Текст книги "Ведьмы графства Эссекс"

Автор книги: А. Блэйкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Разве что… – он сглатывает, его глаза увлажняются.

– Разве что, хотите вы сказать, – подхватывает деликатно Хопкинс, – у господина Бриггса. Господь, упокой его душу.

Тейлор медленно кивает. В его глазах блестят слезы.

– За свои годы я слышал много проповедей, джентльмены, – он вздыхает. – Кучу священников с их разговорами о грешниках, вечно горящих в аду. Но я никогда – я никогда не понимал… – он шмыгает носом, вытирает его рукавом, прочищает горло. – Она была хорошей старушкой.

Пастор потерял лошадь, а лавочник ослицу, но йомен Ричард Эдвардс не собирается уступать ни в чем, претендует на настоящую бойню. Поглаживая тонкие усики, он рассказывает, как однажды, в солнечный воскресный день, он погнал свое стадо пастись на Уормвудский холм, неподалеку от лачуги старой матушки Кларк. Вдруг белая телка будто охромела – оступилась и упала, глаза ее закатились, и она тут же окочурилась. В следующую среду, в том же самом месте, в тот же самый час, черная также встретила свой конец. И еще одна, и еще – как будто каждую поражала невидимая молния. Он вскрыл этих коров – заставил работников проверить каждый дюйм еще дымящихся внутренностей, – но ни язвы, ни следов яда, которые могли бы стать причиной столь внезапной кончины, обнаружить не удалось. Он так и не смог объяснить эту загадочную – и дорогостоящую – напасть, по крайней мере до сего момента. Он благочестивый и праведный человек, отец четырех здоровых сыновей. Бог щедро осыпал его всяческими милостями. Так с чего бы ему теперь отворачиваться и насылать проклятия? Он чувствует, что кто-то вмешивается в его дела, и, как человека с определенным положением в обществе, его крайне беспокоит чувство, что кто-то вмешивается в его дела.

Господин Идс, возможно, сомневается в том, что показания Ричарда Эдвардса следует принимать во внимание.

– Его послушать, – шепчет он на ухо Стерну, – так можно подумать, что старая матушка Кларк караулит у окна с мушкетом.

Для большинства жителей Мэннингтри потеря здорового бычка или дойной коровы – огромная беда. Потеря ребенка, особенно девочки, – меньшее несчастье. Конечно, будут плакать, будут и поститься. Но об этом не скажут открыто, потому что такое случается постоянно и потому что так угодно Господу. В целом городе вряд ли найдется дом, в котором не было бы маленькой неосвященной могилки, приютившейся под ежевичным кустом, имени или пары-тройки имен, накорябанных на внутренней стороне обложки семейного молитвенника. Но наше время отличается тем, что в Мэннингтри практически не рождается здоровых младенцев, и совсем мало детей доживает до отлучения от груди. Полагаю, Хопкинс, Стерн и Идс навещают повитух и кормилиц, выслушивая истории о загадочных лихорадках и скрюченных ручках и ножках. Как будто Ангел Смерти незваным гостем прошелся по городу ночью, как в далекие времена в Египте. Или про существо, родившееся с тремя болтающимися мертвыми ногами на каждом бедре. Один большеглазый мальчуган просто умер в своей колыбели. Малыш, споткнувшись у ручья, упал и утонул. Нет сомнений, они насмотрелись на рыдающих женщин. Интересно, они считали такое поведение неподобающим? Интересно, предлагал ли им Хопкинс, всегда такой уравновешенный и любезный, помолиться вместе – может, он взял их руки в свои, опустился на колени и прочитал «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне, ибо таковых есть Царство небесное», или «в доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: „Я иду приготовить место вам“»?

А после молитвы не спрашивал ли он у подавленной женщины, где умер ее малыш, и знает ли она, кто живет поблизости, и кто нянчился с малышом, и кто его гладил и называл прелестным ребенком, трепал за щечку? И какие ответы он получил – Уэст, Мун, Годвин, Кларк, Лич?

