Текст книги "Горячий пепел. Документальная повесть. Репортажи и очерки"

Автор книги: Завязочка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц)

«Манхэттенский проект»

13 августа 1942 года администрация США приняла решение объединить все работы по созданию атомного оружия, образовав для этого секретную организацию под кодовым названием «Манхэттенский проект». Месяц спустя его начальником был назначен полковник инженерных войск Лесли Гровс.

Выпускник военной академии Вестпойнт, он занимался возведением казарм и складов на американских базах в Центральной Америке и на Гавайских островах. Единственной примечательной строкой в его послужном списке было строительство здания Пентагона, завершенное им вдвое быстрее намеченных сроков.

Хотя Гровс был весьма далек от ядерной физики, он с самого начала уяснил, что труднее всего будет не сконструировать саму бомбу, а наладить производство взрывчатки для нее. Именно на это ушла львиная доля отпущенных на проект средств.

Два миллиарда долларов были в ту пору огромнейшей суммой, которая позволяла вести дело с размахом. В осуществлении "Манхэттенского проекта" участвовало больше людей, чем было в рядах экспедиционного корпуса Эйзенхауэра во время высадки в Северной Франции. Когда ученые оказались перед трудным выбором: то ли сосредоточить силы на разделении изотопов урана, то ли строить реакторы, чтобы накапливать в них плутоний, – Пентагон разрешил их сомнения весьма просто. Решено было делать сразу и то и другое. Благодаря щедрому финансированию, а также умению американцев быстро подводить под научные открытия индустриальную основу в Ок-Ридже и Хэнфорде выросли крупные промышленные комплексы по производству расщепляющихся материалов.

В бесплодной пустыне на южном берегу реки Колумбия (штат Вашингтон) вырос засекреченный город Хэнфорд с шестьюдесятью тысячами жителей. Энрико Ферми руководил там проектированием и монтажом трех урановых реакторов с графитовыми замедлителями (их тогда называли урановыми котлами), чтобы накапливать в них плутоний. Подряд на строительство этих мощностей Гровс передал концерну "Дюпон" – одному из зачинателей производства пороха в Северной Америке.

Другой секретный город – Ок-Ридж с восемьюдесятью тысячами жителей раскинулся на берегах реки Теннесси в одноименном штате. Концерн "Юнион карбайд", издавна поставлявший Пентагону взрывчатые вещества и ядовитые газы, построил там завод по разделению изотопов урана. На этот сложный и дорогостоящий процесс пришлась примерно половина затрат, связанных с "Манхэттенским проектом".

Как уже говорилось, на 140 атомов урана-238 приходится лишь один атом урана-235. Чтобы повысить содержание легкого изотопа, в Ок-Ридже применяли метод газовой диффузии, то есть многократной перегонки сквозь пористый фильтр. Однако единственное подходящее для этого соединение шестифтористый уран – весьма активно и ядовито. Поэтому для газодиффузионной установки требовались очень устойчивые к коррозии, а также абсолютно герметичные трубы и насосы. Но еще более трудной технической задачей оказалось создание пористых перегородок. Именно эту технологию считали главным секретом "Манхэттенского проекта". Помимо накопления расщепляющихся материалов, перед создателями атомной бомбы стояла задача: разработать конструкцию, которая обеспечивала бы мгновенное образование "критичес-кой массы" урана-235, способной вызвать цепную реакцию. Этим занималась большая группа ученых во главе с Робертом Оппенгеймером.

Гровс И Оппенгеймер

Начальник «Манхэттенского проекта» Лесли Гровс и научный руководитель проекта Роберт Оппенгеймер были полной противоположностью друг другу и по внешнему облику и по духовному складу.

Несмотря на свою тучную фигуру, Гровс всегда выглядел подтянутым и ухоженным, начиная от аккуратно подстриженных усиков и кончая начищенными ботинками. Это был типичный пентагоновец, недалекий, но напористый и педантичный, привыкший мыслить и действовать по уставу.

Гровс предвидел, что руководить учеными будет труднее, чем командовать солдатами. И когда в связи с новым назначением его пообещали произвести в генералы, он тут же сказал, что целесообразнее сначала присвоить ему это звание, а потом уже представлять его участникам проекта.

– Важно, чтобы люди, с которыми мне предстоит работать, с самого начала видели во мне генерала, а не повышенного в чине полковника, говорил он. – Как ни странно, длинноволосые интеллигенты придают званиям еще большую важность, чем кадровые военные…

Оппенгеймера отличала не по годам сутулая, тщедушная фигура. Хотя он носил костюмы, пошитые у лучших портных, они всегда сидели на нем мешковато, словно с чужого плеча. Отличаясь утонченными манерами и острым, ироничным умом, Оппенгеймер умел завладеть вниманием окружающих.

