Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

В этот предрассветный час я уже иду по полутемной Хай-стрит в Дедхеме; дома здесь больше, отстоят от мощеной дороги и увиты плющом. Магазины еще закрыты, но я нахожу извозчика, направляющегося в Ипсвич, который разрешает мне разместиться между ящиков. Поначалу я сижу напряженно, с прямой спиной, судорожно вцепившись в бархатный кошель, но наше мерное движение по залитым водой полям вскоре убаюкивает меня. Извозчик не позволяет себе вольностей, задает мало вопросов и осторожно будит меня, когда мы прибываем в Ипсвич. Я прикорнула на левом боку, укрывшись плащом, но ему должно быть видно мое расцарапанное горло. Он не берет с меня плату, и я принимаю это за верный знак того, что я либо выгляжу очень плохо, либо, напротив, очень хорошо.

На оживленных улицах Ипсвича я держусь в стороне ото всех, от мужчин и женщин, готовясь услышать это словосочетание, это имя – Разоблачитель ведьм, – но ничего такого не слышно. Никаких воплей или криков за моей спиной. На солнечной рыночной площади смешались запахи овощей, фруктов, свежесрезанных цветов. Улыбающиеся лица. Я воображаю, как послеполуденный свет – а сегодня прекрасный безоблачный день – проникает в окно спальни Хопкинса и золотит его обмякшие необнаруженные ноги, бледные необнаруженные щеки. Блестки в его волосах. Эта картина действует на меня умиротворяюще.

Настолько, что я нахально покупаю в лавке тряпичника алый жакетик с отделкой из черной ленты и меняю чепец на белый кружевной платок с вышитыми веточками розмарина (розмарин обозначает память). Я больше не выгляжу как Ребекка Уэст или впервые выгляжу как Ребекка Уэст. Но я выбираю себе имя Ребекка Уотерс.

Еще я покупаю устриц, вишню и пиво и нахожу местечко на берегу реки, где устраиваю изрядное пиршество. Вспоминая о том, как я запустила в него Библию, я начинаю смеяться. Две женщины, проходящие мимо в это время, смотрят на меня довольно странно.

Это вышло случайно на самом деле. Я могу считать это случайностью, если я так решу. Как господин Идс решил считать случайностью меня.

34. Лондон

Еще одна повозка – от Ипсвича до Лондона, восемьдесят с лишним миль, и я не собираюсь здесь задерживаться надолго. Но я успеваю своими глазами увидеть собор Святого Павла – по-моему, он какой-то серый и весьма грязный и в переходах спят бродяги, и успеваю своими ногами постоять на мосту, Лондонском Мосту, наблюдая, как лодочники пытаются проскользнуть под ним в высшей точке прилива, будто ручейники по течению, – похоже, для них это своего рода состязание, которое кажется мне рискованным и глупым. И еще мне кажется глупым, что для такой кучи народа у них всего один мост. Мне попадается много бедняков и много богачей, но я не боюсь ни тех, ни других, потому что, пусть мне мало лет, но я успела побывать в темнице, ничего не имея, кроме того, что на мне было, и самым гнусным образом солгать графу Уорвику, что, судя по всему, делает меня немного знающей жизнь.

Я ловлю обрывки бесед, жалоб подмастерьев (а их здесь много, и подмастерьев и жалоб) или слышу вдохновенные речи проповедников, или треп проституток о каком-то парне в чудесном лимонно-желтом плаще, который прошел мимо меня на улице, но совсем никаких новостей из Мэннингтри или о Разоблачителе ведьм. Говорят о Кромвеле и Пиме, о полковнике Рейнсборо, звучит много имен, и я ощущаю, что все они должны быть мне знакомы, мне, Ребекке Уотерс, светской женщине и гражданке Новой Республики. Впервые я ощущаю очарование денег. С одиннадцатью футами у бедра, увесистыми, словно свиное сердце, все, что хочу, может стать моим, и это: карамельные яблоки, сиреневая лента и горсть маленьких шелковых маргариток – хочу пришить к шляпке, которой у меня нет, книжечка стихов, купленная у собора Святого Павла только потому, что у нее очень красивый, будто мраморный, переплет. В самом деле «свобода» значит «деньги», а если кто-нибудь будет рассказывать вам противоположное, это означает, что у него уже полно и того и другого.

