Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Эти слова моя мать узнает, вне всякого сомнения.

– Бесс Кларк.

Хопкинс наслаждается, наблюдая, как понимание проступает на ее лице, как знание смыкается вокруг нее.

– Госпожа Кларк призналась, мадам, – продолжает он, – в самом отвратительном преступлении – наведении порчи – и назвала тебя своей сообщницей.

– Она лжет, – отвечает моя мать без промедления.

Мужчины, столпившиеся за ее спиной, замолчали, чувствуя, что ставки в этом противостоянии гораздо более высоки, чем они думали. Все мы любим поострить, но никто на самом деле не хочет видеть повешенной женщину, когда юбки пропитаны мочой и кровь из горла пенится на мешковине. Это ужасно. Это больше не забавляет.

Или все же хотят видеть? Любопытная штука человеческая натура – даже в таких весомых вопросах, как смерть и жизнь, большинство, похоже, соглашается с тем, кто говорил последним. Разоблачитель ведьм со своим ярким арсеналом улыбок, моя мать, промокшая до костей и заметно дрожащая, несмотря на всю свою свирепость, – некоторые из наблюдателей с каждой стороны начинают нехотя отделяться от толпы и направляются в сторону дома через пастбище, рассудив, что дело оборачивается неважно. Другие гневно переговариваются. Если подумать, возможно, что этим женщинам – этим бесовкам – пришлось несладко. Такие, как Кларк, Уэст и Мун, в конце концов, уже много лет держатся за оборванный край Мэннингтри – кто такой этот выскочка пуританин из Саффолка, чтобы нарушать с таким трудом завоеванный мир в городе, каким бы непрочным он ни был? С нас достаточно того, что идет большая война. Нам не нужна своя собственная гражданская война, пусть и меньшего масштаба.

– Да, старая Матушка лжет, – слышно бормотание кого-то из мужчин.

Хопкинс поднимает голову и обводит взглядом собравшихся, их лица размыты и расплываются под проливным дождем.

– Если вы говорите, что не виновны ни в каких правонарушениях, мадам, то вам нечего бояться путешествия в нашей компании. Только наше почтение к твоей… – тут он вращает в воздухе тонкой рукой в перчатке, словно подыскивая нужное слово, – твоей исключительно трепетной женственности… – теперь настала очередь пуритан смеяться, – служит причиной того, что мы не стали брать тебя силой.

Его голос становится жестким.

Я представляю себе лицо матери, свирепое и угловатое в мерцающем свете факела. Она дрожит. Ее подбородок опускается, и она говорит ему, что Бог всех нас рассудит, Хопкинс. Вся занемевшая, сломленная дождем, наконец, она протягивает свои запястья, чтобы их связали. Бог всех нас рассудит.

– …и ты, – говорит она, вглядываясь в мрачное лицо Разоблачителя ведьм, – отведаешь крови.

– Аминь, – отвечает он с улыбкой и разворачивает лошадь, оставляя Бельдэм Уэст на попечение ополченцев.

18. Иконоборчество

Я просыпаюсь полностью одетая на чужой жесткой кровати. Я знаю, что это Торн. Выбеленный и мрачный, он стоит в устье реки, словно кость, застрявшая в горле. Меня держат где-то на верхних этажах. Дверь в комнату заперта на ключ; этот факт, установленный вчерашним вечером, привел меня в состояние еще большей паники. Сейчас утро. Я осторожно прислушиваюсь к тихому пенью половиц внизу, низким мужским голосам, скрипу лестницы. Есть искусство понимать язык дома, и обычно у меня это хорошо получается, но Торн мне совершенно не знаком. И когда я слышу царапанье или звук, похожий на рычанье, то не могу сказать – это женщина, которую держат в соседней комнате, или просто крыса, устроившая гнездо в стене? Что будет со мной?

Где-то снаружи петушиный крик возвещает, что уже рассвет. Я встаю, подхожу к окну и вижу, как солнце отбрасывает первозданный блеск на краешек залива. Похоже, всю ночь шел дождь, и пустая мощеная улица сияет решетчатым отражением неба. Внизу всадник в черном выезжает со двора на запад, но мне не видно его лица, только затылок. Я оглядываю комнату. Подсвечник, пустой комод, умывальник, тонкие занавески из накрахмаленной желтой тюли. Открывается дверь. За ней появляется бледное лицо Джона Стерна. Он прочищает горло. Через руку перекинут плащ для верховой езды.

