Текст книги "Горячий пепел. Документальная повесть. Репортажи и очерки"
Автор книги: Завязочка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)
Ни одна капиталистическая страна не знала в послевоенные годы столь высоких темпов развития, как Япония. Экономический бум сказался бесспорно и на жизни японской семьи.
Но как? Черты нового вошли в быт неравномерно и неровно, порой даже нерационально: создали много несоответствий и несуразностей.
Кому не знакомо чувство, которое рождает взгляд, брошенный с улицы в чье-то освещенное окно? Каждый штрих в картине чужого, незнакомого быта рождает любопытство, будоражит воображение.
В японские окна заглянуть трудно: по традиции они непрозрачны, если даже принятая исстари тонкая бумага заменена в них стеклом. Но уже сама улипа вызывает жажду вникнуть в ее жизнь, которая поначалу кажется пестрой и непонятной, как иероглифы вывесок.
Приезжий вглядывается в человеческий поток, выплескивающийся по утрам из станций метро или электрички. Люди в массе одеты хорошо. Иностранец вовсе не выделяется в здешней толпе, как это бывает в других странах Азии. А ведь рядом с ним не вечерняя публика центральных кварталов – просто горожане, спешащие к началу трудового дня.
Хочется добраться до истоков этой людской реки. Побродить по узким кривым переулкам, среди мешанины тесно и беспорядочно сдвинутых двухэтажных домиков, из которых в основном и состоит самый разбросанный и самый беспорядочный город мира – Токио.
Здесь чаще, чем гудки автомашин, слышится задорный перестук деревянных подошв. Женщины в белых фартуках, надетых поверх кимоно, ведут сложные переговоры с овощниками и рыбниками. Церемонных поклонов и вежливо уклончивых ответов в каждом диалоге хватило бы на целую дипломатическую конференцию, хотя речь идет лишь о пучке редьки и горстке сушеных снетков.
А рядом под таким же невзрачным навесиком штабелями навалены телевизоры, радиоприемники, электрические рисоварки. Мальчик-посыльный привязывает к багажнику мотоцикла стиральную машину, только что купленную какой-то старушкой. Раз уж торговец электротехникой обосновался здесь, вдали от центральных универмагов, значит, его товар покупают, на него есть спрос.
"Средний японец обеспечен сейчас электротехникой лучше, чем одеждой; одеждой лучше, чем едой; едой лучше, чем жильем". Так очень метко сформулировала суть образовавшихся в быту диспропорций газета "Майнити".
В японском языке есть слово "и-секу-дзю". На первом месте в нем стоит иероглиф "и" – "одежда", на втором "секу" – "еда", на третьем "дзю" "жилье". Порядок слогов – это не только лексика, это и жизненная философия.
Отправляясь на завод, рабочий берет из дома бенто. Рис, положенный в плоскую лубяную или жестяную коробочку, сварен в электрической кастрюле. В остальном же содержимое бенто не так уж много изменилось с военных лет, когда патриотическим обедом называли "флаг с восходящим солнцем" – красный кружок моркови, одиноко положенный на белый рис.
К полудню в деловых кварталах Токио появляются велосипедисты. Каждый рулит лишь одной рукой, а в другой держит поднос, на котором в несколько этажей наставлены миски. С непостижимой ловкостью лавируют эти подростки в густом потоке автомашин – виртуозный номер, с которым вполне можно было бы выступать в цирке. Здесь это быт. Посыльные из харчевен доставляют обед тем, кто трудится за ультрасовременными фасадами из алюминия и зеленого стекла.
Служащие, сидящие в огромном банковском зале, получают разное жалованье. Но часто и клерки и столоначальники одинаково довольствуются миской дымящейся лапши.
В целом люди стали питаться лучше. Все чаще можно встретить горожан, завтракающих на улице четвертушкой молока и булкой – правда, это в большинстве люди одинокие, бессемейные. Статистика отметила рост потребления мяса. Японец съедает его за год столько же, сколько англичанин или француз за месяц.