Теперь к югу от реки. Корабли, пришвартованные в Детфорде, гораздо больше тех, что я видела прежде, черные, с позолотой на шпангоутах, на носу и корме, с развевающимися вымпелами, едва видимыми сквозь толщу смоляного дыма, дыма от топок и бог знает еще от чего, в этой кипучей портовой жизни. Собачье мясо. Странная еда. Передние части кораблей нависают над причалом, надо мной, будто огромные туши драконов, покрытые коркой из моллюсков, карнизами и прекрасными женщинами с длинными синими волосами, и я люблю каждый – «Бриллиант», «Антилопа», «Лавр» – целиком, от смотрового гнезда до киля. Я незаметно протискиваюсь сквозь толпу, вслушиваясь в незнакомую речь – французский, голландский и еще другие языки, которые я не смогла бы назвать даже под пыткой.

На один большой галеон ведут людей в цепях. Мне любопытно посмотреть, потому что я слышала, что в Новый Свет привозят людей из Африки, как рабов, но эти люди ничем не отличаются от тех, что могли бы жить в Эссексе, или Лондоне, или где бы то ни было еще в Англии, только они грязнее (хотя ненамного). Они полуодеты, длинные волосы свисают до плеч, на некоторых дорогие рубашки, только порванные и грязные. Под складским навесом двое мужчин курят трубки, один из них, должно быть, заметив мой взгляд, смеется и говорит: «Шевалье – люди короля, люди короля», – а его сосед смеется еще громче, когда я вздрагиваю и отхожу подальше. Он говорит мне, что это солдаты королевской армии и парламент отправляет их на сахарные плантации на Барбадос, продает их. Он снова смеется. Обнажая мелкие желтые, как у собаки, зубы. Я чувствую себя как-то неуютно, будто увидела что-то, не предназначенное для моих глаз – зубы, как у собаки, и закованных людей, – но все это происходит совершенно открыто, на оживленном причале, и люди бросают лишь мимолетные взгляды на эту печальную процессию.

В каком-то смысле я рада, что увидела это, потому что моя решимость покинуть Англию как можно скорее только окрепла – Англию, где одни христиане продают других христиан третьим христианам.

Я не знаю, как должен выглядеть трезвый капитан и какова должна быть честная плата за проезд, поэтому подглядываю за тем, что выбирают в порту пуритане, предполагая, что у них верный нюх и на первое, и на второе. Их довольно много здесь, в знакомой одежде, сшитой из темно-коричневой шерсти: суровые беспокойные мужья, которые тащат жен, которые тащат сыновей и дочерей сквозь разношерстную толпу, с чемоданами под мышкой, обвешанные котлами и прядильными колесами, отправляющиеся в Бостон, Мэн, Вирджинию, залив Массачусетс – в новый Новый Иерусалим, поскольку тот, что недавно был провозглашен в Лондоне, уже не оправдал их благочестивых ожиданий. Вообще, здесь так много кораблей, что один из них непременно должен направляться прямо в рай. «Бризпорт» кажется мне не самым подходящим названием для рая, но в итоге я решаю отправиться именно туда, просто потому, что меня привлекает честность этого названия. Я знаю, что такое бриз, знаю, что такое порт; поэтому не жду от Бризпорта никаких сюрпризов. И особенно потому, что Бризпорт находится в «графстве Эссекс». Стоя на сходнях, на мгновение я представляю, как спустя восемь недель мы причалим в своеобразный двойник Мэннингтри, каждая деталь которого была тщательно воспроизведена при строительстве по ту сторону океана собственноручно самим Богом: тот же ржавый колокол в порту, те же грязные лебеди, кружащие над заливом, те же самые покосившиеся крыши и дымоходы. Но вовсе не Бог дал имя этой части Нового Света – «графство Эссекс», – а человек. Или люди. Думаю, они пытались почувствовать себя дома, вот только факелы к кладовым или хлеву подносят не братья-христиане, а индейцы-агавамы.