Сын состоятельных родителей немецкого происхождения, Оппенгеймер блестяще окончил Гарвард, а потом продолжал образование в Кембриджском университете в Англии и в Геттин-генском университете в Германии. Помимо физики, он увлекался средневековой французской поэзией и древнеиндийской философией.

После возвращения в США Роберт Оппенгеймер, как и его коллега Эрнест Лоуренс, читал лекции в Калифорнийском университете в Беркли, где их считали кумирами молодежи и блестящими холостяками.

Уже с конца 1941 года Оппенгеймер не раз привлекался к консультациям о военном применении атомной энергии. Он посвятил много времени определению критической массы урана-235, а также вместе с Лоуренсом занимался опытами по электромагнитному разделению изотопов урана. Поэтому, когда американские работы над атомной бомбой стали приобретать широкие масштабы, Оппенгеймера пригласили возглавить этот многонациональный научный коллектив.

Теоретические исследования и разработки, связанные с "Манхэттенским проектом", велись в Гарварде, Принстоне, Беркли, а также в Мичиганском университете в Чикаго. В частности, именно там, в Чикаго, обосновался на жительство Энрико Ферми. Он не вылезал из Мичиганского университета, где он, однако, работал не на физическом факультете, а в металлургической лаборатории, которую ученые сокращенно называли "Метлаб". Проводившиеся там исследования были засекречены. Но жена физика знала по крайней мере один секрет: в "Метлабе" не было металлургов. Лишь несколько лет спустя она поняла, с чем коллеги восторженно поздравляли ее мужа в ненастный декабрьский день.

До сих пор под западными трибунами университетского стадиона в Чикаго, где когда-то помещался крытый теннисный корт, висит мемориальная доска с надписью: "2 декабря 1942 года человек впервые осуществил здесь самоподдерживающуюся цепную реакцию, чем положил начало освоению ядерной энергии".

По мере того как "Манхэттенский проект" набирал темпы, Оппенгеймер все чаще задумывался о необходимости объединить усилия различных групп ученых и сосредоточить их в одном месте. Гровс поначалу отнесся к этой идее настороженно. Он предпочитал, чтобы каждый участник проекта знал лишь порученное ему дело и оставался в полном неведении обо всем остальном.

Оппенгеймер не возражал против того, чтобы главные промышленные объекты вроде заводов в Ок-Ридже и Хэнфорде проектировались, строились и эксплуатировались совершенно независимо и даже в секрете друг от друга. Но вместе с тем он считал важным условием успеха свободное общение ученых, возможность сообща преодолевать возникающие трудности.

В конце концов Гровс согласился создать объединенный научный центр, полагая, что это поможет держать ведущих участников проекта под неусыпным надзором. Возник вопрос о местоположении такого центра. Поначалу хотели разместить его в Ок-Ридже. Но этот город находился в опасной близости от Атлантики. А курсировавшие там германские подводные лодки нередко высаживали на побережье шпионов и диверсантов. Однажды двух нацистских агентов задержали неподалеку от Ок-Риджа. Они, правда, не имели ни малейшего представления о заводе по обогащению урана, а пытались установить связь с американцами немецкого происхождения в штате Теннесси.

Другой участок был предложен в Калифорнии. Но, ознакомившись с ним, Гровс счел его неподходящим из-за соседства с крупными городами. Нельзя было исключать возможности непредвиденного атомного взрыва и радиоактивного заражения окружающей территории. Поэтому Гровс охотно принял предложение Оппенгеймера разместить научный центр в засушливом и малонаселенном штате Нью-Мексико. Для этого был избран уединенный поселок Лос-Аламос. Кстати, туда Оппенгеймер в юности ездил лечить свои легкие.

В ноябре 1942 года к сельской школе в Лос-Аламосе проявили интерес неожиданные посетители. Сутулый, щурящийся интеллигент выступал в роли проводника. А спутником его был человек с властным голосом и военной выправкой. Это были Оппенгеймер и Гровс.

Здание школы тут же было решено конфисковать.

И вот весной 1943 года в сонный городок Санта-Фе, который когда-то был резиденцией испанских наместников в Мексике, стали съезжаться ученые. Оттуда их с соблюдением мер строжайшей секретности переправляли в Лос-Аламос по условному адресу: "Армии США, почтовый ящик 1663".

