наблюдает с отстраненным интересом. Я замечаю, что он наблюдает движения моих пальцев – как они попадают в рот, двигаются около рта. О, соблазнение.

– Я боялась, что вы пришли отвести меня на суд, сэр, – говорю я, проглотив пищу.

– На суд? Нет, – отвечает Хопкинс. – Вас будут судить на летних слушаниях.

Когда нас арестовали и конвоировали, был конец марта. Сейчас, должно быть, уже почти июнь. Летние слушания должны состояться очень скоро – считаные дни. Я чувствую внезапный приступ тошноты, который тут же прекращается, потому что Хопкинс продолжает: «…на следующих летних слушаниях».

Значит, нам придется ждать год или больше.

– И нас будут держать в замке? – спрашиваю я, в моем голосе сквозит возмущение, несмотря на все мои усилия сохранять сдержанность и казаться послушной.

Он смотрит на меня. Кивает. Достает маленькую записную книжку в кожаном переплете и карандаш и кладет их на алтарь.

Вот так. У тех, в чьей власти судить наш случай и вынести решение по данному вопросу, есть дела поважнее. Ведьмы из Мэннингтри ниже внимания таких высоких особ, и Мэтью Хопкинс, обычный деревенский джентльмен, тоже. Видно, что его это задевает.

Я вытираю губы тыльной стороной ладони.

– Это очень долгий срок для закованных в кандалы, сэр, – говорю я. – Наверху – тюремная лихорадка, а матушка Кларк уже совсем слаба…

Он поднимает руку, призывая к молчанию, он всегда так делает. Снова надевает улыбку.

– Возможно, вы в самом деле благословенны этими оковами, – говорит он, – потому что подобные испытания приближают нас к Богу, в Его бесконечной милости. Вдали от любых искушений человек более готов умолять Господа указать ему на его грехи и с ясным разумом покаяться. Воистину, – продолжает он, – не думаю, что есть на этом свете мужчина или женщина, чья душа не выиграла бы от столь… сосредоточенного периода размышлений. Ибо Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода.

Я наблюдаю за ним, пока он говорит все это, и не вижу ничего, кроме пустоты.

Где он прячет себя? Кто такой Мэтью Хопкинс на самом деле? Была ли у него мать? Жива ли она и знает ли она своего сына? Что заставляет его смеяться? Приходили ли ангелы ночью с ножами из серебряного стекла, чтобы вырвать его корчащееся смертное сердце и унести прочь?

– Да, – говорю я. – Я буду молить Бога.

Он прижимает карандаш к чистой странице.

– Итак, – говорит он. – В доме, который вы делите с матерью, жил кот. Большой, песочного цвета.

– Уксусный Том.

Мелькнуло обмякшее тело, хромая лапа, рыжая шерсть. Однажды у нас был кот. Кот в доме, свернувшийся калачиком у огня. Как мало я ценила эту незатейливую милоту, эти простые человеческие вещи.

– Уксусный Том, – повторяет Хопкинс, неразборчиво стенографируя. Стенография – впервые за столько недель в моем бодрствующем сознании возникает Джон Идс в нарядном синем дублете, с потрепанной кожаной папкой под мышкой.

– Ваша мать крестила этого кота? – спрашивает Хопкинс. – Или проводила над ним иные таинства, например с елеем?

– Не думаю, что Том дал бы подвергнуть себя помазанию, сэр.

– Откуда взялся этот кот? – спрашивает Хопкинс; линия рта прямая, как лондонская дорога. Я отвечаю, что не знаю. Что помню его еще котенком. Что Том был у нас, сколько я себя помню. Карандаш Хопкинса резко останавливается, и Хопкинс смотрит на меня.

– Сколько вы себя помните, говорите? Необычное долголетие для кота, вы не находите?

– Это лишь оборот речи, сэр, – я пожимаю плечами. У меня нет сил на эти игры. – Вы считаете его бесом, сэр, – фамильяром, как вы их называете. Но это был обычный кот. На самом деле хорошо ловил мышей. Любил свернуться калачиком на солнышке, как и все кошки.