Перемены могли бы куда больше затронуть питание среднего японца. Но все же они налицо. А вот жилищные условия если и изменились, то в худшую сторону. Это – самое болезненное место в быту японца и самая разорительная статья в его бюджете.
Кажется невероятным, но это так: трудовая семья вынуждена тратить на жилье, как правило, не меньше, чем на питание, а иногда и больше.
Житель японского города знает, что сильнее самой изощренной рекламы действуют на воображение листки бумаги, белеющие на фонарных столбах. Кого из жителей Токио не бросали в дрожь эти самодельные объявления о сдающихся комнатах: "четыре с половиной татами"… "шесть татами"… – и номер телефона.
Татами – это плотный, пальца в три толщиной, соломенный мат из простеганных циновок. Размер его соответствует месту, на котором может улечься человек: немногим более полутора квадратных метров. Из таких матов состоят полы японских жилищ, они же заменяют собой стулья, кровати и прочую мебель. На татами ставится лишь низенький столик. Но вечерами его прислоняют боком к стене, вынимают из стенного шкафа тюфяки, одеяла, и тогда вся площадь комнаты может служить постелью.
"Культ цветущих вишен и кимоно может исчезнуть под напором западной цивилизации, но одна черта старой Японии остается неизменной: большинство японцев доныне живут, едят и спят на полу", – писал из Токио корреспондент "Юнайтед пресс интернэшнл", удивляясь приверженности местных жителей к татами.
Это, кстати говоря, излюбленный многими иностранными авторами повод пофилософствовать о "загадочной душе японца", который, дескать, вместе с обувью оставляет за порогом жилища все иностранное, воспринятое со стороны, чтобы, усевшись на татами, вновь стать самим собой.
Слов нет, своеобразная форма быта порождена природными условиями Японии. Татами не отсыревают во время ливней, не холодят зимой. Но старики и подмастерья, что ходят по домам заменять или подновлять старые татами, знают: есть и другие причины не беспокоиться за будущее их древнего ремесла. Пока с жильем туго, люди не откажутся от пола, способного служить постелью.
Большинство горожан арендуют жилье у домовладельцев. А сдаются чаще всего комнаты из шести татами. За такое самое скромное обиталище для небольшой семьи надо отдавать треть зарплаты, да еще внести шестимесячный залог при въезде.
Как ни парадоксально, жилище горожанина отличается от крестьянского не числом удобств, а наоборот – неудобств: оно и дорого, и тесно, и далеко от работы.
Центральное отопление – редкость даже в дорогих, недоступных простому человеку квартирах, хотя топить надо бы не меньше трех месяцев в году. Японцы в шутку говорят, что их дома обогреваются солнцем и дыханием. Вентилируются же они сквозняком: от раздвижных окон и перегородок немилосердно дует. Керосиновые или газовые печки, как и стародавние хибати жаровни с углем, мало спасают положение.
Два-три часа ежедневно в душных, битком набитых вагонах электрички или подземки – неизбежное добавление к жилищному кризису. Разбросанность и хаотичность городов заставляют людей делать огромные концы на работу и домой.
Самое худшее во всем этом – бесперспективность. В Японии строят много, умеют строить быстро, слаженно, добротно. Но редко бывает, чтобы, радуя взор, разом поднимался на пустыре целый жилой массив.
Городские управы ведут кое-где постройку современных многоэтажных домов. Но главный тормоз в решении жилищной проблемы – частная собственность на землю.
Есть в Японии старая пословица: "Хурма плодоносит на восьмой год, слива на третий". Торговцы недвижимостью трактуют ее нынче на другой лад: "От сливы ждать доходов три года, земля окупается в первый же". Владельцы участков и домов богатеют, пальцем не пошевелив.
"Мы научились бороться с таким опасным явлением природы, как оседание суши, – говорят японские строители. – Но мы ничего не можем поделать с другим "стихийным бедствием" – когда земля ползет вверх в своей цене. Это поистине бич наших городов…"
У Японии немало общего с Италией. Но там контраст промышленного Севера и далеко отставшего от него аграрного Юга как-то разграничен в пространстве. Здесь же крестьянки из горного селения могут за час-другой добраться на автобусе до завода, выпускающего цветные телевизоры.