– Мисс Уэст?

Я не отвечаю.

– В э-э-э Колчестер отправлен всадник, – продолжает он. – Мы должны отвезти вас в «Королевского оленя» и там ожидать ополченцев.

«Олень» – господин Идс. Я чувствую, как мой живот волнуется, но не так радостно, как раньше.

Я смотрю вниз, на ноги в чулках.

– У меня нет обуви, сэр, – говорю я.

– Мы поедем верхом, – говорит он, категорически не желая утруждаться и думать про обувь. Думаю, он доволен моей кажущейся покорностью – вероятно, он предполагал, что я, словно кошка, кинусь с шипением выцарапывать его водянистые глаза. Стерн подходит ко мне и начинает снова связывать мне руки, напевая себе под нос веселую балладу о круглоголовых. Из соседней комнаты доносится невеселый женский смех. Значит, здесь есть и другие. Он небрежно застегивает плащ на моей шее. Плащ слишком велик и пропах табачным дымом. Стерн выталкивает меня за дверь, и я сталкиваюсь с другой фигурой в черном плаще. Я поднимаю глаза и оказываюсь лицом к лицу с матерью.

У нее усталые, налитые кровью глаза, она сутулится – голова и плечи непокрыты, она шепчет Бекки одновременно с облегчением и разочарованием, потому что я здесь и жива. Но я – здесь. Мне кажется, мы делаем движение навстречу друг другу, чтобы обняться, но со связанными руками нам удается лишь прикоснуться друг к другу на миг, прежде чем господин Стерн и констебль снова разнимают нас.

– Ну разве это не мило, – говорит Хелен Кларк с лестничной площадки.

Похоже, что ее схватили прямо в собственной постели, потому что на ней все еще смятая сорочка. Ее руки связаны, на лице застыл мрачный оскал, на затылке рука ополченца.

Я собираюсь спросить, когда ее сюда привезли, но Стерн подталкивает меня к лестнице, и наша печальная компания протискивается в общий зал, где много мужчин с пистолетами и шпагами у бедер сидят, оперевшись о барную стойку, или курят глиняные трубки в креслах с высокими спинками – Хобдей, Хокетт, Эдвардс, Норман, Райт, даже пастор. Целая стая пуритан, пришедших довести дело до конца, усталых и довольных собой. Господина Идса здесь нет. Любопытно, что нет и Мэтью Хопкинса.

– Бесси Кларк тоже у них, – бросает Хелен через плечо, когда ее толкают к двери. – Я видела. Это все точно из-за нее. Распустила язык, – горько усмехается она. – Вот подождите. Я задушу эту старую сороку голыми руками.

– Почему бы не позволить этим добрым джентльменам сделать это за вас? – бормочет моя мать, косо поглядывая на собравшихся. Несколько наиболее смелых окидывают ее торжествующим и любопытным взглядом, барабаня пальцами по пистолетам на коленях; но большинство отводят глаза от дьявольских невест, что стоят у него по левую руку, – либо из чувства вины, либо из суеверия. В конце концов, ведьма может проклясть одним только взглядом.

На улице светло и прохладно. Соленый ветер бьет мне в лицо, словно мир хочет, чтобы я знала, что пока здесь хозяйничали мужчины, он соскучился по тому, чтобы доставить мне неудобства. Лошади в нетерпении притоптывают, уже оседланные, и Стерн поднимает меня на седло с надсадным хрипом, прежде чем забраться сзади. Я не могу поверить в реальность происходящего, все это слишком – вот я сижу верхом на лошади, обдуваемая ветром, когда в любое другое утро я бы еще не разомкнула глаз. На устье реки сквозь предрассветную дымку поднимаются белые птицы. Я наблюдаю за ними через плечо Стерна, смотрю, как они кружатся и собираются в стаи, когда он пришпоривает коня и мы во главе нашей скромной процессии направляемся в Мэннингтри. Мокрые дымоходы и далекий шпиль церкви Св. Марии немного румяные, как сахарная корочка. Я вспоминаю, что уже почти апрель – буйный и дождливый, сезон заячьих бегов.