15. Прелюбодеяние

Я одна дома, когда раздается стук в дверь. Этот стук означает «пришли проблемы», потому что уже почти полночь, а если бы это мать вернулась домой из кабака, она бы не стала тихонько стучать, а просто проорала бы в окно, чтобы я открыла дверь, да поскорее. Поэтому я беру железную кочергу и чуть приоткрываю дверь. Там, у порога, стоит запыхавшийся господин Джон Идс, его воротник высоко поднят, закрывая лицо, а на полях шляпы блестят капли дождя. Его взгляд перемещается с моей головы – я краснею, вспоминая, что она непокрыта, – на кочергу в моей руке.

– Я пришел один, – выдыхает он. – Не бойтесь, мисс Уэст.

«Да, – думаю я, – но зачем вы пришли?» Мы не виделись около двух недель. На самом деле я держалась подальше, потому что где Идс, там и Хопкинс. Я открываю дверь немного шире и выглядываю наружу.

Влажный воздух на редкость прозрачен – луна выглядывает у тучи из-за плеча. В одном направлении – устье реки и далекие крыши спящего города, из-за дождика создается впечатление, будто они покрыты бархатом. В другом – открытая местность, широкие, влажные, еще не засеянные поля, где нетопыри устраивают свои ночные игры. Все верно, он пришел один. Я снова перевожу взгляд на него. Надо сказать, я достаточно осмотрительна; я и прежде задавалась вопросом: мое влечение к господину Идсу – моя неумолимая вера в его неотразимую красоту – это все настоящее или всего лишь результат крайне скудного опыта, и мое праздное воображение тянется за самым доступным яблоком и натирает его до блеска. Но вот он стоит здесь – рука на ремне, грудь вздымается, пока он пытается перевести дыхание, голубые глаза устремлены на меня, – и я чувствую, что мое священное почитание Идса полностью оправданно. И еще я чувствую слабое покручивающее ощущение между ног. Я еще ничего не сказала. Что делать? Что я делаю? Поспешно я хватаю чепец и шаль с лавки и устраиваюсь под ними как можно лучше.

– Бельдэм в «Красном льве», – сообщаю я и прислоняю кочергу к дверному косяку.

– Я пришел увидеть вас, – отвечает Идс, совершенно не уловив, что я имела в виду, Господи, благослови его. Но, когда я выхожу под моросящий дождь, я вижу, что он бледен и встревожен. И я понимаю – что-то случилось. Что-то необычное. Он выглядит как человек, который изменил сам себе.

– Вы приехали из Торна? – спрашиваю я. – Хопкинс?

Он многозначительно кивает.

Ну что ж. У нас мало времени. Я прошу его подождать и, захлопнув дверь, нахожу пальто и свечу, затем снова выхожу, прикрывая тусклый огонек дрожащей рукой.

– Он знает, что вы здесь? – спрашиваю я, засовывая ноги в паттены. Кидаю еще один взгляд на поблескивающий в отдалении Стоур, на мешанину крыш и дымоходов, нагроможденных у самого устья.

– Нет, – говорит он. – Но скоро меня хватятся. Он отправил меня за пастором…

– Идемте.

Я беру его за руку и веду через задний двор, а затем вверх по узкой тропинке, стук моих башмаков приглушается, когда мы выходим с утоптанного двора на мягкую лесную почву. Я почти не соображаю, что делаю. Я действую инстинктивно, будто кошка, которая прячется под кроватью, если ее позовет кто-то чужой. В доме я чувствую себя плохо, скованно, мне нужно уйти куда-нибудь, где я смогу думать. Мне нужно уйти куда-нибудь, где может что-то случиться, если я пойму, что хочу этого. Здесь деревья. Они смыкаются над нашими головами, приветствуя нас музыкальной серебристой капелью, когда мы задеваем нижние ветви. В конце концов мы выходим на поляну, и я останавливаюсь, а господин Идс останавливается в примерно в ярде от меня. Он наконец оправился от своего забега, в крошечном свете свечи его еле видно.

И что же дальше? Господин Идс первым нарушает молчание, он говорит быстро и мрачно:

– Господин Стерн добился ордера на арест матушки Кларк. И он собирает улики против вашей матери и Маргарет Мун и…

– Джудит?

– Джудит Мун в Торне. Судя по всему, ее околдовали.