Корабль называется «Мирмидон», а его капитан – красивый шотландец по имени Скэнлан, с румяными щеками и такими удивительно яркими синими глазами, будто он слишком много смотрел на море и небо и от того они приобрели такой цвет. Он посматривает на мой красный жакет, посмеивается – это смущает меня – и берет четыре фунта за проезд и питание, – это пугает меня, потому что в Мэннингтри столько мог бы стоить наш дом вместе со всей утварью.

Но я плачу́. Он говорит, что, если меня кто-то побеспокоит, нужно обращаться прямо к нему, и глубоко кланяется, как настоящий джентльмен, что показывает, что он таковым не является.

Когда корабль выходит из порта на Темзу, становится слишком шумно, все суетятся. Детфорд превращается в размытое нитями дыма цветное пятно над водой, предзакатный свет падает на Гринвичский дворец, и каменные стены светятся, словно кусочек ноги ангела. За ним зеленые холмы Кента, простирающиеся на юг, в сумерки, и мир мертвых, Англия, внизу. По мере того как угасает вечерний свет, палуба пустеет. Пуритане спускаются вниз, искать свои койки, но я остаюсь наверху – мне хочется чувствовать свежий ветер, смотреть, как истаивает берег, а гладь воды становится шире, слушать, как чайки спорят в облаках, и говорить – прощайте прощайте я не буду по вам скучать. Недалеко от носа корабля стоит еще одна женщина, кажется, что она тоже про себя прощается. Она невысокая и худощавая, на ней серый шерстяной жакет. Рыжие волосы распущены, на висках лежат изящные локоны. Рыжие волосы – и тут я понимаю, что эта женщина – Джудит, Джудит Мун, этот вздернутый нос на фоне вечерней дымки я знаю так же хорошо, как и Притчи. Я понимаю, что этого не может быть, но сразу же, без раздумий, зову ее по имени. Она оборачивается, посмотреть, кто ее зовет, ее глаза расширяются, а затем она снова отворачивается, подбирает юбки и быстро-быстро движется к носу. Тогда я снова зову ее по имени и иду за ней. Так продолжается некоторое время. Джудит носится по палубе, я за ней, половина команды озадаченно наблюдает за нами, пока, наконец, я не всплескиваю руками и не спрашиваю ее, куда она надеется от меня скрыться, – ведь мы же на корабле как-никак. Она останавливается и, круто развернувшись, суживает глаза. Затем суетливо хватает меня за руку и тянет к поручню.

– Я думала, ты умерла, – сообщает она мне.

На что я делаю ироничный реверанс и говорю, что я тоже очень рада ее видеть.

Она расслабляется и отпускает мою руку, оглядывая меня с ног до головы.

– Прости, – выдавливает она. – Но что… я не могу… как ты здесь оказалась?

И я вижу, что она и вправду считала, что я умерла, и что часть ее продолжает так считать, настолько ее ошеломило мое внезапное появление.

Я тоже окидываю ее взглядом. Она одета бедно и жалко, и еще более жалко выглядят попытки выглядеть наряднее: сиреневый шарф на грязной шее, двойной слой румян на щеках, зеленые чулки, собравшиеся в складки на лодыжках. С тех пор как мы виделись в последний раз, прошло четыре года – четыре года с тех пор, как она покинула Мэннингтри. Кажется, эти годы дались ей не слишком легко. Может быть, ее судьба не была столь жестокой, как моя, но. Страдание есть страдание.

– Я покинула Мэннингтри, – это все, что я могу сказать. – Неделю как.

– А другие? – спрашивает она, переминаясь с ноги на ногу; ее большие глаза внезапно наполняются слезами.

Она поправляет платок. Под словом другие она подразумевает свою мать. Она знает, что она натворила, но не знает, что из этого вышло. Полагаю, рассказать об этом будет достаточной местью. Я качаю головой, и она понимает, что это значит «мертвы».