И мой двадцатый день рождения – через неделю.

Вскоре мы уже в самом городе. Толпы не рассеялись со вчерашнего вечера, а бродят по дорогам, взъерошенные и взбудораженные вездесущностью Сатаны, как будто он может в любой момент выскочить из-за угла и быть пойманным в сачок, как бабочка (с призом первому, кто это сделает). На Хай-стрит и у рыночного креста беспорядочно выстроилось целое скопище горожан, а солнце еще едва взошло. Когда мы приближаемся, раздаются крики и пьяные возгласы.

Докер с синим синяком на правой щеке отделяется от группы, собравшейся на Саус-стрит, и бросается к лошади Стерна.

– Мой брат, – говорит он, – мой брат Джошуа Тёрнер погиб в море, – кричит он, протягивая руку, чтобы ухватиться за мой подол. – В этом была рука Дьявола? Во имя Господа, скажите мне! – Он опрокидывает себе в рот брагу из кувшина.

– Отойди, парень, – кричит Стерн и пускает лошадь резвой рысью, но Тёрнер не отстает, хватая в кулак мои нижние юбки. Я бью его по запястью, но его хватка не ослабевает.

– Джошуа Тёрнер, – требует он, – мой брат! Он должен был жениться в середине лета!

– Тёрнер, говоришь? – кричит моя мать с лошади констебля позади. – Это была моя работа! – она разражается лающим смехом, и грузчик отпускает мои юбки и замирает, чего она и добивалась. – Мой хозяин велел мне забрать его душу. Это я подняла бурю и приказала морю поглотить его корабль, славный парень. Молитесь, чтобы священник услышал, как его отпевают под раскаты грома, иначе гореть ему в аду!

Эта речь вызывает массовый ропот и вой Джорджа Тёрнера, который со словами «дьявольская шлюха» бежит к ней, расплескивая пиво по камням. Констебль достает пистолет, и я вижу бледные лица, столпившиеся у окон, поднятые с постелей шумом на улице и страдальческим воем Джорджа Тёрнера.

– Спокойствие, – бессмысленно кричит Стерн, – спокойствие!

Но его деньги и власть сейчас ничего не значат.

С дребезжаньем распахивается окно.

– Убийца! – кричит жена пекаря со своего карниза, и кто знает, кого из нас она имеет в виду; крики «ведьма» и «она призналась» и тому подобное нарастают, звучит и 22-й стих Исхода, столь похвальный в своей ясности: «ворожеи не оставляй в живых».

Все больше народа стекается с Сайт-стрит, насмехаясь и показывая на нас пальцами, медленно проводя ими по своим шеям, слово перерезая горло, а моя мать смеется и приветствует их, беззаботно и почти по-королевски, пока маленький Эдвард Райт не зачерпывает горсть грязи из сточной канавы и не швыряет ее в лошадь констебля; раздается всеобщее ликование, когда брызги грязи попадают на щеку матери. Лошадь взвивается на дыбы, и тут же узкая улочка оглашается оглушительным треском – это констебль заорал и разрядил пистолет в редеющий туман. Облако дыма и белый камень Рыночного креста в косом свете утра, затем меня хватают сзади и бесцеремонно затаскивают внутрь.

Мы сидим и дрожим от холода на скамье в гостиной наверху «Королевского оленя», все в разной степени одетости: старая матушка Кларк, которую привели сюда первой, затем Хелен Кларк, Лиз Годвин, я и, наконец, Бельдэм Уэст, гордая и колючая. Наши связанные руки лежат на коленях. Снаружи продолжает собираться толпа – оживленная и шумная. Хопкинс и Стерн спорят с констеблем.

Констебль настаивает, что беспорядки можно сдерживать, пока из Колчестера не прибудут представители закона.

Хопкинс мрачнеет.

– Полгорода возмущенных на улицах, а надо привезти еще двоих.

Он смотрит на нас, а мы на него.

– Еще двоих, – вздыхает мать. – Неужели вырвали из службы Дьяволу саму королеву Марию?

