Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Мощный удар – и он летит со стула на пол, падает на бок, глиняная трубка катится по половицам. Затем сапог Хопкинса упирается ему в шею, и Стерн вскидывает руки, защищая голову. Сквозь гулкие толчки крови в барабанных перепонках пробивается голос Хопкинса, который говорит: «…грешник, ты выродок, ты комок слизи, кусок жира без шеи», – и снова сильно пинает его, прямо в живот, и кровь хлещет по зубам Стерна, он чувствует во рту вкус желчи и свинины, черный сапог – будто удавка, сжимающаяся на шее, – пощади, Мэтью, пощади…

И Хопкинс останавливается. Стерн, все еще защищая голову руками, сплевывает кровь на пыльные доски и рукав жакета (того самого, нового, с фисташковой шелковой подкладкой). Он потрясенно глядит на Хопкинса, как будто только сейчас узнал, что его телу может быть больно.

Мрачный Хопкинс возвышается над ним, содрогаясь от неистовства собственного гнева. Зрачки превратились в два темных пятна на белых глазных яблоках. «Хорошо, – думает он. – Хорошо. Почувствуй это. Наконец-то испытай боль». Он глубоко дышит, медленно приходя в себя. Он напоминает Стерну, что тот женат. Напоминает, что они воины Божьи. Все это он с трудом выдавливает из себя, словно обиженный ребенок, взывающий к ненавистному авторитету отца. Он знает, что все еще нуждается в Стерне и в его обходительных манерах. Он знает, что пока они крепко связаны друг с другом.

Но внутри Хопкинса что-то зреет. Он чувствует это, дьявольская рука сжимает основание его мозга, дьявольские кулаки бьют его изнутри по ребрам. Он представляет, как его конечности – пальцы рук и ног – чернеют, будто после обморожения или от проказы. Если его поцарапать, из-под кожи со свистом повалит черный дым или вырастут шипы или рога. Это нестерпимо. Ему хочется броситься на пику. Ему хочется затрахать кого-нибудь до смерти, возможно, весь мир. Однажды он видел Дьявола – ноги-копыта, попирающие синих птиц на турецком ковре матери, – как все могло быть настолько неправильно…

Привлеченная шумом, в дверях возникает жена хозяина и закрывает ладонью рот. Не извиняясь, ничего не объяснив, Разоблачитель ведьм хватает шляпу и пальто и, едва не толкнув ее, выбегает из трактира.

24. Одинокие мужчины

Порт Гарвича – то самое место, где Англия оголяет задницу перед континентом.

Корабли приходят с извилистой береговой косы, именуемой Хук-ван-Холланд, корабли, груженные тонким бельем, фландрскими кружевами и, как ни смешно, папистами. Хопкинс прибывает сюда ранним вечером, оставляет лошадь в стойле при постоялом дворе, где, к счастью, его не узнают. Он приводит себя в порядок, выпивает стакан хорошего вина и в угасающем свете дня идет к берегу.

Небольшие шлюпы и каравеллы покачиваются в доках, паруса свернуты. Несколько моряков слоняются по гавани, курят и играют в карты.

Голландцы по большей части. Они не обращают внимания на Разоблачителя ведьм – мрачного незнакомца, который падает у причала на колени, чтобы помолиться. На своих низинах они вели собственные войны во имя Господа Бога, им хорошо известно, какими странными иногда становятся люди, когда видят, как Отче, покачиваясь, возвращается домой, а его седая борода окровавлена или вовсе сбрита догмой. Несколько человек, заканчивающих разгрузку, бросают на Хопкинса сочувствующие взгляды, как на человека, явно испытывающего душевные муки. Моряки – народ чувствительный. Они знают, что таких людей лучше оставить в покое.

Хопкинс смотрит на спокойное серое море, слышит, как оно лижет настил под его преклоненными коленями. Дождь. Бесконечный дождь. Что-то есть в дожде над морем, что-то величественное в его абсолютной серой избыточности. Он делает мир похожим на склеп. Молитва Разоблачителя ведьм звучит примерно так: «Бог мой, Отец мой, направь меня сейчас, ибо я ошибся. Я смотрю вокруг и вижу только хаос – и на какой-то миг я позволил ему поглотить себя, я погряз в паутине греха. Я – твое орудие. Так направь меня по твоей воле, используй меня, для чего я предназначен, а затем порази меня, если так будет надобно. Только позволь послужить Тебе, прежде чем отдашь Дьяволу меня всего». Он открывает глаза, смотрит на траурный горизонт и чувствует, что его нутро очищено и облагорожено голодом и бессонницей. Именно таким он нравится себе: острый, как заточенный клинок, страдающий – втайне ото всех.