Хопкинс качает головой, как бы говоря: возможно, так, а возможно, и нет, затем ловко переворачивает страницу и роется в своей наплечной сумке. На этот раз он достает два действительно особенных предмета и кладет их рядышком на алтарь, прямо на жирную бумагу. Это две куколки, размером с ладонь, одна похожа на женщину, другая – на мужчину, в миниатюрных шляпах и платьях, лица выцарапаны на восковых головах. Из-под крошечного чепчика куклы-девочки торчит клочок желтого конского волоса, а в ее перевязанную лентой талию воткнута швейная игла. Показывая мне эти фигурки, он следит за выражением моего лица.

– Вы узнаете их? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я ему. Но мой желудок сжимается, потому что эти изображения сделаны с определенной целью, и они сделаны где-то в Мэннингтри или поблизости, раз уж Хопкинс показывает их мне.

– Как по-вашему, есть ли в них сходство с каким-то конкретным человеком? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на лица фигурок с их похабными бескровными улыбочками. Они напоминают мне об Англии – и, следовательно, о смерти.

– Они напоминают кого угодно, – говорю я.

– А эта, в частности? – он берет куклу-девочку в руку и держит ее передо мной, взбивая большим пальцем пучок желтых конских волос.

– У Джудит рыжие волосы, – говорю я.

Его улыбка становится шире, и я не сразу понимаю причину. А потом догадываюсь, что дала ему что-то. По его лицу видно, что я дала то, чего он желал. Пара кусков ветчины, любезное обхождение, и он заставил меня забыть, что я в одной лодке с гадюками. В наказание я резко чиркаю пальцами по нежной коже запястья. Не кто иной, как господин Идс рассказал мне о том, что Джудит Мун околдовали, в ту самую ночь, когда это якобы стало явным. Идс, Стерн и Хопкинс – кто еще мог знать? Никто. И теперь я показала Хопкинсу, что я знаю. И он сам не говорил мне, и Стерн тем более, так что только вопрос времени, когда он догадается о том, кто это сделал, и о том, что для того, чтобы сообщить мне эту новость, Идс должен был встретиться со мной, и о том, что мы делали, когда встретились…

– Джудит Мун? Нет, – он кладет куколку назад, рядом с ее неподвижным братом. – Нет, – пауза. – Хотя интересно, что вы упомянули ее. Нет. Я имел в виду госпожу Харт. Она носила ребенка, когда вы в последний раз были в Мэннингтри… – Он вовремя спохватывается, что нужно спрятать улыбку и притвориться, что все это не доставляет ему удовольствия. – У нее случился выкидыш, около двух недель назад. Сын.

– О, – говорю я. – Я молюсь, чтобы Господь утешил ее в ее горе.

Хопкинс смотрит в мое неподвижное лицо. Я смотрю в ответ, кротко и невыразительно. Он облизывает губы.

– Госпожа Харт сказала, что вы долгое время считали ее своим большим врагом, – рискует он.

– Это неправда, сэр, – отвечаю я.

И рассказываю, что, хотя мы с госпожой Харт не были подругами, я никогда не желала ей зла и не говорила против нее ничего плохого.

Хопкинс кивает.

– Вы помните, что она была вполне крепка и здорова, когда вы покинули Мэннингтри, – говорит он.

Он продолжает говорить об этом в такой манере: покинули Мэннингтри, когда вы в последний раз были в Мэннингтри, как будто я решила переселиться в колчестерскую тюрьму из-за комфортных условий.

Я снова пожимаю плечами. Хождения взад-вперед, по кругу начинают меня утомлять. Я перекатываю зажатый между зубами свиной хрящик, чтобы показать ему, что он больше не заслуживает даже того, чтобы я притворялась, что у меня есть хорошие манеры.