Я пытаюсь успокоить ее. Холодные глаза Хопкинса мечутся в нашу сторону.

– Баронет, – вмешивается Стерн, теребя себя за блестящую верхнюю губу, – баронет не потерпит этого. Они едут сюда даже из деревень… Непорядок. Абсолютный…

Он прерывается и выглядывает в окно со стоном отчаяния. Если бы баронет сам описал ситуацию Стерна, он мог бы сказать, что тот оказался между Сциллой и Харибдой: чтобы сохранить расположение баронета, Джон Стерн притворяется, что имеет большее влияние на горожан, чем есть на самом деле, и тем самым подвергает себя опасности потерять это расположение, когда горожане делают что-то, что не нравится баронету и что Стерн не смог бы остановить, даже если бы попытался. Что для него означает потеря расположения – ведь у него есть большой дом, прекрасная одежда, зеркало – одно из двух имеющихся в Мэннингтри? Потеря расположения не означает смерть. И даже ничего близко к ней. И все равно он потеет, как свинья.

Крики нарастают, когда приближается группа ополченцев, они ведут связанных вдову Лич и вдову Мун. Прежде чем трясущихся женщин присоединяют к нам, им неизбежно приходится пройти сквозь поток выкрикиваемых проклятий и гнилых продуктов. На объемной груди Маргарет Мун трепещет локон салата. Их лица под платками состарились и побледнели.

– Здравствуй, мама, – вздыхает Хелен.

Вдова Лич вздыхает и качает головой, приговаривая «О, Господи Иисусе», «О, Хелен» и тому подобное, и мы все теснимся, чтобы освободить место.

– Не могу говорить за других, но я такая же ведьма, как и вы, сэр, – внезапно мурлычет Лиз Годвин в спину Хопкинса.

– Силы небесные, – бормочет Лич, – побереги дыхание, Лиз, избавь нас от лишней головной боли.

Входят Мэри Парсли, Присцилла Бриггс и Эбигейл Хоббс, теперь уже опытные в деле определения ведьминских меток, – их руки чинно переплетены над фартуками с красными пятнами.

– У Энн Лич и Маргарет Мун обнаружены метки, – спокойно сообщает Хопкинсу Мэри, – у вдовы Лич целых три соска на ее укромных местах.

– И это не геморрой, сэр, – серьезно добавляет госпожа Парсли, – ибо я хорошо знаю, как эти шишки выглядят, поскольку сама страдала от него.

Хопкинс прочищает горло и благодарит добрых женщин за их службу, выражая благодарность и от имени Бога, в качестве гарнира. Затем они уходят, чтобы наконец уложить свои тела в жесткие, безупречные постели. Хелен удается рассмеяться. У меня болит голова и сводит живот – уже почти полдень, а я не съела ни крошки и не пила воды с вечера.

Маргарет Мун садится и смотрит на меня через скамейку.

– Что происходит? – шипит она. – Где моя Джудит?

Я говорю ей шепотом, что Джудит якобы околдовали.

– О, надо же, – Маргарет откидывается назад со свистящим вздохом. – Вот маленькая сучка. – Затем она встает и снова садится, оглядывая меня: – Я бы очень хотела, чтобы ты мне этого не говорила, – произносит она, в голосе сквозит паника.

Я отвечаю этой неблагодарной, что рассказала только потому, что она попросила, и Маргарет начинает судорожно объяснять, что теперь будут думать, что это сделала она, что она околдовала дочь:

– Потому что откуда бы я могла узнать об этом, если бы не делала этого? Разве что мне удастся изобразить удивление, когда мне скажут об этом, – продолжает она, заламывая связанные руки, – но я не умею притворяться, «о, смилуйтесь…» и так далее. – Ее лицо жалобно трясется.