– Ну, – добавляю я со слабой улыбкой, – за исключением Хелен. Я не знаю, что с ней сталось. Но мы еще не были внизу, так что, возможно…

Это плохая шутка. Наверное, не стоит шутить с человеком, который только что узнал, что он сирота. Джудит выглядит, будто ее сейчас стошнит, отвернувшись от меня, она кладет руки на перила и опускает голову. Я нерешительно накрываю ее руку своей. Джудит ее не отталкивает, и мы молча стоим так некоторое время. Ветер треплет такелаж.

– Я думала, – вздыхает она в конце концов, вытирая глаза краешком платка. – Я слышала, что в Мэннингтри повесили четверых, но не знала имен. Один человек читал мне новости в газете. Но там не было имен. Так или иначе, я знала. Знаешь… – она подпирает рукой подбородок и смотрит на воду, – я не догадывалась, насколько забавная была мама, пока не попала в мужскую компанию. Они были забавные. Хотели они этого или нет. Мы смеялись, даже если вокруг было сплошное дерьмо. И это не так мало.

Мужчина? Тогда ладно. Я оглядываю палубу.

– Путешествуешь в одиночку? – спрашиваю я.

Она кивает, потом поводит носом. Косо улыбается мне.

– Да. И немного дальше Ипсвича.

Бок о бок на ее кровати в ночных рубашках, белых ночных рубашках.

Я придвигаюсь ближе, чтобы нас не услышали.

– Куда ты бежала?

– В Лондон. Я играла в театре. В хоре. В «Тимоне» на мне был венок из роз, – говорит она, тут же гордо вздергивая испачканный подбородок, – а потом парламент закрыл театры.

И тогда, как я понимаю, она стала кем-то еще. Она выпрямляется и поплотнее закутывается в вязаную шаль, потому что ветер усиливается и до нас долетают брызги.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет. – Секунду я размышляю. – Я злилась, что не додумалась сделать то, до чего ты додумалась первой.

– Твоя шея… – говорит она и тянется, чтобы потрогать царапины на моем горле.

Моя рука взлетает, чтобы отвести ее руку и поправить платок на шее.

– Твое лицо, – говорю я в ответ.

Она широко улыбается.

– Посмотри на нас. Такие невоспитанные, зато на большом корабле.

– Если бы они могли нас видеть сейчас…

Джудит берет меня под руку, и мы прогуливаемся по передней палубе, чайки кричат над нашими пустыми повзрослевшими головами, и я рада, что снова обрела подругу. Особенно такую, с которой могу посмеяться над смертью, пытавшейся заключить нас в свои объятия, и ей это почти удалось.

35. Дьявол

Мы с Джудит делим одну койку на двоих в трюме, и я рада этому вдвойне, потому что здесь смертельно холодно, но здесь не разрешается разводить огонь сильнее тусклого пламени фонаря. И еще здесь страшно – или, по крайней мере, зловеще – воздух пропитан запахами и шепотками незнакомцев, бревна ходят ходуном и скрипят от напряжения. К этому всему еще нужно привыкнуть. Мы лежим лицом к лицу и тихонько рассказываем друг дружке о том, что мы делали все это время – и что делали с нами.

Джудит недолго оставалась в Торне. На следующий же вечер, когда в городе начались волнения по поводу ареста старой матушки Кларк, она, сунув под платье пару серебряных подсвечников Хопкинса, выскользнула через заднюю дверь, которую он не догадался запереть (возможно, не до конца оценив простую хитрость неимущей деревенской девицы). Она, как и я, пересекла долину Дедхэма и добралась до Садбери, ночуя под живыми изгородями, потом ей удалось найти повозку до Брентфорда, а затем другую, на которой она добралась до Лондона, вернее – до Поплара. Видимо, в наши дни всякому порядочному извозчику приходится размещать среди своего груза какую-нибудь испуганную девицу. Джудит рассказывает, как нашла работу прислуги в меблированных комнатах некоей мадам Пирсон и что, как я и предсказывала, она оказалась непригодна для такой работы. Она рассказывает мне, что хозяйка много пила – по крайней мере, как следует набиралась.