– Если вы хотите сказать, сэр, что она потеряла ребенка из-за какого-то проклятия, то я никак не могла этого сделать. Мы в Колчестере уже больше месяца.

– Ведьма, – улыбается он, – легко может находиться в двух местах одновременно, в силу своего соглашения с дьяволом – расстояние не имеет значения для эффективности ее черных дел.

Тогда что я могу сказать в свое оправдание? Слышит ли он вообще, что он говорит, этот образованный человек?

– Вам не кажется, сэр, – неразумно огрызаюсь я в ответ, – что если бы все было так, то с нашим заключением было бы гораздо больше хлопот?

Нашим. Почему я сказала «нашим»?

– Эти фигурки были найдены в доме миссис Годвин, – говорит он. – В угольном ведре.

Итак, миссис Годвин делала изображения и втыкала в них булавки. Делала изображения, втыкала в них булавки, а потом прятала их на дне угольного ведра. Если Хопкинс говорит правду, это не тот случай, которому можно найти невинное объяснение. Я твердо решаю молчать. Мои слова ничего не значат. Я просто собака, тявкающая на конце веревки. Я снова смотрю на фигурки, на выцарапанные восковые лица, на их крошечную одежду из тряпочек. Казалось бы, предметы, используемые для совершения зла, должны бы иметь более зловещий облик. Как сам Хопкинс.

Он делает долгий, глубокий вдох.

– Посмотрите на меня, – приказывает он.

Я послушно поднимаю глаза. Когда он берет мои руки в свои, его голос становится мягким, почти нежным. Темная кожа его перчаток кажется мягкой и дорогой. Я понимаю, что никогда не видела его руки без перчаток.

– Какой бы грех ни тяготил вас, Ребекка, – говорит он, – Бог простит, если только вы дадите имя своему греху. Я хочу помочь вам, а не навредить. Вы были как Даниил в логове льва, ваша душа была в опасности…

Я осознаю, что глотаю слезы – от разочарования, хотя кто знает – может, Хопкинс думает, что он их причина.

– Была моя душа в опасности или нет, сэр, – говорю я, – но я не могу сказать вам того, о чем не знаю.

Хопкинс делает резкий вдох сквозь добрую маску, которую он нацепил на свое лицо. Он крепко сжимает мои руки.

– Есть ведьмы, которые приносят в жертву дьяволу своих только что появившихся на свет малышей, еще блестящих от слизи, – говорит он, – они отправляют своих отпрысков в ад, даже не успев дать им имя. Он приходит к вам, Ребекка? Приводит ли ваша мать его к вашей постели? – Язык Хопкинса подергивается в уголке рта. – Вы его ублажаете?

И снова, вот оно – возбуждение. Дрожь, угнездившаяся в черноте его глаз. Я выдергиваю руки, и его пальцы в перчатках смыкаются в воздухе. Возможно, думаю я, вспоминая человека в черном, о котором говорила моя мать, я должна допустить возможность, что он прав. Я все время чувствую пустоту внутри себя. Когти дьявола могли послужить причиной – когда-то давным-давно он поцарапал меня и тем самым посеял во мне свою злобу. Меня всегда одолевали греховные мысли. И иногда я совершаю греховные поступки. Я прижимаю ладонь к горячей щеке и понимаю, что у меня перехватило дыхание…

– Ваша мать, Энн Уэст, – продолжает Хопкинс сдавленным голосом, – призналась перед свидетелями в том, что вызвала бурю с помощью дьявола. Вы соучаствуете в наведении порчи, Ребекка, если только, – его голос опускается до свистящего шепота, чтобы лучше проникать в трещины, которые начинают появляться в моем гудящем черепе, – если только вас не принудили к этому.

Вот оно. Сделка предложена, условия изложены: моя жизнь в обмен на жизнь моей матери. Он не может выразить это более ясно, не нарушая своего благочестивого поведения. Хопкинсу нужны выстраданные показания некогда целомудренной девицы, которую собственная гнусная мать принудила быть наложницей Сатаны – какой судья не сжалится над первой? И не осудит вторую?