Своеобразие Японии в том, что противоположные полюсы: индустриальные центры и сельская глушь сближены, как угли вольтовой дуги. Эта близость электризует, срывает с насиженных мест, толкает с гор к побережью, из сел в города миллионы людей.
Не новость, что экономический рост в капиталистических странах обостряет контрасты различных социальных слоев, различных географических районов. Особенность Японии в том, что здесь эти противоречия втиснуты и в рамки одной семьи, одной человеческой судьбы.
Торговцы дурманомЛеденящее чувство рождает этот переулок, зажатый между зловонной рекой и эстакадой, по которой то и дело с грохотом проносятся поезда электричек.
Есть в Иокогаме трущобы и похуже. Но здесь удручающее зрелище спрессованной нищеты смешивается с ощущением чего-то ненастоящего, призрачного, чего-то затаившегося и тревожного; с ощущением, которое испытываешь только в кошмарном сне.
Улица будто дремлет. Не видно, чтобы кто-нибудь из ее обитателей готовил пищу, торговался с разносчиком овощей, развешивал мокрое белье, нянчил детей.
Случайный товар в мелочной лавке – какие-то платочки, зажигалки, кружки – давно уже покрылся толстым слоем пыли. Но торговцу это безразлично, как его соседу – хозяину прачечной, который неподвижно взирает на улицу, облокотясь на груду неглаженых рубашек.
В пролетах между бетонными столбами эстакады обосновались распивочные, харчевни. По ним с утра молча слоняются какие-то опустившиеся личности с бескровными лицами и странным блеском глаз. Они присаживаются за столики, теснятся у стоек. Редко кто закажет что-нибудь поесть и уж вовсе никогда не спросит спиртного. Однако владельцы баров и закусочных, как видно, равнодушны к этому.
Квартал Хиноде-чо живет своей странной жизнью, искусственной и неправдоподобной, как театральная декорация. Чувствуется, что эта декорация готова вот-вот подняться и открыть картину куда более страшную, чем просто человеческая нужда.
Так оно и есть. Если Иокогаму японцы считают центром тайной торговли наркотиками, то Хиноде-чо – главный из таких подпольных рынков в этом порту.
Я сижу в одной из закусочных, прилепившихся под эстакадой, где все ходит ходуном от громыхающих над головой поездов. Хозяин отвечает на расспросы, как шофер за рулем, не отводя взгляда от стеклянной двери.
– Вы уж уберите с глаз фотоаппарат, да и блокнот тоже. Здесь этого не любят, – советует он.
Хиноде-чо, по словам хозяина, уже давно не рынок, а скорее биржа ядов. Торговцы героином никогда не приходят сюда сами, тем более с товаром. Наркоманы вступают тут в контакт лишь с "лоцманами" преступных шаек. Полиция может задержать человека, только обнаружив у него героин. Пользуясь этим, "лоцманы" действуют, почти не опасаясь ареста.
Зато для их несчастной клиентуры каждая такая сделка обращается в пытку. Мало договориться о цене. Два-три десятка людей должны отдать все деньги кому-то одному и ждать, пока доверенный с помощью сложной системы телефонных звонков, паролей и явок не встретит на противоположном конце города другого "лоцмана" – уже с товаром. Ждать и каждый раз мучиться мыслью, что ушедший или вовсе не вернется или подменит героин зубным порошком, – такие случаи бессчетны.
Поэтому человека, зажавшего наконец в кулаке крошечный пакетик, ничто уже больше не волнует, ничто не страшит.
Да и улица вместе с ним как бы забывает в такие минуты обо всякой маскировке. Жалкие лавчонки, прачечные, харчевни разом превращаются в нечто вроде ночлежек, где на час-два сдается каждый закуток, каждый угол.