Я непонимающе смотрю на него, чувствуя, как холодные капли дождя стекают мне за шиворот. Он принимается рассказывать. Оказывается, этим вечером Хопкинс, Стерн и он сам собрались у камина в «Торне», чтобы разобрать показания, накопившиеся за день, как вдруг раздался робкий стук в дверь. Это была Джудит Мун, или, как ее называет Стерн, «эта рыженькая с паршивым ртом». В дверях она заявила ошеломленному Хопкинсу: «Я пришла рассказать тебе о грехах моей матери, Маргарет Мун, коих много, и все они весьма тяжкие».

Джудит отвели в гостиную, где Идс как раз массировал свою покрытую чернильными пятнами руку. Хопкинс предложил ей присесть у очага, и Идс заметил, что она с большой тревогой теребит свой рукав (потому что она не думает наперед и обнаружила, что теперь придется импровизировать, думаю я с горечью). Мужчины расположились напротив, в другом конце комнаты. Хопкинс предложил Идсу взять новый лист, и Джудит принялась рассказывать.

Она сообщила им, что несколько месяцев назад мать велела ей принести дров со двора, но у нее как раз шла женская кровь и она мучилась от страшной боли (господин Идс краснеет, пересказывая ее показания) и сказала, что не пойдет.

– И тогда мать пригрозила, – утверждала Джудит, – что лучше бы мне принести дрова, а не то… а не то меня постигнет что-то ужасное.

Хопкинс спросил, говорила ли Маргарет Мун что-то более определенное о природе этого ужасного зла? Джудит ответила, что нет. Но следующей ночью, когда она лежала в своей кровати, она почувствовала, как что-то копошится у нее в ногах. Нащупав свечу, она обыскала всю кровать – но там ничего не было. Хопкинс заморгал. Господин Идс явно увидел, что тот разочарован (он, наверное, предвкушал, как будут полыхать багрянцем адские узоры, а получил всего лишь отсыревшую петарду). Но Джудит утверждала, что это еще не все. Маргарет Мун сквернословит и вообще нередко безо всякого стыда говорит такое, что Джудит из скромности не решилась бы повторить. Маргарет просит Дьявола забрать того-то или преследовать его или ее. И у нее есть бес! Услышав эти слова, Хопкинс вскочил. Идс дважды подчеркивает это слово: БЕС. Может ли Джудит описать этого беса?

Он маленький и серый и «очень похож на мышь», сказала она. Но это не мышь? Девочка пожала плечами.

– У этого беса есть кличка? – задал он следующий вопрос.

– Джек, – ответила она.

А что насчет шабаша? Хопкинс продолжал задавать всевозможные вопросы, надеясь обнаружить связь между вдовой Мун, матушкой Кларк и Бельдэм Уэст – предположительными сообщницами в преступном сговоре с Дьяволом. Знает ли Джудит, эти три женщины когда-нибудь встречались в неподходящее время суток, возможно, на лугу или в лесу? Джудит беспомощно отвечала, что не может наверняка припомнить, чтобы слышала о чем-то таком.

В этом месте своего рассказа господин Идс в явном смущении понижает голос и не поднимает взгляда от своих ботинок. Я буквально на шаг придвигаюсь к нему, чтобы услышать, что затем Хопкинс расспрашивал Джудит, есть ли у ее матери, возможно в укромных частях ее тела, какие-нибудь ведьминские метки или сосцы. Джудит скорчила гримасу и ответила – щеки Идса полыхают, когда он пересказывает мне это:

– Я не видела ее укромных частей, сэр, с тех пор, как через них появилась на свет. Но если бы вы захотели взглянуть сами…

И тут она принялась хохотать, и все они заметили в ее глазах странный лукавый блеск. Закинув голову назад и выдвинув бедра вперед, она начала задирать юбки, обнажая голые икры, и при этом все время хохотала. Господин Идс отвел глаза от этого странного, похабного зрелища. Хопкинс, однако, решился урезонить ее и протянул руку, чтобы схватить дрожащую девушку за плечо, но в тот самый момент она с ужасным воплем отбросила стул, упала поперек каминного коврика на спину и порвала шнуровку от корсета и чепец.

Мистер Хопкинс закричал, что она одержима, и удерживал ее за плечи, в то время как Стерн пытался взять под контроль ноги, молотящие по полу.

– Как только мы подбираемся к истине, Дьявол закрывает ей рот! – воскликнул Хопкинс.