Моя мать закатывает глаза и говорит, что не имеет большого значения, что кто-либо из нас сделал или не сделал, и говорит, что мы должны держать себя в руках и не распускать языки. А я, чувствуя, что меня тошнит от матери и ее самомнения, что она все знает лучше всех, говорю ей, чтобы она заткнулась, и добавляю, что все, что она сделала до сих пор, – только усугубила наше положение своими разговорами о хлопаньи дьявольского грома, и что, действительно, толпа повесила бы нас тогда и там, если бы не…

И как раз в тот момент, когда я вхожу в раж, нас всех до смерти пугает Хопкинс, который с силой хлопает пистолетом по столу и орет, что хочет тишины. Я подчиняюсь. Никогда прежде я не видела, чтобы Хопкинс терял самообладание. Его стройное тело угрожающе подрагивает, как кнут в руке Божьей. Стерн с сомнением косится на своего компаньона. Может, мы и замолчали, но толпа – определенно нет. Из общего рокота то и дело выделяются отдельные возгласы и жалобы: козни, Папа, знамения. Даже гул летней ярмарки или пожара в сарае явно уступают гомону за окном.

Господин Хопкинс делает решительный вдох, поправляет шляпу и дублет.

– Я пойду и поговорю с ними, Стерн, – говорит он, и в его глазах появляется неземной свет. – Когда Господь успокоил бурю на Галилейском море, ученики исполнились великого благоговения и сказали друг другу: кто же Сей, что и ветер, и море повинуются Ему? Смотрите, чтобы они… – он машет рукой в нашу сторону, – смотрите, чтобы они сидели тихо.

Стерн пытается удержать Хопкинса:

– Мэтью, ты уверен, что разумно… – но Хопкинс уже вышел.

Мы слышим, как толпа затихает, когда темная фигура Разоблачителя ведьм появляется на пороге трактира. Напряженная тишина, вопрошающая тишина.

Те, кто стоит в глубине толпы, те, кто приехал из соседних городов и деревень, вытягивают шеи, чтобы получше разглядеть этого Божьего воителя. Такой ли он, как они ожидают? Интересно. Моложе, наверное, в свои двадцать пять. Хрупкий и осунувшийся, как ученый, его распущенные черные волосы свисают по плечам. Длинная, жесткая фигура, держащаяся с утонченной грацией, наводит на мысль о настороженном пауке. Он выглядит так, словно его сердце было много раз разбито. Как будто под его черным бархатом оно тихо разрывается в этот самый момент. Вот Мэтью Хопкинс, Генеральный разоблачитель ведьм, с суровой душой воина и впалыми щеками святого.

Нервная женщина, стоящая у переднего края толпы, тянется через сцепленные руки ополченцев, стоящих на страже у входа, чтобы дотронуться до кружева на рукаве Хопкинса.

– Говорят, – всхлипывает она, голос дрожит, – что ведьмы устроили мессу в лесу…

Медленно он поворачивается, чтобы взглянуть на нее, и берет ее руку в свою, imitatio Christi.

– Не бойся, достопочтенная, – говорит он, – их козням пришел конец.

И тут словно прорывается плотина, и на него обрушивается поток протестов, сплетен, вопросов и просто ужаса. Одна женщина сетует, что нет солдат и Эссекс остался без защиты.

– Да, – говорит ее соседка, – и если Лондон достанется королю…

– Вам не нужны здесь солдаты, милочка, поверьте мне! – кричит в ответ язвительный корабельщик.

Другой адьютатор настаивает, что паписты каждую ночь высаживают в Харвиче людей с кораблей, присланных королевой Марией. Он сам был свидетелем этому.

– Мои дорогие соседи… – начинает Хопкинс, но его слова теряются в общем гаме. Толпа зубоскалит, препирается и трется друг о друга, это кипящая масса лохмотьев, оспы и страха, их зерно посинело от плесени, их скот околевает на полях, красные руки войны и голода вкривь и вкось перекроили их маленький мирок.

– Люди добрые… – пытается он снова, но обнаруживает, что теперь его одолевает приступ кашля. Привкус крови. Он прижимает платок к губам, и на шелке остаются алые пятна. Он видит алые пятна.

Он быстро сжимает платок в ладони и прячет его в кулаке. Но недостаточно быстро. Сколько человек успело увидеть? Достаточно, чтобы позже я узнала об этом. Те, кто стоит впереди, близко к нему, – женщина, которая трогала его за рукав, – молчат, пораженные. Кровию агнца. Гнилые яблоки. Сглотнув кровавую слюну, он вытирает губы о манжету рукава. Наконец он говорит, хрипло и с влажными глазами.