Наркоман спешит забраться туда, как зверь в нору, наливает на донце перевернутой чашки несколько капель воды, торопливо размешивает в ней пальцами белый порошок, вынимает из-за пазухи завернутый в тряпку шприц, привычным движением делает впрыскивание в исколотый сгиб левой руки.
И вот наркотический сон уже валит его на циновку…
Никакая религиозная фантазия о муках людей, продавших душу дьяволу, не идет в сравнение с тем, что испытывает человек, испробовавший героин. Иногда лишь трех впрыскиваний достаточно, чтобы навсегда сделаться наркоманом.
Не потому, что он успевает пристраститься к опьянению. А прежде всего потому, что начинает испытывать через какое-то время после впрыскивания мучительнейшее наркотическое похмелье. Он корчится в приступах тошноты, его терзает усиливающееся жжение и зуд, будто в кожу разом впиваются тысячи пчелиных жал. От страданий этих избавляет лишь новый укол.
Однажды, рассказывает хозяин закусочной, героин вдруг на несколько дней исчез с Хиноде-чо. То ли где-то кончился опиумный мак перед новым урожаем, то ли непогода мешала лодкам контрабандистов подойти к японским берегам или скорее всего неведомые синдикаты яда умышленно придержали товар, желая вздуть цены.
Результат был ужасен. Не находя "лоцманов", сотни обезумевших, хрипящих, совершенно потерявших человеческий облик людей запрудили улицу. Из-за этих беснующихся толп по Хиноде-чо даже днем не могла проехать ни одна машина…
В торговле наркотиками еще с прошлого века сложилось правило: отпускать первые дозы бесплатно. Важно приманить жертву, а "белый дьявол" уже не выпустит ее из своей власти.
Иокогамские вербовщики "живого товара" знают: стоит уговорить женщину отведать таинственного зелья, и ее можно сплавить потом в любой притон. За четыре порошка героина она будет отдавать все вырученные деньги и никогда уже не выберется из этого омута.
Докер в порту, шофер такси могут заработать в день не многим более стоимости одной дозы. Став наркоманами, они уже не имеют другого выхода, кроме как наняться за героин "лоцманами" в какую-нибудь банду. Судьба уже не сулит им ничего, кроме тюрьмы или скорой смерти.
Разбрасывать семена нечеловеческих мучений, чтобы собирать потом тучный золотой урожай, – такова основа тайной торговли наркотиками.
Хоть и пестр мир, занятый этим зловещим бизнесом, он железно блюдет два неписаных закона.
Во-первых, всегда искусственно поддерживать на рынке некоторую нехватку дурмана, держать каждого наркомана в страхе, что именно ему не достанется сегодня долгожданной дозы. Нет лучше средства постоянно иметь мгновенный сбыт.
Во-вторых, никто из компаньонов не должен употреблять ни героина, ни опиума сам. Причина проста: с наркоманом нельзя иметь дело, ему нельзя доверять – это не человек.
Угол, занавешенный грязной простыней, где скорчившаяся фигура вонзает себе в вену шприц с героином, называется английским словом "помп-рум".
Да, тут действительно начало чудовищной помпы. Через тринадцать рук проходит ядовитый дурман, прежде чем попадает сюда. Последние, тринадцатые, жалкие трясущиеся ладони "лоцмана" не в счет. Для них уготованы стальные наручники. Но все остальные жадно тянутся к мощной золотой струе, которая хлещет из этого насоса.
В Японию ежегодно ввозится контрабандой до полутора тонн героина. По весу – поистине микроскопическая доля в импорте. Но в каждом килограмме пятьдесят тысяч доз, в полутора же тоннах их, стало быть, 75 миллионов.
Нет товара, который приносил бы такие немыслимые, фантастические прибыли, сохраняя к тому же устойчивый, неизменно растущий спрос.
Грамм героина в Японии стоит в сто раз дороже, чем в Гонконге. Прибыль в десять тысяч процентов дает товару свойство, сходное с физическим понятием сверхпроницаемости. Ради такой головокружительной наживы контрабандист прошибает любую преграду. Где можно – толстой пачкой кредиток, где нужно кинжалом или пулей и, наконец, – пакетом героина.