При первом посещении Лос-Аламоса Гровс поинтересовался, сколько жилых домов потребуется для научного центра. Оппенгеймер ответил, что предполагает собрать около тридцати ученых, то есть вместе с членами семей примерно сто человек. Генерал тут же увеличил эту цифру в десять раз, но, как потом оказалось, тоже ошибся. К концу войны Лос-Аламос насчитывал шесть тысяч жителей.

Два с половиной года этот населенный пункт не имел официального статуса, не значился на картах, а его жители не числились в списках избирателей.

Вся корреспонденция сотрудников научного центра подвергалась цензуре, их телефонные разговоры прослушивались. Водительские права выдавались на вымышленный адрес, а известные ученые значились в них под псевдонимами. Нильс Бор, например, фигурировал как Николас Бекер, а Энрико Ферми – как Генри Фармер.

Работали здесь и другие видные европейские физики: Ганс Бете, Рудольф Пайерлс, Отто Фриш, Эдвард Теллер. Кроме Гровса, Оппенгеймера, Ферми и Бора, никто не имел полного представления о всех работах, проводившихся в рамках "Манхэттенского проекта".

Службу безопасности проекта возглавлял полковник Борис Паш – сын митрополита русской православной церкви в США. В военную контрразведку "Джи-2" он попал как специалист по "коммунистическому просачиванию".

Весьма примечательно, что в ту самую пору, когда американцы и весь мир восхищались героями Сталинградской битвы, когда прогремели первые московские салюты в честь побед на Курской дуге, Пентагон поставил следить за участниками "Манхэттенского проекта" такого ярого антикоммуниста и антисоветчика, как Борис Паш.

"Наша стратегия в области охраны тайны очень скоро определилась, писал Гровс в своей книге "Теперь об этом можно рассказать". – Она сводилась к трем основным задачам: предотвратить попадание к немцам любых сведений о нашей программе; сделать все возможное для того, чтобы применение бомбы в войне было полностью неожиданным для противника, и, насколько это возможно, сохранить в тайне от русских наши открытия и детали наших проектов и заводов".

Оппенгеймер и Паш

Полковник Паш относился к Оппенгеймеру с неприязнью и недоверием. Начальника контрразведки «Манхэттенского проекта» тревожила биография ученого.

Оппенгеймер начал по-настоящему интересоваться политикой лишь после своего возвращения из Европы. Германия уже не была для него абстрактным географическим понятием. Он болезненно переживал приход Гитлера к власти, нацистские репрессии, жертвами которых оказались многие лично знакомые ему ученые. Все это в конце концов сблизило его с левыми, антифашистскими организациями в Калифорнии.

Особенно активное участие в их деятельности Оппенгеймер принимал в годы гражданской войны в Испании. Унаследовав после смерти отца крупное состояние, он регулярно делал денежные пожертвования в пользу антифашистских групп, писал и на свои средства издавал для них агитационные брошюры.

Кампания в поддержку республиканской Испании свела Оппенгеймера и с членами Коммунистической партии США. Среди них была студентка по имени Джейн Тетлок, дочь профессора английской литературы в Калифорнийском университете. Благодаря этой девушке Оппенгеймер познакомился с некоторыми видными калифорнийскими коммунистами, начал читать марксистскую литературу. Роберт и Джейн полюбили друг друга. Они были помолвлены и, по выражению Оппенгеймера, "дважды едва не поженились". Но их взаимное влечение часто прерывалось размолвками. Роберту казалось, что общественная деятельность занимает непомерно большое место в жизни Джейн, что она слишком нетерпима к тем, кто не разделяет ее убеждений. А она критиковала Роберта за идеализм либерального интеллигента.

Во время одной из таких размолвок в жизни Оппенгеймера произошел неожиданный поворот. Он познакомился с Кетрин Гаррисон, женой врача в местной больнице. Ее первый муж был коммунистом и погиб в Испании, сражаясь в Интернациональной бригаде. Кетрин и Роберт внезапно воспылали друг к другу такой страстной любовью, что порвали существовавшие у них ранее связи и поженились. Это было в ноябре 1940 года. Вступив в брак, Оппенгеймер начал постепенно отходить от левых организаций и от общественной деятельности вообще.

Но вовсе покончить с прошлым оказалось нелегко. Джейн Тетлок продолжала любить его. И Роберт время от времени встречался с ней, то ли сознавая свою вину за расторгнутую помолвку, то ли потому, что и сам оказался бессильным преодолеть прежние чувства.