Она рассказывает о своем коротком и несчастливом браке с благочестивым пивоваром по имени Дальтон, которому нравилось часто и сурово поститься (вместе с домочадцами), и он не принимал никаких отговорок, кроме дня отдохновения – воскресного дня. В конце концов он решил избрать в целом более быстрый путь к правой руке Бога и однажды ночью бросился с моста, оставив ее без гроша в кармане. Она рассказывает мне о ребенке (у них родился мальчик) и о том, как он умер. Рассказывает о театрах и публичных домах и о заведениях, которые совмещали и первое и второе, где графы общались с карманниками и моряки пили странный напиток, похожий на молоко с черными семенами, от которого их глаза становились такими же большими, как и их замыслы. Рассказывает, что была во дворце в Уайтхолле, где дождь падает через разбитые стеклянные купола, и что она видела ночные рубашки короля, и они очень красивые. Она не видела верблюда, потому что все звери, которых содержали во дворце, давно умерли, но видела рисунок, сделанный с одного из верблюдов.

Итак. Теперь она Джудит Дальтон, а я – Ребекка Уотерс, и я не знаю, что мне следует рассказать ей в свою очередь. Я рассказываю, как они пришли за мной в наш дом на Лоуфордском холме, где под кухонным окошком рос шиповник, и как констебль гордился тем, что убил нашего кота. Рассказываю, что больше нет рыночного креста, остался только каменный пенек, так что, наверное, теперь его можно называть рыночный пенек. Рассказываю, что окна Св. Марии по-прежнему заколочены. Что у Пруденс Харт случился выкидыш, чему Джудит очень рада. Рассказываю о Джоне Идсе. Что мы с ним делали в лесу, рассказываю, как он сбежал и бросил меня и что теперь он солдат Армии нового образца («Отлично, – говорит Джудит, – надеюсь, пес принца Руперта[24]24
  Мальчик (Boy, англ.) был белым охотничьим пуделем, принадлежавшим принцу Рейна Руперту в XVII веке. Парламентская пропаганда утверждала, что собака «наделена» магическими способностями. Пудель всюду сопровождал своего хозяина и был убит в битве при Марстон-Мур 2 июля 1644 года.


[Закрыть] сожрет его придурочное лицо, а потом высрет его в канаву»). Рассказываю о Хопкинсе. Говорю ей, что он умер, – но не говорю как. Я не рассказываю, что видела Дьявола. Рассказываю, что вдова Мун, ее мать, часто говорила о ней, причем только хорошее, потому что теперь ложь дается мне легко, теперь я не ощущаю ложь как что-то особенно греховное.

Мы говорим, пока достопочтенная женщина с соседней койки не поворачивается на бок и не просит нас прекратить болтовню и дать ей поспать.

Джудит ворчит сквозь зубы, что наша усталая собеседница просто старая кошелка с кислой миной, но тем не менее, поцеловав меня в лоб, желает мне спокойной ночи и отворачивается лицом к бревнам. Над одеялом видно, как позвонки выпирают сквозь веснушчатую кожу. Я считаю эти веснушки одна две тринадцать двадцать, снова и снова в неверном свете, но понимаю, что не могу заснуть. Вместо этого я наблюдаю за причудливыми движениями теней от фонаря, освещающего каюту, слушаю посапывание попутчиков и гадаю, насколько глубоко сейчас море под моей спиной и какие необычные существа плавают в нем. Эта последняя мысль – верный путь начать бояться, что мы на борту корабля, похороненные среди всего томящегося и содрогающегося величия моря, которое, как сказано, однажды, когда наступит конец этого несчастного света, поглотит всех мужчин и женщин в соленую пучину. Мы еще не должны были уплыть далеко от побережья Англии, а мой разум выдумывает сажень за саженью тьму, в которую мы можем низвергнуться, тьму, где змеи сплетают свои тела, а на самом дне разбросаны человеческие кости, всех, кто когда-либо жил на земле, и никого не заботит, кому они когда-то принадлежали или какую веру исповедовал их хозяин.

Осторожно, чтобы не разбудить Джудит, я выбираюсь из-под одеяла и слезаю с койки. Подхватив плащ, я пробираюсь к трапу, между спящими пассажирами и их грудами багажа. Сковородки, трехструнные гитары, веретена – печальная опись того, что осталось у этих людей.