Законопроект, представленный в парламент, предлагает усилить кару торговцам "белой смертью" до пожизненного заключения. Но заправилы концернов яда спокойны. Решетка грозит прежде всего "лоцманам". А чем глубже уйдет в подполье торговля, тем выше станут цены, а значит, и прибыли…
Больше сотни иностранных судов подходят ежедневно к японским берегам. Попробуй уследи, если ночью из-за какого-то иллюминатора в определенном месте полетит за борт небольшой сверток. На рассвете его по едва заметному поплавку подберет рыбачья лодка.
Возле металлургических заводов выгружают руду, привезенную из Юго-Восточной Азии. Где-то внутри ее глыб спрятаны наркотики.
Механики в порту возятся у самолета, принимая отработанное масло. Но они знают, что в нем – крупицы героина, и знают, как его отделить.
Три четверти той страшной цены, которую страна ежегодно платит за героин, попадает в иностранные руки.
"Япония заняла нынче первое место в мире по потреблению наркотиков. Героин, который вдесятеро ядовитее морфия и в сто раз – опиума, калечит свыше двухсот тысяч жизней. Я обращался к правительству, но не нашел отклика с его стороны и с тех пор через печать и радио, телевидение неустанно призываю общественность осознать меры угрожающей нам опасности", – читаем мы на обложке нашумевшей книги "Япония – царство наркотиков".
Ее автор – господин Сугавара – далек от каких-либо радикальных взглядов. Это человек консервативных убеждений. Но, движимый искренней тревогой, он добился создания комитета по борьбе с наркоманией и стал во главе его.
Ветвистое дерево широко раскинуло над Японией свою ядовитую крону. То тут, то там обламывают веточку, но большие сучья держатся крепко, а до ствола полиция и вовсе не может дотянуться. Наркоманы же – лишь листья, которые жухнут и беззвучно опадают, чтобы где-то за морями у корней этого дерева набухали золотые клубни.
Власть тенейЭта картина, увиденная как-то под вечер из окна вагона, накрепко врезалась в память.
Поезд мчался по бесконечным предместьям слившихся воедино городов. Он словно взрезал собой плотный пласт человеческих жилищ. Домики теснились к самым путям. Их оконные створки были раздвинуты, как бы открывая взору жизнь в разрезе.
Час за часом стучали колеса, проносились мимо названия станций. А перед глазами было все то же: в густеющих сумерках светились бесчисленные прямоугольники телевизионных экранов.
Они были вездесущи. И порой начинало казаться, что фигуры людей перед ними молятся какому-то новому, неведомому божеству. Какое место занял телевизионный экран в жизни японской семьи? Что нового внес он своим появлением?
Спору нет, жилище обрело еще одно окно – окно в окружающий мир. Многое в японском телевидении заслуживает доброго слова. Это прежде всего его оперативность, стремление не только рассказать о событиях дня, но и показать их. Что бы ни происходило и где бы ни происходило, автомашины с телекамерами или репортерские вертолеты неизменно оказываются в числе свидетелей. Часто бывает, едва успеешь вернуться домой с какой-нибудь бурной демонстрации, а ее уже показывают на экране. Тут сказываются и техническая оснащенность и высокая профессиональная выучка людей.
Можно согласиться с мнением японских журналистов, что по сравнению с газетами телевидение как источник новостей не только более оперативно, но и менее тенденциозно. Факт, поданный зрительно, уже тем самым становится объективнее. Ему труднее дать превратное толкование.
Бесспорной похвалы заслуживают образовательные передачи, документальные телевизионные фильмы в форме лирических репортажей с мест. Владельцы студий не могут не считаться с такими отличительными чертами национального характера, как общая любознательность японцев, их чуткость к явлениям природы. За тем, как движется по японской земле цветение сакуры, когда ложится на вершину Фудзи первый снег, телевидение следит столь же внимательно, как за важнейшими политическими событиями.