В этот самый момент, совсем близко, он слышит нежный звон церковных колоколов, созывающий верующих на вечернюю молитву, – разве это не само Провидение? И разве он может не ответить на этот ласковый призыв?

И вот он в маленькой церквушке – простой часовне для моряков. Единственное высокое окно – за алтарем, – забранное прозрачным стеклом, освещает пыльный зал, украшенный лишь фреской на дальней стене, с изображением сотворения мира и грехопадения: непропорциональные лани и львы резвятся в пестром великолепии Эдема, розовые соски на белых грудях Евы; толстый змей обвивает ее талию.

Вот она стоит, беспечная, в лучах радостного солнца, застыв навеки в момент своего падения. Хопкинс занимает место у колонны поближе к двери и снимает шляпу. Скамьи пусты, кроме него в церкви только пара стариков-грузчиков, у них загорелые шеи, и они непрерывно курят, даже когда измученный заботами пастор поднимается на кафедру и начинает проповедь (малосодержательное выступление против епископата, к тому же плагиат: Хопкинс узнает его бо́льшую часть – она взята из трудов Джона Баствика). За спиной Хопкинса открывается и закрывается дверь, какой-то опоздавший спешит к последней скамье. Хопкинс необъяснимо уверен, что этот опоздавший – господин Джон Идс, он уверен в этом настолько, что, дождавшись просьбы священника склонить головы и молча помолиться, оглядывается назад, чтобы удостовериться в этом. Его терпение вознаграждено. Там и вправду, прижав шляпу к груди, стоит Джон Идс. У Хопкинса есть возможность как следует рассмотреть его.

Это как будто другой мужчина – не тот, которого он прохладным мартовским вечером отправил в Торн за помощницами в проверке ведьминских меток: плечи поникли, спина сгорблена, волосы подстрижены на манер круглоголовых. Хопкинс подмечает, что его рыжая борода подернулась сединой. Тем не менее это Джон Идс: недостающая деталь, краеугольный камень.

Когда проповедь заканчивается, солнце уже село и затянутое тучами небо наполовину очистилось, – облака рассыпаны по небу, будто изюм. Хопкинс следует за Идсом по узким улочкам Хариджа и, заметив облупленную вывеску паба, понимает, что это удобный момент: ускорив шаг, он хватает своего бывшего соратника за плечо. Идс разворачивается и пораженно натыкается на взгляд улыбающегося Хопкинса.

– Вот это да! – восклицает Хопкинс с наигранным и несколько пугающим весельем. – Господин Джон Идс. Не ожидал увидеть вас здесь.

– Хопкинс, – сдавленно отвечает Идс.

Его взгляд скользит влево и вправо вдоль улицы.

Хопкинс крепче сжимает плечо Идса.

– Столько времени прошло. Как вы поживаете, мой дорогой друг?

– Вас пригласили власти? Я ничего не слышал о… – Идс замолкает.

– Нет-нет, – отвечает Хопкинс. – Неожиданно отклонился от пути.

– Понятно.

Хопкинс показывает на невзрачный паб (на вывеске написано «Морской скат») и настаивает, что им двоим надо непременно поднять бокал за Кромвеля, как в старые времена. Господин Идс поначалу протестует, но Хопкинс настойчив, и вот уже упирающийся Идс оказывается по другую сторону узкого входа.

Убогое пространство, земляной пол посыпан опилками. В пабе пустынно, здесь только двое мужчин у стойки бара – их лица скрыты под капюшонами, они ведут напряженный разговор на французском, и трактирщик – косоглазый коротышка с пучками седых волос, торчащих из ноздрей. Хопкинс подталкивает Идса к липкому столу в углу паба, подальше от входа. Идс, по-видимому, все еще ошеломлен внезапным появлением своего соратника. Он двигается медленно и осторожно, будто пробирается по палубе кренящегося корабля или будто целый мир неожиданно дал крен. Они садятся. Совершенно непрошено к ним подходит трактирщик и протирает влажной тряпкой стол. Он исподтишка поглядывает на Хопкинса, которого узнал по описаниям. Его интерес раздражает.