– Я ничего не знаю ни о дьяволе, – говорю я, – ни о колдовстве, ни о фамильярах, сэр.

Его рот злобно кривится.

– Скажите мне, Ребекка, вы еще девственница?

Одно мгновение распадается на многие, они бегут по каналам моего сознания, которое с грохотом обрушивается, не способное поддержать себя. Будто стая скворцов, кружащая в небе, где каждая птица – отдельное ощущение, и я снова чувствую все: влажную рубашку, прилипшую к спине, тяжесть Джона Идса на мне, его колючую бороду, от которой горит моя шея. Я краснею – я чувствую это здесь и сейчас, сидя в разрушенной часовне на перевернутом ящике, а Хопкинс смотрит прямо на меня. Я не должна ему говорить.

Имеет ли он вообще право спрашивать? Я вынуждена сделать вывод: вероятно. Мой голос дрожит, когда я лжесвидетельствую: «Я не замужем, сэр, и сохранила свою добродетель». Грех порождает грех.

Хопкинс фыркает. Хопкинс смягчается. Он захлопывает записную книжку и убирает куколки, сделанные Годвин, в сумку. Меня отведут обратно в замок, в просторную могилу нашей камеры. Света больше не будет. Теперь, когда мое возвращение неизбежно, я чувствую, что готова на все, лишь бы остаться здесь, над землей, где люди двигают руками и смотрят на звезды, когда им вздумается. Весь разум растворяется в черном, нахлынувшем отчаянии. Я могу сделать это сейчас – признаться. Это так просто – произнести несколько слов, ведь слова – это все, что ему от меня нужно, не более. Он выжидающе смотрит на меня; один удар, два, три, но я так ничего и не сказала. Тогда он встает.

– Я направляюсь в Олдборо, – говорит он мне, поднимая фонарь.

– Олдборо, – повторяю я, только для того, чтобы продлить свое пребывание на свободе.

– В самом деле, – вздыхает он. – Без отпора дьявольский заговор расцветает пышным цветом. Умоляю вас, Ребекка, – говорит он, беря меня за плечо, когда я поднимаюсь со своего места, – подумайте над моими словами. Подумайте о своей душе. Я вернусь, как только смогу.

Стражники ведут меня обратно в замок, на моих запястьях снова скрипят кандалы. Они боятся меня, их лица спрятаны глубоко в воротники, чтобы уберечься от моего Дурного Глаза, – но им не стоит беспокоиться. Облака рассеялись с наступлением рассвета, и я не могу оторвать взгляд от ярких утренних звезд, как жаждущий путник от источника; все мысли об аде и Хопкинсе в эти мгновения меркнут перед ярким далеким светом. Завтрашний день я снова проведу в темноте.

23. Разоблачитель ведьм

Июнь сменяет май, июль сменяет июнь, но как можно знать наверняка? Дождь – неослабевающий, неутомимый, – эта всепоглощающая пепельно-серая стихия, выстукивающая фугу смерти по крышам и полям, на которых лежат разорванные на куски останки людей. Он барабанит по лугу в Хантингдоне, когда промозглым днем Разоблачитель ведьм приказывает мужчинам копать, и в конце концов они выкапывают полусгнившее соломенное чучело, походящее на человека: вытащив железный гвоздь из соломенного туловища, Хопкинс способствует чудесному выздоровлению дочки местного землевладельца, бьющейся в припадке, – и еще трех ведьм заковывают в цепи. В Ските обнаруживается женщина, которая кормит большую жирную пчелу кровью из кончика большого пальца. Слухи расползаются. Зачем пятнистая кошка запрыгнула к вам в окно? Почему ваш горошек так пышно растет, хотя он пострадал от шторма? Сейчас таким вопросам придается большое значение. Отряд Хопкинса по прибытии в Ратлсден обнаружил жену викария торчащей из окна сыроварни вниз головой и молотящую лодыжками по воздуху. Юбки задрались так, что можно было сразу на месте осмотреть ее зад на наличие сосков, из которых она кормила Дьявола. Мэтью Хопкинс, генерал над охотниками на ведьм, все знают это имя. И женщины знают, что надо его бояться, и знают, что надо скрывать свой страх.