12 июня 1943 года Оппенгеймер под вымышленным предлогом ускользнул из Лос-Аламоса, чтобы по просьбе своей бывшей невесты навестить ее в Сан-Франциско. С тяжелым сердцем Роберт поведал Джейн, что в течение нескольких месяцев, а может быть и лет, они вообще не смогут видеть друг друга, ибо ему надолго придется уехать из Беркли. Он добавил, что не может ничего сказать Джейн ни о характере, ни о месте своей работы, куда ему нельзя писать даже до востребования. Через несколько месяцев после этого разговора Джейн Тетлок покончила с собой.

Оппенгеймер не предполагал, что военная контрразведка с самого начала знала о его поездке в Сан-Франциско и держала под наблюдением каждый его шаг. Тайные агенты сопровождали ученого еще в самолете. Они видели, как Роберт и Джейн пришли к ней домой. Знали, что он провел там ночь, видели, как на следующее утро она проводила его в аэропорт. Все это было запротоколировано, сфотографировано и вместе с фотокопиями перехваченных писем, записями подслушанных разговоров приобщено к личному досье Оппенгеймера как компрометирующий материал.

Теперь полковник Паш получил долгожданный повод действовать. 29 июня 1943 года он направил в Пентагон доклад с выводом о том, что "субъект" должен быть отстранен от руководства научным центром "Манхэттенского проекта". Паш утверждал, что контакты ученого с Джейн Тетлок могут привести к утечке секретной информации о работах в Лос-Аламосе к коммунистам, а через них – ее передаче Советскому Союзу.

В середине июля генерал Гровс получил депешу из Пентагона. В ней говорилось, что по рекомендации службы безопасности Оппенгеймер не может быть утвержден руководителем научного центра в Лос-Аламосе. Полковник Джон Лансдейл, курировавший "Манхэттенский проект" по линии военной контрразведки "Джи-2", поддержал доводы полковника Паша.

Такой оборот дела грозил Гровсу большими неприятностями. Он чувствовал, что не может обойтись без этого талантливого исследователя и организатора. Генерал сознавал, что только такой человек, как Оппенгеймер, способен объединить усилия всемирно известных ученых, составляющих мозговой центр "Манхэттенского проекта", – тех антифашистски настроенных европейских физиков, которые уважали Роберта не только за его знания, но и за его убеждения.

Между Гровсом и Оппенгеймером состоялся серьезный разговор. Ошеломленный предъявленными ему уликами, Оппенгеймер уверял, что давно отошел от каких-либо связей с коммунистами, да и его личные отношения с Джейн Тетлок находятся на грани разрыва. Почувствовав, что наступил удобный момент целиком подчинить мягкотелого интеллигента своей воле, Гровс решил сыграть на порядочности Оппенгеймера. Он сказал, что демонстративно кладет все обвинения против ученого под сукно, хотя рискует при этом своей карьерой.

20 июля 1943 года генерал Гровс написал в Пентагон: "Считаю целесообразным немедленно оформить допуск Роберта Оппенгеймера к секретной работе, независимо от тех сведений, которыми вы располагаете о нем. Его участие абсолютно необходимо для проекта".

Гровс умело манипулировал Оппенгеймером, делая ставку то на его благородство, то на его тщеславие. Служба безопасности дала в конце 1943 года следующую примечательную характеристику на руководителя научного центра в Лос-Аламосе:

"Можно полагать, что как ученый Оппенгеймер глубоко заинтересован в приобретении мировой известности и в том, чтобы занять свое место в истории после осуществления проекта. Представляется также вероятным, что Пентагон может позволить ему осуществить это, но что он может и перечеркнуть его имя, репутацию и карьеру, если найдет это нужным. Если дать Оппенгеймеру достаточно ясно осознать такую перспективу, это заставит его по-иному взглянуть на свое отношение к Пентагону".

Подход Гровса к Оппенгеймеру, в сущности, соответствовал этой идее и в конечном счете оказался небезуспешным. Либеральный интеллигент прогрессивных убеждений оказался пленником реакционной военщины, послушным орудием в ее руках.

Когда на завершающей стадии работ и особенно после капитуляции гитлеровской Германии многие коллеги Оппенгеймера воспротивились применению атомного оружия против Японии, он не присоединился к ним. Как научный руководитель "Манхэттенского проекта" Оппенгеймер был причастен, правда, лишь в качестве консультанта к планированию соответствующей боевой операции и выбору объектов для бомбардировки.