– Принесите пива, – приказывает Хопкинс. – Затем оставьте нас.

Между ними ставят две кружки эля. Идс пьет. Вытирает усы тыльной стороной ладони, щека нервно подергивается. Хопкинс знает, что Джон Идс будет легкой добычей, как и все покладистые люди. Этот человек не выносит молчания. Вот и сейчас, столкнувшись с тишиной, он спешит заполнить ее.

– Вы попали в лондонские новости, – говорит он в конце концов. – Вы и Стерн. Вне всякого сомнения, вы счастливчики, раз сам Господь Бог избрал вас. «Генеральный разоблачитель ведьм…», – он издает нервный смешок.

Хопкинс улыбается.

– Несколько более… пафосное прозвище, чем мне хотелось бы, но, если я могу лучше служить Богу, будучи названным именно так…

– Такая цель, – бормочет про себя Идс, поглаживая большим пальцем кружку. – Должно быть, вы родились под счастливой звездой.

Хопкинс подмечает, что Идс уже более расслаблен. Снова становится непринужденным. Это не может быть опьянение, потому что выпито всего несколько глотков. Возможно, он был одинок здесь, у моря, разорвав все связи. Идс наконец смотрит прямо на Хопкинса – его голубые глаза потускнели, в них нет интереса к жизни.

– Там, в Мэннингтри, Мэтью, мне все это казалось плохим делом. Вся эта чертовщина, я словно задыхался… – он прикладывает руку к горлу, – как от дымящих водорослей. Я был…

– Вы были напуганы, – подсказывает Хопкинс.

– Напуган. Да. Но… – Джон Идс подбирает слова, Хопкинс наблюдает за ним.

Джон Идс – этого большого обаятельного увальня он должен за ручку подвести к нужным выводам, он сам должен правильно назвать свои ошибки.

– Женщины из Мэннингтри, – осторожно говорит Идс, – арестованы и ждут суда?

Хопкинс кивает. Рассказывает, что Энн Уэст и Элизабет Кларк сознались в ужаснейших злодеяниях и не раскаиваются. Что вдовы Лич и Мун якшались со всяческими дьявольскими сущностями, делали человекоподобные фигурки и утыкивали их булавками. Рассказывая, он наблюдает за Идсом и замечает, как тот все сильнее сжимает свою кружку с пивом.

– Скорее всего, мы никогда не узнаем в полной мере о тех злодеяниях, которые они совершали по велению Дьявола, – вздыхает Хопкинс.

– А что… Что с Ребеккой? – спрашивает Идс, чего Хопкинс и добивался.

– Она все отрицает.

С явным облегчением Идс выдыхает и кивает. Хопкинс позволяет ему насладиться моментом, сделать большой глоток пива и только тогда достает из-под пальто шляпу. Шляпу Джона Идса с квадратной латунной пряжкой. Он молча кладет ее на стол, и Джон Идс словно застывает.

– Я… – он не может связать двух слов, – это…

– Не стоит выдумывать лживые объяснения и лжесвидетельствовать, – улыбается Хопкинс. – До вашего греха мне нет никакого дела. Однако до греха Ребекки Уэст… – он кладет руку на стол и разворачивает ладонью вверх, как будто показывает Идсу, как душа девушки танцует на его черной перчатке. – Господь повелел мне искоренять скверну колдовства… и возвращать ему заблудших. Ребекка Уэст должна признаться. Она может быть спасена, только если признается. Вы знаете это.

– Что требуется от меня? – спрашивает Идс, его губы трясутся.

Хопкинс сообщает ему, что он должен дать показания на летних слушаниях. Глаза Идса лихорадочно мечутся по мрачной комнате, как у загнанного в угол зверя.

– Какие показания? – спрашивает он, думая прежде всего о том, чтобы сохранить свою репутацию. – Я учил ее читать и писать, учил катехизису, ничего связанного с дьяволом или колдовством, никогда…

Он пытается принять невозмутимый вид, но ему никак не удается совместить отчаянный взгляд и бесстрастную гримасу.