– Мои добрые соседи, – снова приветствует он их, – я знаю, что вы праведны, как никогда прежде. Говорят, где у Бога своя церковь, там и Дьявол построит свою часовню. Меня зовут Мэтью Хопкинс.

По толпе пробегает волнение, ропот, бормотанье, рокот, усеянный мрачным «читель» этого нового зловещего звания – Разоблачитель ведьм, Разоблачитель ведьм. Мэтью Хопкинс, Разоблачитель ведьм.

– Да, – продолжает он, снова обретая силу, скромно улыбнувшись, его слова пробиваются сквозь красную мокроту в горле, – «Разоблачитель ведьм», так меня называют. Но я не знаю ничего, кроме Божьего Слова, не вижу ничего, кроме того, что Он решил открыть мне. Семь женщин мы задержали этой ночью, – продолжает он, делая широкий жест в сторону трактира позади него – широкий и неразумный, потому что толпа снова зашумела, заглушая его голос. Теперь раздается крик: «Вздернуть ведьм», и камень бьется о выбеленную крышу трактира. «Изгоним Дьявола отсюда!» – и еще один. Толпа снова нахлынула, ополченцы пытаются оттеснить ее своими шестами, ругаются и плюются; Христос в них действительно восстал, как кипящее молоко, которое грозит пролиться из ведра.

– Мои добрые люди! – кричит Хопкинс, уже в отчаянии. – Не бойтесь, ибо Господь дает силу народу Своему, Господь благословляет народ Свой, избранных Своих, миром! Эти женщины должны быть судимы по законам нашей страны. Ибо разве они не презирают нас, благочестивых людей, каковыми мы являемся, как похотливых бунтарей? И любителей анархии? Они говорят, что мы просто компания сапожников, мясников и лавочников, которых радует и забавляет беспорядок! Это не так! Наша новая и освященная нация будет… – Усилия Хопкинса утихомирить толпу оказываются тщетными, и он отступает, широко раскрыв глаза, в сторону гостиницы.

– Неудивительно, что Князь ада пришел творить свою тьму здесь, где нет ни святых, ни распятий, чтобы отпугнуть его! – кричит какой-то несчастный в задней части толпы, и эти лодианские[16]16
  Реформаторское движение начала XVII века в церкви Англии, отвергающее предопределение, поддерживаемое ранее господствовавшим кальвинизмом, в пользу свободы воли и, следовательно, возможности спасения для всех людей.


[Закрыть] настроения вызывают целый поток воплей и проклятий. Смерть епископам, и не делай себе никакого изображения того, что на небе вверху. Слово переходит в удар, затем в пинок, затем в драку, и достопочтенные дамы разбегаются во все стороны, трубя, как гусыни, или же вырывают клочки из волос своих сестер и бьют своими маленькими ручками по закрытым плащами спинам всех, до кого могут дотянуться. Черно-красные и грохочущие, разъяренные почти до восстания, и если бы сам дьявол разгуливал среди них, никто бы не заметил, – настолько они поглощены происходящим. Мужик из Бергхолта – огромный грубиян, вываливающийся из своего потрепанного дублета, принес кувалду. Он поднимает ее к незабудковому небу и обрушивает на поросший мхом камень старого рыночного креста (который стоял здесь, по словам некоторых, со времен Эдуарда Исповедника[17]17
  Предпоследний англосаксонский король Англии (с 1042 года) и последний представитель Уэссекской династии на английском престоле. Большое значение уделял пропаганде христианских добродетелей и аскетизму, за что был позднее канонизирован и в настоящее время почитается как святой католической церкви.


[Закрыть].

Мы сидим и внимаем беспорядкам, разворачивающимся на улице внизу, это все, что мы можем делать. Мы смотрим, как Стерн наблюдает в окно. Пытаемся прочесть мимику его лица, как моряк читает бесконечно малые колебания точки компаса, и таким образом оцениваем вероятность того, что нас разорвут на части под дневным палящим солнцем позднего марта, пока птенчики трезвонят с крыши. Все рушится, вот так. И приидет Царствие Его.