Судьи, председатели гильдий и пасторы – его покорнейшие слуги, как они пишут. Они хотят его. Они присылают письма с приглашениями – в Шотли, Таттингстон, Уитхем и даже в такую даль, как Нортгемптоншир. Они сулят деньги. Не слишком много, чтобы не оскорбить чувства аскетичного пуританина, но достаточно. Достаточно, чтобы более-менее разбогатеть, коль скоро его лошадь хорошо подкована и содержится в стойле, барашек освежеван и несколько шиллингов перекочевывают в липкие руки тех, кто орудует булавками. Достаточно, и даже немного с избытком, чтобы долгие ночи поисков и скачек по ухабистым, залитым водой проселочным дорогам были бы выгодны. Конечно, он делал бы все это и бесплатно. Он продолжил бы Божье дело, даже если бы на его пути встала целая армия. К счастью, никто не стоит. По крайней мере, из значимых людей.

Ясно, что не время для благопристойности, если хочется загнать в угол приспешниц дьявола. Божьи воители не могут себе позволить держаться на приличествующем расстоянии, когда подозреваемые брыкаются и вертятся под иглами. Подозреваемые частенько сопротивляются, и нужен кто-то, чтобы держать их, пока их тыкают острием.

Тела. Их так много – женских тел. Худые и толстые, дряблые и юные, вся эта плоть, как она есть. Подозрительные места, родинки, родимые пятна на шее, бородавки и волдыри, груди с прожилками вен, напоминающие куски голубого сыра. Он наблюдает все это с медицинской беспристрастностью.

Никакие из этих тел не возбуждают его, ему даже становится интересно почему. Он полагает, это одно из проявлений неестественной силы Дьявола. Или избранные не подвержены даже греховным помыслам? Он представляет, как протягивает руку, чтобы коснуться обнаженной груди или внутренней части бедра, и видит в своем воображении, как от его легкого прикосновения кончиком пальца плоть сморщивается и тысячи черных пауков прорываются в том месте, где он коснулся кожи, стряхивая икру со своих мохнатых лапок. Да – это не женщины, это мешки с пауками в женском обличье. Оболочки, заполненные темной дрянью. Боже. Это ужасно. Это восхитительно.

Ему снятся пещеры. Он часто и подолгу постится. Ему снится Ребекка, у него снова встает. Дело не в ее теле, а в чем-то другом. Может, это ее душа? Почему она так волнует его? Большие глаза, как у лесных существ. Он вспоминает, как прикоснулся к ее плечу там, в часовне. Он спасет ее, она не такая, как другие. Отойди от меня, Сатана.

А что делает господин Джон Стерн? Все, что скажет ему Хопкинс. В их партнерстве он тот, кто действует гибко, именно он располагает к ним местные власти и судей, он заставляет повиноваться провинциальных констеблей, он сдабривает едкую щелочь Хопкинса порцией шуток. Он пьет хорошее вино, которое им вручают в качестве благодарности благочестивые граждане. Он покупает жакет с разрезами на рукавах, подбитый шелком фисташкового цвета. Жакет принадлежал покойнику, но какое это имеет значение?

Похоже, он наименее проклятый Господом человек во всей Англии, – почти духовный, раздражающе бодрый, этакий кошелек для приема и выдачи монет. На постоялом дворе в Ярмуте он, хорошенько набравшись, не переставая говорит об Агнес, своей дорогой Агнес, самом милом создании из всех творений Божьих, готов поклясться в этом, которую он любит сейчас вдвое больше, чем когда женился на ней.