Хопкинсу никогда не разрешали ездить на охоту – из-за его слабого здоровья мать запрещала ему рыскать по лесам вместе со старшими братьями. Но сейчас он чувствует краешек того, что, должно быть, чувствовали они – мельканье рыжего меха, звонкая перекличка гончих, запах крови.

– Приспешники Дьявола прекрасно умеют скрывать свои злые намерения, – шипит Хопкинс, подавшись вперед. – Если вы освежите в памяти время, проведенное с мисс Уэст, уверен, вы припомните моменты, когда ее истинная природа – хитрая, коварная – становилась для вас очевидной. Обнажалась, – добавляет он, – так сказать.

По мере того как Хопкинс говорит, Идс сощуривает глаза. Он тихонько фыркает и выпрямляется во весь свой рост.

– Вы, – говорит он, качая головой, – Генеральный разоблачитель. Вы говорите, что ненавидите дьявола, но я считаю, вы сами подобны ему. Приходите в ночи в своей черной шляпе, с грязными измышлениями. Все эти души в вашей власти… вы превращаете их в свои игрушки.

Губы Хопкинса кривятся. Он слишком быстро зашел слишком далеко, поставив под вопрос честь этого человека. Теперь, чтобы рыбка не ушла, нужно немного ослабить напряжение, прежде чем снова сделать подсечку.

– Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает, – цитирует он, прихлебывая пиво.

Идс усмехается.

– Вы кажетесь исключительно блаженным человеком.

– Ребекка Уэст – подручная дьявола, – невозмутимо продолжает Хопкинс. – Коварная распутница. Подобно Саломее, она создана своим хозяином, чтобы склонять мужчин ко греху. Я знаю это наверняка, Джон, ибо она и на мне испробовала свои чары, она ворковала и соблазняла меня, даже когда я умолял ее оставить Сатану-обманщика и вернуться во имя своего спасения к Богу.

– Прекратите, – говорит Идс, его щеки раскраснелись, – вы клевещете на нее.

– Нет, не клевещу. – Рука Хопкинса сжимает край стола. – Дьявол одурманил ее разум и овладел телом. Вы знаете это. Вы знаете, что она ужасная блудница. Поклянитесь в этом, облегчите вашу душу.

Идс колеблется. Дергает себя за волосы. У него слегка испуганный взгляд, верхняя губа чуть приподнялась, обнажив крупные белые зубы. По крайней мере, насчет блуда Хопкинс попал в точку. Идс больше не чувствует себя особенным. Его грех – и страсть, породившая этот грех, – не был уникальным или исключительным и по такому случаю простительным, это был грех самый настоящий и низкопробный, как плохая баранина. Развратница. Распутница. Блудница. Должен быть способ избавиться от этого. Способ очиститься. Облегчить душу.

– Все это, – вздыхает Хопкинс и снова захватывает запястье Идса, – все ваши страдания закончатся. Помогите мне. Помогите мне отсечь эту гниль, Джон. Тогда придет покой. Понимаете? Все должно начаться с нас. Все должно начаться с мужчин. Нам была дана власть над ними, чтобы направлять – чтобы питать. И чтобы карать.

Он видит. Стыд – сам по себе своего рода околдовывание. Разум Идса под нахмуренным и покрасневшим лбом в смятении и раздоре с самим собой. Покой.

Все, чего он сейчас хочет – это покоя: избавиться от вины и уползти прочь, чтобы остаться в одиночестве и тишине. Может быть, думает он, нужно просто поверить сказанному. Это не его вина, а ее, полностью ее, она ворковала и соблазняла его, хотя он умолял – ровно как говорит Хопкинс, – плоть, пропитанная грехом и дождем, глаза и кожа – какое-то изысканное заклинание, будто черный леденец на ее языке…

– И она садится у дверей дома своего, – шепчет Хопкинс, склонив голову над своей кружкой, – и скудоумному сказала она, что воды украденные сладки и утаенный хлеб приятен. И он не знает, что мертвецы там и что в глубине преисподней зазванные ею.

Идс сжимает руки в кулаки и опирается ими на стол так, что костяшки пальцев синеют.

– Я сделаю это, – торопливо говорит он севшим голосом. – Я дам показания.