На палубе меня обдает прохладным чистым воздухом, и море снова кажется прекрасным. Над водной рябью висит почти полная луна, а звезд так много, что кажется, будто луну окружает белое вещество. Атлантика – Великое море. Я совсем недолго стою здесь, у правого борта, когда возле моего локтя возникает капитан Скэнлан, приподнимая край шляпы.

– Спокойная ночь, – говорит он почти так же гордо, как отец, глядя на спящего сына, – давайте помолимся, чтобы она такой и оставалась.

– По-моему, лучше молиться, чтобы вы и ваши матросы смогли спасти нас в случае, если это будет не так, капитан Скэнлан, сэр, – отвечаю я.

Он смеется над этим по-шотландски.

– Вы плавали прежде, мисс…?

– Уотерс, – говорю я ему, замявшись немного дольше, чем мне хотелось бы. – Нет, не приходилось.

Он кивает и смотрит на небольшие волны.

– Тогда я постараюсь, чтобы вы влюбились в него, мисс Уотерс. Ничто в целом мире не сравнится с ним.

Ничто в целом мире не сравнится с ним. Да будет вам. Сколько раз он повторял эту фразу и скольким девушкам до меня?

– И что тогда? Придется стать моряком в Новом Свете? – иронизирую я. И понимаю, что изображаю кокетку. Надо же, какой непредсказуемый персонаж эта Ребекка Уотерс.

– Почему бы и нет? В Новом Свете возможно все, мисс Уотерс. И имя у вас подходящее. Можно стать моряком, китобоем или, – он поворачивается ко мне с жадной ухмылкой, сверкнув золотым зубом, – или, возможно, женой моряка?

Внутри у меня все сжимается, странное щемящее чувство, потому что моя мать была женой моряка. Жена моряка – я никогда так не думала о ней, никогда не спрашивала, как и где она познакомилась с моим отцом – со своим мужем, упокой Господи его душу. Я смотрю на капитана Скэнлана, стройного, обветренного, с толстой шеей, золотым зубом и веселой душой, и думаю: «Да, я понимаю». Неужели все было именно так? Я прикрываю плащом шею, улыбаюсь и говорю:

– Я думала, моряки женаты на море?

И представляю, как то же говорила моя мать. Яблоко от яблони недалеко гниет. Так они тоже говорят. Ведьминское дерево.

Он снова смеется. Он человек, который смеется, по-моему, это гораздо лучше человека, который только улыбается.

– Да, так говорят. Ну, может, тогда любовница моряка?

Я цокаю языком.

– Думаю, я придумаю что-нибудь получше, сэр.

Он улыбается и наклоняет голову так, что его улыбка – золотой зуб и все остальное – виднеется из-под края шляпы – отлично поставленный жест. И отличное дополнение – трепещущие на морском ветру волосы, скользящие по его бороде.

– Уверен, что так и будет, мисс Уотерс, – говорит он и, пожелав мне спокойной ночи, отправляется на переднюю палубу.

Он насвистывает на ходу, что очень хорошо, потому что я не выношу мужчин, которые свистят, неважно, улыбаются они или смеются.

Некоторое время я стою там под луной и многочисленными звездами, меня успокаивает мягкое покачивание корабля и волн с их обнаженными спинами, они то ловят ночное сияние, то отпускают его, потом снова вспучиваются, вздымаясь и пенясь, и кажется, что они веселятся в этом лунном сумраке, развлекают сами себя, добродушно подшучивая над нашим крошечным суденышком.

Наконец я поворачиваюсь, чтобы спуститься вниз, и замечаю смутную фигуру на носу; темную фигуру, человека в черном, в длинном, как у священника, плаще и шляпе с высокой тульей. Он поворачивает голову. Улыбается мне через плечо. Ветер развевает его длинный черный плащ, и тот же самый ветер развевает мои волосы, кажется, ветер всех морей. И тогда я распускаю свои волосы, распускаю их для него. И вдруг я понимаю, что я уже не смотрю на человека в черном, а смотрю сама на себя, на ангела смерти, на ее зажатый в кулаке белый чепец, на волосы, распустившиеся, будто роза, под ветром всех морей.