Идса немедленно отправили за пастором.

Идс вскочил на ноги и спросил, должен ли он также привести доктора Крока, но Хопкинс настоял, что здесь нет необходимости лечить тело, но, однако, попросил его поспешить и привести еще какую-нибудь благочестивую женщину, например, почтенную госпожу Бриггс или Мэри Парсли, чтобы поискать на теле девочки ведьмины метки. Пока он инструктировал Идса, Джудит выла и извивалась на полу между ними с искаженным лицом.

– Господи! Избавь меня! – визжала она. – Избави меня от зла! У меня полный рот его… весь рот его… – И она начала задыхаться и непристойно булькать.

Дьявол был там, рядом с ними, и Хопкинс не мог бы выглядеть более довольным тем, что наконец-то выманил Его самого с воздушных баррикад.

Господин Идс описывает, что, когда он смотрел на Хопкинса, опускающегося на трясущуюся девицу, на бисеринки пота, выступающие у него на лбу, его внезапно охватил безотчетный ужас. Хопкинс был прав. В комнате было что-то, невыразимое и незыблемое, полное злобы, тьма, притулившаяся где-то наверху, с длинным раздвоенным языком. В какой-то момент Хопкинс встал и пристально оглядел кабинет, будто гончая, почуявшая кролика.

– Я знаю, вы здесь, – сказал он, будто обращаясь к воздуху. – Я знаю, вы здесь, – повторил он уже громче, чтобы заглушить жалобный скулеж Джудит, – и я сброшу вас обратно в бездну. Ибо выше звезд Божьих вознесет Он престол свой и станет подобен Всевышнему.

Затем он упал на колени возле Джудит, схватил ее за плечи и начал трясти, словно вышибая из нее дух о каменный пол.

– Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней! Изыди, лжепророк! Изыди! – орал он, а Джудит корчилась в судорогах, как будто через ее тело проходил электрический заряд. И тогда господин Идс убежал, и в ушах его звенели адские стенания Джудит, а в глазах стояли фиолетовые отблески огня. Он бежал – не на юг, не в приход, куда отправил его Хопкинс, а в Мэннингтри. Он миновал ныне опустевший дом Бриггсов, их сад, заросший сорняками, и коттедж Парсли у воды, и тропинку, огибающую Уормвудский холм. Он бежал сюда. Он бежал ко мне.

Он рассказывает все это, а сам вздрагивает от каждого лесного шороха; у него затравленный вид, он ищет мой взгляд сквозь дрожащее пламя свечи. Закончив рассказ, он делает глубокий вдох, протяжный выдох и принимает решительный вид, как будто готовится выдержать удар. Но я смеюсь. И не могу остановиться. Я смеюсь громко, от души и со всей силы топаю, вгоняя башмак в грязную землю. Конечно. Вот что я должна была сделать. Вот как мне надо было защититься. Умная Джудит почуяла, откуда ветер дует. Интересно – я могу сделать то же самое или уже слишком поздно? Явиться к Хопкинсу и сдаться на его милость, этакой дурочкой, попавшей в когти Дьявола? Господин Идс в замешательстве смотрит на меня.

– Не переживайте, – напрасно пытается успокоить он меня, – Джудит… она в порядке.

– О, еще бы.

Его нижняя губа дрожит. Я понимаю, что у него было представление, как все должно произойти. Он надеялся, что я сочту его героем за то, что он порвал с Хопкинсом. Он надеялся, что я буду благодарна ему за то, что он пришел предупредить меня. А я не выказываю ничего такого, и он остался один посреди бесплодного сада своих ожиданий.

– Ребекка… – безнадежно бормочет он.

– Она притворяется, вы это понимаете? Она притворяется, чтобы спасти себя и подставить мать.

– Я… – господин Идс щурит глаза и приглаживает кончик влажных усов. – У меня была такая мысль. Но я не хотел ставить под сомнение слова вашей подруги.

Я издаю еще один нервный смешок.

– О, я прекрасно знаю, что она – лгунья. И актриса. Я просто чувствую себя дурой, что сама не додумалась до этого.

Я принимаюсь ходить по поляне взад и вперед, прижав руку ко лбу. Свеча шипит у моего опущенного лица.