Это легко. Хопкинс откидывается назад и бросает долгий, тяжелый взгляд на сломленного мужчину, сидящего напротив, изо всех сил притворяющегося, что не сломлен. Кажется, что Идс вот-вот заплачет. И вот оно снова, это черное бурлящее ощущение могущества. Только на этот раз оно правильное. Мощное, но в то же время послушное, похожее на тяжелое сияющее зеркало, отражающее его нутро. «Сижу я здесь, – думает он, – всего лишь сын священника из Уинхэма, Саффолк – и, однако, почти как Бог». Он осознает эту мысль как свое первое совершенное с радостью богохульство.

Идс протяжно вздыхает и передергивает плечами, затем медленно поднимается. Мужчины смотрят друг другу в глаза.

– Второзаконие назначает штраф за возлежание с девицею в пятьдесят серебреников, – говорит Идс с мрачной ироничной улыбкой. Он берет со стола шляпу и вертит ее в руках. – Похоже, я заплачу больше.

– Я не прошу вас признаваться в чем-либо порочащем вас.

– Нет, – отзывается Идс, посасывая внутреннюю сторону щеки. – Вы не делаете этого. Очень любезно с вашей стороны.

– Я прошу вас помнить, сэр, – бормочет Хопкинс, удивленный и даже слегка встревоженный внезапной веселостью Идса, – на кону ее душа.

– Думаю, что это не душа ее вас так заботит, Мэтью, – Идс осушает кружку до дна.

На лице Разоблачителя ведьм появляется неприятная улыбка.

– Знаете, этот случай в Мэннингтри весьма примечателен, – замечает он строго выверенным небрежным тоном, – тем, что семь женщин, по большому счету обычные неграмотные деревенщины, обладающие в лучшем случае низкой животной хитростью, столько всего натворили сообща. Чаще всего в подобных случаях присутствует мужская воля, которая управляет ими, какой-нибудь маг или колдун, который служит посредником между Сатаной и его служанками, подобно тому как пастор делает это для добрых христиан.

Он кидает на Идса острый взгляд. Ему не обязательно это говорить, но ему хочется. Идс может быть импульсивным неудачником, который готов угождать, но он не дурак. Хопкинсу хочется, чтобы Идс увидел его могущество. Ему хочется показать, на что он способен, кому-нибудь, кто сможет по-настоящему осознать.

Господин Идс с легкой усмешкой нахлобучивает шляпу.

– Вы, Мэтью Хопкинс, – говорит он, улыбаясь, верхняя губа выражает отчаяние, а нижняя – злость, – самый нездоровый негодяй и злодей во всей Англии. Я с нетерпением буду ждать в лондонских новостях известия о вашей смерти, и я буду знать, что в тот самый момент Дьявол тащит вас в ад. И я думаю, настоящий ад не будет похож на тот, что вы рисуете в своем воображении. Он будет гораздо хуже.

Идс разворачивается на пятках и уходит прочь.

– Я пошлю за вами, когда придет время, – говорит Хопкинс ему вослед.

Идс пренебрежительно машет рукой в знак того, что услышал, и дверь захлопывается за его спиной.

Хопкинс допивает остатки пива и сидит в одиночестве, кипя от злости. Французы у стойки молча оглядываются на него.

Тихо, только дождь стучит в окна да трактирщик скрипит тряпкой о грязную посуду.

– Il a l’air solitaire, – замечает один из французов, вызывая ухмылку у своего товарища.

Он выглядит одиноким.

1645

Обратите внимание на это ведьминское племя, если кто-либо из тех мест, где они живут, когда-либо оскорбит их такими словами, как «шлюха» или «воровка» и т. д., они охотно причитают, заламывают руки, изобильно проливают слезы, и они бегут с полными праведного гнева восклицаниями к какому-нибудь мировому судье и слезно излагают свои жалобы; но теперь узрите их глупость: когда их обвиняют в ужасном и проклятом грехе колдовства, их природа или сущность таковы, что они не меняются в лице, они остаются хладнокровными и не прольют ни слезинки.

Мэтью Хопкинс. Обнаружение ведьм. 1647

Когда он видит ее в следующий раз, уже февраль. Зима самая настоящая и отказывается уходить, скандалит, угрожая снова заставить всю страну пригнуть головы. Черные тучи клубятся над проклятыми городами и пустыми полями, принимая различные формы, и только подпитывают желание приписать природе волю и разум. Он на коне. Весь мир перед ним; но он думал, что будет чувствовать себя лучше, чем есть на самом деле.