Совещание в Суйкося

8 июля 1942 года – в то лето, когда Альберт Шпеер доложил Гитлеру, что создание атомной бомбы потребует не месяцев, а лет, и когда американский «Манхэттенский проект» поглотил английскую программу «Тьюб эллойс»,главный штаб японского императорского флота собрал в Токио, в морском офицерском клубе Суйкося, ведущих физиков страны. В числе приглашенных были Иосио Нисина из Института физико-химических исследований, Риокити Сагане из Токийского университета, Бунсаку Аракацу – из Киотского, Масаси Кикути и Цунесабуро Асада из Осакского университета.

Заместитель начальника научно-технического управления флота капитан первого ранга Иодзи Ито объявил о решении учредить комитет по использованию достижений ядерной физики. Перед ним была поставлена задача: изучить возможности военного применения атомной энергии.

Да, подобный вопрос ставился и в милитаристской Японии, хотя об этой главе атомной эпопеи пока мало кто знает. Драматическая гонка за обладание атомным оружием шла не только по обе стороны Атлантики, но и на противоположных берегах Тихого океана. С участниками "Манхэттенского проекта" незримо состязались не только германские, но и японские физики.

– Прежде чем говорить о цели сегодняшнего совещания, – обратился к ученым капитан первого ранга Ито, – мы ознакомим вас с боевой обстановкой, чтобы яснее стала задача, вставшая перед отечественной наукой.

Физики выслушали доклад, который очень мало напоминал газетные сводки, предназначенные для японского обывателя. Через семь месяцев после начала войны ход ее все явственнее оборачивался не в пользу Японии.

Начало боевых действий на Тихом океане ознаменовалось фейерверком побед. Вскоре после успешного удара по Пёрл-Харбору под контролем Страны восходящего солнца оказалась практически вся Юго-Восточная Азия: Филиппины, Индокитай, Таиланд, Бирма, Малайя, Сингапур, Индонезия. Японская военщина вплотную приблизилась к Индии на западе, к Австралии на юге, к Аляске на северо-востоке.

Но к лету 1942 года японское наступление было остановлено в юго-западной части Тихого океана. Утратив стратегическую инициативу после сражений в Коралловом море и у острова Мидуэй, Япония начала отход с некоторых захваченных территорий.

После провала "тихоокеанского блицкрига" в главном морском штабе начались лихорадочные поиски "оружия нового типа", способного изменить ход воины. Такая новинка, как наводящаяся смертником торпеда, хоть и носила название "кайтен" (что значит "повернуть судьбу"), желанного перелома не принесла.

К тому же данные агентурной разведки давали все больше оснований считать: в Соединенных Штатах развертываются секретные работы, связанные с атомной энергией. И вот после консультаций с ведущими научными центрами японский императорский флот решил учредить комитет по использованию достижений ядерной физики. На его первом заседании ученых попросили ответить на два вопроса. Во-первых, можно ли использовать атомную энергию в военных целях? И во-вторых, способна ли Япония создать такое оружие в ходе нынешней войны?

– Запрет на вывоз из Соединенных Штатов урана, тория и радия позволяет предположить, что там ведутся интенсивные работы в области расщепления атомного ядра, – сказал профессор Кикути.

– Если сделать атомную бомбу возможно, мы здесь вправе говорить только о сроках! Неужели в Великой сфере сопроцветания Восточной Азии[1]1
  Так именовала японская пропаганда захваченные Японией территории в азиатско-тихоокеанском регионе.


[Закрыть] не найдется десятка килограммов какого-то там урана! – горячился капитан первого ранга Ито.

Профессор Сагане тщетно пытался остудить головы собеседников в мундирах. Он пояснил, что атомной взрывчаткой может служить не уран-238, а его изотоп – уран-235, которого в обычной урановой руде содержится в сто сорок раз меньше. Причем отделить легкий изотоп от тяжелого или хотя бы существенно повысить его долю неимоверно трудно. По подсчетам Сагане, чтобы накопить нужное количество урана-235, японцам потребовалось бы чуть ли не целое десятилетие.

Доклад Сагане вызвал тягостное молчание. Затем слово снова взял Ито.

– Все вы, ученые, прирожденные консерваторы, – сказал он. – Мы, на флоте, привыкли решать вопросы по-другому. Если требуется построить корабль к определенному сроку, мы делаем все возможное и невозможное, чтобы он вступил в строй в назначенный день.

Императорский флот только что получил тогда крупнейшие в мире линкоры "Ямато" и "Мусаси". Это были действительно первоклассные для своего времени корабли, так что самоуверенность морского офицера имела некоторые основания.

Профессор Нисина, назначенный председателем комитета по использованию достижений ядерной физики, предпочел отмолчаться. Он уже выполнял аналогичное поручение армии. А то, что генералы отчаянно конкурируют с адмиралами, было общеизвестно.