– Может быть, – рискует Идс, – может быть, вам лучше уехать. По крайней мере на время. Пока не утихнет их пыл. Есть торговцы, они отправляются в Колчестер, вы могли бы…

– Колчестер? – перебиваю я. – Я не думаю, что десять с небольшим миль остановят господина Хопкинса. В конце концов, он расправил ангельские крылья за спиной. Когда они придут?

Идс объясняет, что завтра утром они явятся с ордером, полученным от лорда-наместника, к матушке Кларк. Они задержат ее и обыщут ее домик на Уормвудском холме.

Я беру себя в руки. Останавливаюсь.

– Почему вы мне помогаете? – спрашиваю я его. Хотя, мне кажется, я достаточно хорошо понимаю теперь, зачем он здесь, я принимаю решение, что не позволю ему и дальше молчать по этому поводу. Пусть скажет это вслух.

Он облизывает губы.

– Потому что, если и есть какие-то соглашения с темными силами, я уверен, вы не замешаны в них. Или – втянуты против вашей воли, случайно, возможно, вашей матерью, – пылко говорит он. А затем подходит ко мне и берет меня за руку, наши лица оказываются совсем рядом, и тут дождь заливает свечу, она гаснет, и его глаза теряются в тени, которую под светом луны отбрасывают поля его шляпы.

– Я благочестивый человек, Ребекка, – говорит он осипшим голосом, продолжая крепко сжимать мою руку.

Не замешана, так он считает, в каких-либо соглашениях с темными силами. Я не могу сдержаться и снова смеюсь. Злым смехом, как в бреду. Он обнимает меня за талию, и я чувствую, как мои ноги перестают держать меня. И тогда, внезапно, на меня накатывает гнев, я чувствую себя зверем, загнанным в угол, и думаю: «Как он посмел, как он посмел».

– Я? – слышу я свой вопрос. – Не замешана, говорите? Но я так не чувствую, сэр. Я читаю катехизис и пою псалмы, и я ничего не чувствую, никакой благодати. Будто у меня камень вместо сердца. Вдруг на самом деле это и есть Дьявол? Не ваш лев, не француз в цилиндре – а эта бесчувственность. Так что вы чувствуете, Джон? Вы, как благочестивый человек?

Я дрожу в его руках и близка к тому, чтобы разрыдаться, но в этот момент он решает поцеловать меня, у него мокрая и холодная борода, но мою кожу словно обдает жаром, и, когда мы отрываемся друг от друга, мы оба дрожим. Я не могу его видеть, но я его чувствую: биение его сердца передается через дублет, сквозь гладкую холодную стеклянную стену дождя и проникает через мою тонкую ночную рубашку.

Свечной огарок выскальзывает из моей ладони, когда я протягиваю руку к полоске кожи на его шее – теплой и трепетной, пахнущей душистым мылом, – туда, где я чувствую биение пульса. Как странно ощущать всем телом подобную близость другого настоящего живого организма, гул его крови. Я сглатываю. Говорю ему, что мне хочется, чтобы кто-то рассказал мне, каково это – чувствовать, что мне необходимо почувствовать, что чувствуют возлюбленные, возлюбленные Господом.

И, конечно, затем мы падаем на лесной ковер. Паттен соскальзывает с ноги, когда господин Идс двигается сверху, неуклюже расстегивая ремень, костяшки пальцев ударяются о землю возле моих бедер, и вот – вот оно внутри, любопытное ощущение, поначалу жгучее, но в некоторой степени достаточно приятное; своего рода сладчайшая боль. Я закрываю глаза, чтобы как можно лучше запомнить это ощущение. Жар в глубине живота, все-вы-собранные вместе и перевязанные алым бантом. Он двигается вперед-назад, дыша мне в шею.