Теперь она одета в поношенную арестантскую робу – прямую тунику из серого холста. Ноги босые, волосы грязные и спутанные, лицо будто кусочек ткани, натянутый на кости. Хопкинса шокирует степень ее истощения. Затем она возбуждает его. В пустоте ее огромных глаз есть что-то холодное и чистое. Он вспоминает картину, которую видел в Париже, – там, где Дева Мария в золотых одеждах прикрывает рукой грудь, бледную и совершенную, как морская раковина. Он вспоминает соколов, их qui vive красоту, их крошечные хрупкие быстро-быстро стучащие испуганные сердца.

25. Труп

С меня снимают кандалы, и тюремщик уходит. Я оглядываю помещение. Я не вижу, куда можно присесть, не вижу ничего заслуживающего внимания, на чем можно задержать взгляд.

Наверное, это кладовая – вдоль стен стоят ящики и мешки с зерном, до которых добрались крысы, и зерно высыпалось на грязные камни; бесформенные громады задрапированы пыльными простынями. Сильно и неприятно пахнет. Теперь у меня невысокая чувствительность к сильным запахам, но этот – особенный, насыщенный, с кислинкой, зловещей своей приторной сладостью.

И еще передо мной стоит Разоблачитель ведьм в своей шляпе с высокой тульей и длинном плаще. Все, что находится за четырьмя стенами нашей камеры, кажется мне нереальным – что-то вроде сна наяву, который вот-вот перейдет во что-то нелепое.

Сцепив руки за спиной, он спрашивает меня, как я поживаю. Как будто бы он фермер, который по дороге на рынок повстречался с женой пивовара. Что это за новая игра? Сначала у меня мелькает мысль, что он привел меня в это уединенное место, чтобы убить. Или, по крайней мере, причинить боль. Я с удивлением обнаруживаю, что эта мысль почти не вызывает ужаса. Только мрачное любопытство. Следующая мысль – он привел меня сюда, чтобы лечь со мной. Но потом я вспоминаю свои грязные волосы и немытое тело, опаршивевшую кожу на голове и сломанные ногти. Неужели мужчинам все равно? Я не знаю ответа на этот вопрос. Похоже, тюремщику, когда он уводит Хелен, – да. Хопкинс прочищает горло.

– Мисс Уэст?

Конечно. Мир остается миром, и в этом мире от меня требуются ответы даже на глупые вопросы. Я говорю ему, что со мной все в порядке, но зимние холода все еще держатся, несмотря на наши молитвы.

– Пусть тюремщик принесет одеяла, – говорит Хопкинс, как будто бы мы могли упустить эту мысль из виду.

«Как все мужики», – сказала бы на это моя мать. Как все мужики, преподносящие самое очевидное так, будто это может быть откровением для женщин, ведь у женщин вместо мозгов – вата. Хотя мне кажется, что самое очевидное в мире должны делать именно женщины, потому что иначе оно вовсе не будет сделано.

– Мы не можем себе этого позволить, сэр. Наш долг за продукты уже больше, чем мы когда-либо могли бы…

– Я заплачу, – обрывает он мое объяснение, почесывая кончик носа. Даже его доброта кажется какой-то злобной. Как уродливый дорогой аксессуар. Тем не менее одеяла.

– Спасибо вам, сэр, – говорю я.

Я упорно решаю смотреть на свои грязные ноги (и шмыгаю при этом); я чувствую его взгляд на мне, и этот взгляд почему-то досаждает хуже вшей. Тогда я вспоминаю нашу первую встречу, в то промозглое воскресенье, позапрошлым летом. Я помню, как смущалась своих грязных ботинок и обтрепанных чулок. Каким пустяковым кажется сейчас то смущение.

Далее он спрашивает, хорошо ли нас кормят.

Я пожимаю плечами. Чего он от меня хочет? Кажется, просто поговорить. Что ж, пожалуйста. Я спрашиваю, победил ли уже парламент. Тюремщик нам не отвечает. Я не думаю, что тюремщик вообще знает, что идет война.

– Ковенантеры[22]22
  Ковенантеры – сторонники «Национального ковенанта» 1638 года, манифеста шотландского национального движения в защиту пресвитерианской церкви. Движение ковенантеров быстро приобрело общешотландский характер, а в политическом отношении стало носителем идеи ограничения королевской власти.