Хопкинс очень хорошо знает Притчи: «Вино глумливо, сикера – буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен». Еще Хопкинс думает, довольно не по-христиански: «Надеюсь, вы – рогоносец. Надеюсь, Джон Стерн, что пока мы тут беседуем, ваша милейшая Агнес заманивает на ваше супружеское ложе парня из булочной». Затем его пугает собственное бессердечие и он переживает, не заразился ли он дьявольской скверной от плоти ведьмы, как от оспины, хотя прикасался к ней только глазами. Он снова постится, на этот раз три дня, принимая только воду и хлеб.

В городских тюрьмах уже тридцать шесть, затем тридцать семь женщин – и еще двое мужчин. Почти все из них – бедняки. Некоторые – бродяги, вынужденные сосать молоко прямо из вымени коров, пасущихся без присмотра. Еда – ее не хватает, ее необходимо добывать – вот первоочередная забота у всех. Англия охвачена голодом. Поля не засеяны, потому что те, кто мог работать в поле – теперь солдаты, а то, что могло быть собрано, гниет на полях. Пшеница поражена спорыньей и сводит мужчин с ума, им начинается чудиться разное – в небе, в глазах их жен. Солдаты, которые раньше работали в полях, угоняют скот и грабят погреба – по злому умыслу или забавы ради. Крестят лошадей. Насильничают. Детей порют за то, что те кормят собак сыром, затем за то, что вообще кормят собак, затем, когда становится нечего есть, за то, что отказываются есть этих собак. Бесов посылают воровать шкварки и остывающие на подоконнике лепешки. Никто не может сказать наверняка, в какой момент они исчезли, но факт остается фактом. Прислушайтесь к далеким раскатам летнего грома, и вы услышите, как вдруг захлопнулась дверь. Все перевернуто с ног на голову. Если бы селедка и форель выпрыгнули из водоемов и полетели, как птицы, это никого бы не удивило, потому что все уверены, что до Судного дня рукой подать, и тогда град и огонь смешаются с кровью и падет на поля саранча с железной броней и лицами человеческими.

Генеральный разоблачитель ведьм – не единственный из сынов Восточной Англии, который в 1644 году врывается в анналы истории на крыльях ветра. Герой Марстон-Мура[21]21
  Бой при Марстон-Муре (2 июля 1644 года) – сражение за Йорк, разгоревшееся в ходе английской гражданской войны. В войске круглоголовых насчитывалось 27 000 человек (включая союзных шотландцев), а в войске кавалеров только 17 000. Сражение завершилось сокрушительным поражением кавалеров.


[Закрыть] генерал-лейтенант графа Манчестерского – Оливер Кромвель. Он любимец женщин, потому что, как известно, горячо любит свою мать. Подобно Хопкинсу, он утверждает, что учился в Кембридже (в отличие от Хопкинса он говорит правду). Подобно Хопкинсу, он мог бы считаться красавцем, если бы. Его глубоко посаженные глаза смотрят с помятых листовок по всей Англии.

У него хорошее лицо трезвомыслящего человека, хотя и лишенное утонченности. Мужественный, выдающийся, словно святая гора Афон, нос. Вспоминаются Притчи: помыслы в сердце человека – глубокие воды и т. д. А откуда еще мы можем черпать наши надежды?

Королева, эта Медичи, бежала во Францию, и это уже кое-что. Благочестивые жители Лондона отдают свое имущество парламенту: повозки, полные оловянной посуды и добротной одежды, тащатся мимо хрустальной оболочки Уайтхолла. Жгите и солите землю, ибо Он грядет; сровняйте с землей этот нечестивый Альбион. Сплошное сумасшествие, безрадостное и жаркое.