«Меня лишают невинности, – думаю я, чтобы осознать реальность. – Я больше не девственница. Я грешу. Я грешу, весьма решительно. Я прелюбодействую с господином Джоном Идсом, клерком». Деревья над нами сомкнули кроны, и я понимаю, что любуюсь получившимся изящным узором. Холодная грязь просачивается между пальцами ног. Толчок, еще толчок. Интересно, делал ли он это раньше. Я хочу спросить у него, делал ли он это раньше, в другом лесу, под покровом другой ненастной ночи? Ранит ли меня ответ «да»? Вероятно. Нужно ли практиковаться совершать такие движения? Являются ли они свидетельством опыта? Я не могу ответить. Как и где мужчины вообще учатся этим вещам? Или это врожденное знание? Я изо всех сил стараюсь вернуться в настоящий момент, чтобы насладиться мощью и весом мужчины; он подталкивает меня к границам моего страха, он наполняет меня. Я хочу свободно отдаться восхитительности греха. В конце концов, грешить беззаботно – единственная привилегия проклятых. В голове возникает образ младенца, падающего в колодец, – на дне колодца он просто растворяется, как комок сахара, – и образ стройного тела, раскачивающегося на пышной ели в Новой Англии. Я не права. Вы сами видите, что я не права. Дьявол склонился надо мной. Я рождена, чтобы идти этим путем, это передается по наследству, получите свое удовольствие, сэр, и сотрите меня в ничто. Стоп.

Я пытаюсь занять свой ум мыслями о господине Джоне Идсе, и только о господине Идсе: вот Джон Идс смеется, свежий речной ветер развевает пряди его волос, Джон Идс, счастливый и добрососедский, встав на колени, помогает госпоже Райт с огородом. Розовая шея Джона Идса, сгоревшая на солнце. Джон Идс в своем кресле, купающийся в мягком лунном свете, читающий «Путь простого человека в Рай». Но это не помогает. Он стонет и дергается резкими толчками – один раз, второй, и еще, а затем, я полагаю, изнемогает, отодвигается и замирает. Я замечаю, что мои груди обнажены – его жесткая влажная щека пристроилась между ними. Впервые за все время я ощущаю грязь, прилипшую к задней поверхности бедер, мокрую ночную рубашку под нами. Я пытаюсь очистить разум от всего, кроме непосредственных ощущений его присутствия, но вместо этого чувствую, как холодная капля дождя пробирается по изгибу шеи ко впадинке у ее основания. Это бесполезно. Протянув руку, я дотрагиваюсь сквозь влажные волосы до кончика его уха.

– Джон, – говорю я, хотя совершенно не понимаю зачем, – я люблю тебя.

Он отшатывается от моего прикосновения, будто человек, только что очнувшийся от кошмара. Я не вижу его лица в темноте – только очертания неподвижной фигуры и облачко пара от его дыхания. Я смотрю на невидимого его, а он – на невидимую меня. Затем что-то шумит в кронах, и он поспешно вскакивает на ноги, рука снова на ремне. Не говоря ни слова, он накидывает плащ на плечи и устремляется в сторону города, с такой поспешностью, что забывает шляпу. Я поворачиваю голову взглянуть на нее, лунный отблеск обозначает тулью. Я верчу шляпу в руках. Подношу к лицу и вдыхаю запах его волос, смешанный с запахом потертой кожи. На мгновение я, чтобы просто проверить, прижимаю ее к сердцу – затем думаю «нет» и швыряю ее в темноту. И вот я лежу в грязи одна, раскинув руки, необъяснимо умиротворенная; облака редеют, и показывается луна, будто серебряное блюдо на небесном куполе. Небеса безмятежны, усеяны мерцающими звездами – как мне хотелось бы. Мне кажется, что я почти готова опуститься в грязь и почувствовать, как она смыкается над моим лицом – нежной удушливой тьмой. Что сделано, то сделано. И у меня нет энергии, чтобы придать произошедшему какое-то значение. Я встаю и сдираю порванные чулки с ног, покрытых гусиной кожей, и с удивлением понимаю, что плачу – горячая слеза капает на мое голое колено. Стоп. Я обнимаю дерево.

– Слышите меня? – громко говорю я тьме и мрачным деревьям, но никто не отвечает. – Говорят, что если позвать Дьявола, он приходит. Что ж, в хорошенькое дельце вы меня втянули, сэр. Надеюсь, это вас забавляет. Нищая, ведьма, а теперь еще и шлюха.

Ветерок шелестит в ветвях, словно кто-то легонько смеется в ответ.