[Закрыть] взяли Ньюкасл, так что скоро у нас снова будет уголь, – отвечает он. – А королева Мария бежала во Францию со всей своей еретической свитой.

– А король?

– Говорят, он намерен остаться в Англии и подавить восстание.

– Ибо мятеж подобен греху колдовства, – говорю я и не могу не улыбнуться.

– А упрямство подобно беззаконию и идолопоклонству, – отвечает он, его голос становится жестче. Что ж, сама напросилась. Он спрашивает, обдумала ли я то, о чем мы говорили, когда он приходил в прошлый раз.

– Мне почти нечем заняться, поэтому я только и делала, что думала про это, – говорю я. Сначала я собираюсь остановиться на этом, но понимаю, что не могу. – Мне кажется, что мое положение невозможно, – продолжаю я. – Допустим, какого-нибудь человека обвиняют в убийстве, но он может доказать, что в час убийства он был дома в своей постели, разве любой судья не придет к выводу, что он невиновен?

Разоблачитель ведьм кивает, но не отвечает на вопрос.

– Но если, как вы утверждаете, ведьма может находиться в двух местах одновременно, то я не могу доказать свою невиновность теми же средствами. И, как мне кажется, никакими другими. Я могу снова и снова хоть тысячу раз повторять, что я не ведьма, сэр, что я не имею дела ни с дьяволом, ни с его духами, но мои слова ничего не будут значить. Но если я всего лишь раз скажу, что я – ведьма, то это будет значить все.

Судя по тому, как он смотрит на меня, я бы сказала, что он никогда раньше не слышал, чтобы женщины о чем-то рассуждали. Во всяком случае, не такие женщины, как я. И тогда он смеется.

– Вы – умная девушка, – говорит он и делает шаг ко мне. – Вы знаете, почему вы здесь? Почему здесь именно вы, а не Пруденс Харт или не госпожа Миллер? – он разводит руками в сторону сырых подвальных стен.

Когда он делает шаг ко мне, я отступаю назад и стараюсь встретить его взгляд как можно достойнее.

– Я здесь, потому что моя мать – женщина с дурной репутацией и злым языком. А у Пруденс Харт и госпожи Миллер есть мужья, которые могли бы защитить их от подобной клеветы.

– Нет, – говорит он мягко. Даже сочувственно. – Вы здесь, потому что от вас веет грехом, Ребекка. Греховной, нечистой страстью. Дьявол оставил на вас эту безобразную отметину, и каждый мужчина, кто на вас смотрит, видит ее. Как мог кто-то увидеть в вас что-либо, кроме вашей порочности…

И затем он протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, а я отступаю еще дальше и говорю: «Нет, нет».

Он прочищает горло. Опускает руку. Говорит мне, что навестил нашего старого друга. Господина Джона Идса. Он открывает рот. Собирается спросить одно, но в последний момент передумывает и спрашивает другое:

– Вы любите Джона Идса, Ребекка?

Я решаю промолчать, не желая отвечать. Но помимо воли у меня вырывается:

– Я не знаю. Когда-то я думала, что люблю.

– Он будет свидетельствовать на суде, Ребекка. Он будет свидетельствовать против вас.

В груди у меня что-то странно сжимается. Суд – в сущности, я не задумывалась о нем. На суд вызовут тех, кому я якобы причинила зло, я увижу их всех. Господина Идса, получается. Несомненно, Пруденс Харт, Ричардса Эдвардса, Присциллу Бриггс. Я должна буду смотреть им в лицо, слышать, как они толкуют про меня и осуждают. У меня никак не выходит должным образом понять, как получилось, что я здесь, что привело к этому – кто что кому сказал или сделал. У меня не получается выстроить цепочку от действий к последствиям. Я знаю, что страдаю и что страдания сопутствуют греху, поэтому полагаю, что, должно быть, я согрешила.

Я согрешила с господином Идсом. Господин Идс тоже страдает? Надеюсь, что да, и это означает, что я никогда не любила его по-настоящему. Это сладкое зловоние просто невыносимо.

Хопкинс произносит мое имя. Он просит меня посмотреть на него. Он снова просит меня признаться. Признаться или быть проклятой навеки.

– Судный день близок, и в этот день вы еще можете оказаться среди праведников, Ребекка. Вы еще можете быть спасенной.