К сентябрю Хопкинс и Стерн, наши святые странники, приезжают в Садбери, Саффолк, где местная ведьма, среди всего прочего, послала своего пса-фамильяра к соседу, и тот так злобно и с такой силой раскачал колыбель с новорожденным сыном, что малыш выпал и сломал шею. Словоохотливая старушка, о которой идет речь, легко признается, что рыжеватого пса подарил ей джентльмен в прекрасном черном костюме с шелковыми завязками и довольно нагло приказал звать животное Сатаной. Из метки в левой подмышке женщины не идет кровь, сколько в нее ни тыкают иглой, и пока ее колют и заставляют ходить перед очагом, она неустанно осыпает бранью и проклятиями всех присутствующих. В общем, легкие двадцать шиллингов.

Но этим вечером, садясь ужинать со Стерном, Хопкинс кажется беспричинно меланхоличным. Он тычет вилкой в приличный кусок свинины. Вялый разговор перескакивает с темы на тему и в конце концов затрагивает женщин из Мэннингтри, томящихся в подземелье Колчестера.

– Если их не осудят, – говорит Хопкинс, – все будет напрасно. Все предприятие.

Он невольно морщится от слова «предприятие». Это неправильное слово, вызывающее образ квитанций, банковских счетов и бухгалтерских книг. Но именно это слово первым пришло ему на ум.

Стерн не сомневается, что их осудят. Он загибает пальцы, считая доказательства: два признания, куклы Годвин и предостаточно подозрительных образований на их телах, чтобы состряпать дело.

– Кроме того, – добавляет он с ядовитой усмешкой, – половина благочестивых горожан имеет на них зуб и с радостью даст показания.

Хопкинс возит кусочком свиного хрящика по тарелке и ворчит, что не собирается превращаться в орудие мести какой-нибудь мелочной жены рыбака.

Стерн пожимает плечами, его не слишком заботит, кем быть, лишь бы не быть голодным.

– Какая разница, если конец один и тот же? – спрашивает он. – От злоумышленниц избавились, а богобоязненный народ…

– Свободен от дьявольских козней, – вздыхает Хопкинс. – На какое-то время.

Вот такие разговоры они ведут – будто они герои. Возможно, один из них даже верит в это.

Стерн улыбается:

– Наш долг выполнен.

Хопкинс устало откидывается на спинку стула.

– Князь воздуха действительно коварен, – вздыхает он, потирая глаза. – Из малейших нестыковок он может сотворить хаос… Из ничтожно малых камней строит свой ненавистный дворец. Девушка, – говорит он, – Ребекка Уэст.

– Малышка с бездонными глазами и упругими… – он изображает рукой «хвать-хвать», вилка лязгает по краю тарелки.

Хопкинс будто не слышит его.

– Я должен добиться, чтобы она призналась.

Стерн откидывается на спинку стула, ковыряясь в гнилых зубах кинжалом.

– Признание – демонстрация раскаяния, судьи могут принять это во внимание, – говорит Стерн, продолжая ковыряться в зубах. – Но ее мать…

– «Предаст же брат брата на смерть, и отец – детей; и восстанут дети на родителей, и умертвят их». Так говорил Марк. – Хопкинс складывает пальцы, будто для молитвы.

Стерн, посмеиваясь, шутит, что сам Господь не знает Евангелия так хорошо, как Разоблачитель ведьм.

Хопкинс пристально смотрит на святотатствующего сподвижника. Время сменить тему. Господин Идс – удалось ли напасть на след бывшего секретаря?

Стерн шарит в кармане жакета в поисках трубки и мешочка с табаком. Агнес слышала от Бикса, владельца постоялого двора, что господин Идс посылал за своими вещами.

Хопкинс мигает и ждет продолжения. Работать с господином Стерном бывает невыносимо.

– И куда же, – наконец спрашивает он, – господин Идс попросил отправить свои вещи?

– О, – выдает Стерн, – в Гарвич.

Руки Хопкинса расслабляются, напряженно сжатый рот растягивается в улыбке.

– Понятно. Спасибо, Стерн. – Он барабанит пальцами по столешнице и смотрит в окно в свинцовую ночь. – Господин Идс давал ей уроки, как вы знаете. – И добавляет: – Девице Уэст.

– Хотел бы я давать ей уроки, – говорит Стерн.