* * *

Мистер Хопкинс слишком возбужден после встречи с Князем Ада, а потому никак не может уснуть. Он мечется и ворочается на своей большой перине; тяжелые шторы колышутся и покачиваются – ему мерещатся призраки. Также его немного беспокоит местонахождение господина Идса. Клерк так и не вернулся в Торн – похоже, в последнее время опасность подстерегает благочестивого человека на каждом шагу. Он впадает в полубессознательное состояние и спустя пару часов обнаруживает себя – нервы натянуты до предела – на Саус-стрит, омываемой холодными утренними лучами.

Зарождающийся солнечный свет гонит туман прочь от залива, а Хопкинс направляется в Мэннингтри, не имея ни малейшего представления, куда он идет и зачем. Провидение и интуиция ведут его вверх по холму, к Лоуфорду. Встретив на своем пути домик Уэстов, он узнает его по описанию: убогая низкая постройка из выбеленного солнцем камня, покосившаяся крыша, утесник, пробивающийся сквозь фундамент, куст шиповника, заслоняющий окно. Хопкинс стоит на противоположной стороне дороги, отступив за старый заброшенный соседский сарай. Он полагает, что именно здесь жила та самая свинья, о которой Джон Идс рассказывал ему несколько месяцев назад. Свинья. Которую зарезала через плетень Бельдэм Уэст. Он наблюдает за домиком, представляя спящую Ребекку Уэст. Поначалу в обычной манере – она спит под одеялом, дыхание ровное и спокойное. Затем она загадочным образом, подобно летучей мыши, висит на балках. И наконец он представляет, как она спит, уткнувшись в подмышку самого Дьявола, ее милое личико в оспинках зарылось в грубую черную шерсть, а руки обвивают его шею. Хопкинс выжидает, но из дымохода так и не появляется дымок. Маленькие окна остаются закрытыми. Уверившись, что его не заметят, Хопкинс переходит через грязную дорогу и, минуя двор Уэстов, огибает дом.

Петушиный крик пронзает утреннюю тишину, и он прижимается спиной к стене – но все вокруг остается неподвижно, за исключением навозных мух, которые взлетают из кучи куриного дерьма, когда на них ложится его длинная тень. И тут он замечает следы – две цепочки следов, ведущие к лесной тропинке, начинающейся там, где заканчивается двор. Естественно, он идет по следу. Тот неминуемо приводит его на поляну.

Первое, что он находит, – почти догоревший огарок свечи, торчащий из раскисшей грязи подобно выпавшему зубу. Он поднимает его, внимательно осматривает и кладет в карман. Затем замечает комковатый коричневый предмет, который сперва принимает за тело какого-то животного. Приблизившись, он видит, что это никакое не животное, а шляпа. Он поднимает ее и счищает грязь уголком своего плаща. По квадратной латунной пряжке на ленте он сразу определяет, что эта шляпа принадлежит господину Джону Идсу.

Он чувствует, чувствует, как все внутри сжимается в тугой узел. Он вертит шляпу в руках. Без всякого сомнения, это та самая шляпа, которая была на господине Идсе вчерашним вечером. Хопкинс обследует мягкую лесную почву, вдыхая запах влажной земли, и его взгляд цепляется за что-то, белеющее у основания старого платана, там, где солнце сквозь туман падает на толстые корни. Не что-то – нечто. Пара мокрых чулок. Он разворачивает один из них, полупрозрачный, хрустящий от засохшей грязи, похожий на остатки кожи, сброшенные гадюкой. Они могли бы быть чьи угодно, но они не чьи угодно. Они принадлежат Ребекке Уэст. Он заталкивает шляпу и чулки под плащ. И уходит. Чулки. Он достаточно ясно может представить себе, что произошло там, под деревьями. Вот она, в высшей степени отвратительная, химероподобная, постепенно проявляется перед его мысленным взором – извивающаяся тварь, наполовину Идс, наполовину Уэст, – пока он бредет назад, через пробуждающийся город, пропуская мимо ушей все «добрые утра», которыми его приветствуют. Он возвращается в Торн, где наверху в гостевой комнате томится околдованная Джудит Мун.

Оказавшись в своей комнате, он снова забирается в постель и плотно задергивает безвкусные занавески. Ему снятся стройные лодыжки и белые шеи. Девушка, сбрасывающая кожу, подобно змее. Это возбуждает. От этого становится нехорошо. О, эти нежные соблазнительно-желанные…