Он говорит с заботливой настойчивостью, протягивая руку, словно хочет приобнять мое полудохлое тело, а я устала настолько, что готова поверить ему и захотеть этого. «Не могу больше стоять одна – Господь поддержит меня. Мэтью». Он говорит, это во имя спасения моей души.

И все же. У меня еще остались силы, чтобы отказать ему. Я чувствую слабость. Я говорю: «Господин…» – и пытаюсь опереться на стену подвала, чтобы не упасть, но пальцы безнадежно скользят по гладкому холодному камню.

– Господин. Я не могу признаться в грехе, которого никогда не совершала. Если это означает, что меня повесят, – пусть будет так. Пастор отпустит мне те грехи, которые у меня есть.

Желчь обжигает мне горло.

– У вас нездоровый вид, – говорит он с вежливым участием.

Слишком мягко сказано. Эта вонь. Я говорю ему, что что-то гниет. Затем спрашиваю: «Что это за запах?»

– Ах, конечно.

И я слышу, но едва воспринимаю что-то про эксперимент. Видите ли, во многих вопросах континентальные авторитеты согласны с нашими отечественными экспертами в отношении воздействия магических изображений, в значении того, как колдунья заботится о своем фамильяре, что изложено в Magia Adamica, – шипящий звук его фонаря движется сквозь темноту у меня за спиной. – Но у них есть другие теории, которые я еще не имел возможности проверить… Например, – движение в темноте, шелест ткани, – если колдунья прикоснется к мертвецу, у того пойдет кровь – это верный признак, по которому можно ее обнаружить.

И каким-то внутренним чутьем я понимаю то, что не могла постичь умом: здесь в комнате находится труп, он спрятан за дверью, а Хопкинс сейчас уходит через эту дверь и собирается запереть ее за собой.

Я разворачиваюсь и, прежде чем задвигается засов, успеваю увидеть, как последний луч света падает на белое мертвое тело, скорчившееся в углу, на жирные спутанные волосы, и, пока ключ поворачивается в замке, я падаю на колени, взывая к милосердию, и колочу кулаками в дверь. Я рыдаю и продолжаю рыдать, пока не исчезает последний свет и не затихают шаги.

Тишина. Тогда я перестаю плакать, потому что это не поможет, а мое тело так истощено, что даже слезы я должна беречь и не тратить зря.

Я понимаю замысел. Богатенький парень решил, что если он не смог напугать меня, то мертвые смогут. Но он ошибается. У меня были мертвые младшие брат и сестра, их хоронили, когда они еще пахли внутренностями моей матери, но перед тем меня заставляли целовать их пушистые головы размером с яблоко.

Я вытираю глаза воротником сорочки и корю себя за то, что подумала, что Разоблачителя ведьм могут тронуть мольбы. Что ж, если его не тронут, то и меня тоже. Я прижимаюсь спиной к холодной стене и сквозь темноту протягиваю руку к своему сокамернику. Вот его мертвая рука в моей руке, холодная и тонкая.

Должно быть, я уснула здесь, в этой маленькой сырой кладовой, потому что мне снится сон.

Мне снова снится свет – он падает на меня россыпью бликов всевозможных розовых оттенков. Я открываю глаза и обнаруживаю, что сижу на скамье с высокой спинкой, надо мной сводчатый потолок. Это церковь Святой Марии. Я чувствую умиротворение. В воздухе витает сладкий, благородный запах, как от ладана. Я поднимаюсь на ноги и иду по проходу.

Я вижу, что заколоченные досками окна снова застеклены и солнце проникает сквозь пышные складки красных и пурпурных одеяний святых. Нет – не святых. Ведьм. В высоком окне нефа стоит старая матушка Кларк, вместо культи – столб пламени, бьющий из подпаленных юбок, ножницы подняты вверх, будто меч. По бокам от нее стоят моя мать и Хелен Кларк, обе в ярко-малиновых платьях и коронах из болиголова. Моя мать наливает вино из блестящего кувшина. Лиз Годвин держит в руке восковую куклу в той же манере, как епископ держит свой жезл. Вдовы Мун и Лич несут разделочный нож, тесак. Они смотрят на меня сверху вниз, великолепные и великодушные, будто толстощекие ангелы. Солнечные лучи проникают сквозь их яркие платья и образуют на каменном полу, в каждом уголке, цветные узоры.