Итак, телеэкран обогащает людей знанием жизни, расширяет их кругозор. Почему же тогда стали крылатыми слова видного публициста Сёити Оя:
"Развитие телевидения превращает Японию в страну ста миллионов дураков…"
Мысль умышленно заострена слишком резко. Но она отражает тревогу передовых умов Японии подоплекой этого бума, движущие силы которого лежат в стороне от положительной, прогрессивной роли современного телевидения.
Денежный мешок сразу же оценил всепроникающую силу телевидения, меру его воздействия на человеческие умы и сердца. Уже более полутораста коммерческих станций шлют в японский эфир свои передачи. А к небу, словно бамбук после дождя, тянутся все новые стальные башни. Для жителя Токио предназначено около ста двадцати часов телевизионных передач в сутки. Они начинаются с шести утра и продолжаются за полночь по семи каналам. Четыре из них принадлежат частным компаниям, которые все свое время до последней минуты распродают "спонсорам", или "попечителям".
Фирма, выпускающая часы, оплачивает поверку времени, кофейный трест утренний выпуск новостей, компания по продаже лечебных препаратов эстрадный концерт и так далее.
Закупив шестьдесят минут эфира, попечитель может использовать шесть из них на рекламу, нашпиговав ею передачу по своему усмотрению. Вторжения эти настолько назойливы и несносны, что владельцы токийских отелей используют кабельное телевидение, чтобы гости могли оградить себя от рекламы.
Но главный порок коммерческого телевидения даже не в том, что вставки эти мешают смотреть. Куда опаснее, что и содержание остальных пятидесяти четырех минут за вычетом шести рекламных оказалось в зависимости от выбора "спонсоров". Пусть даже драматург или публицист встретили на телестудии талантливых, честных, прогрессивных людей, чтобы передача попала в эфир, должен найтись "попечитель", который согласился бы оплатить ее как подходящий фон для своей рекламы.
Компания, выпускающая автомобили, охотно возьмет фильм о гонках. Торговцы косметикой – сцены с балами и красавицами. Но кто заинтересуется серьезной социальной темой?
Коммерческое телевидение ежегодно получает от "спонсоров" поистине астрономические суммы. Ни один капиталист не станет зря швырять такие деньги в эфир, то есть, попросту говоря, на ветер. И если уж их выкидывает, то хочет, чтобы эффект от этого был максимальным.
"Спонсора" прежде всего и больше всего интересует: сколько людей будут смотреть купленную им передачу? Не перехватят ли телезрителей конкуренты?
Чтобы поставить этот вопрос на научную основу, не поскупились на расходы. Был сконструирован специальный видеосчетчик. Он подключается к телевизору и записывает все передачи, которые семья смотрит за неделю. На основании этих выборочных данных рекламные агентства рассчитывают "коэффициент зрительности" для каждого канала в различное время дня.
Выяснилось, что хотя телевизор в японском доме работает обычно более шести часов в сутки, включают его урывками, и редко бывает, чтобы одну и ту же программу смотрело более двадцати процентов зрителей. Но с семи до девяти вечера, в так называемые "золотые часы", телеэкран становится олицетворением домашнего очага. Перед ним после дневных трудов собирается вся семья, и "коэффициент зрительности" поднимается за пятьдесят процентов.
Как ни странно, именно в эти часы передачи больше всего поражают однообразием. Куда ни поверни переключатель – всюду блеск и звон клинков, стоны и хрип, искаженные яростью лица. Это – зримое воплощение битвы в эфире, которая именно в ту пору доходит до предельного ожесточения.
Ни одна компания не желает пускать здесь дело на самотек, чтобы человек пошарил наугад по каналам и выбрал что-то понравившееся на этот раз. Почти по всем программам в "золотые часы" идут многосерийные передачи в расчете на то, чтобы семья привыкла смотреть их постоянно, как читают роман с продолжением.
На какую же серию сделать ставку, чем приманить зрителя, чтобы не ловить его каждый раз на крючок, а взять сетью всерьез и надолго?
Торговцы лечебными препаратами, кстати сказать, подозрительно рьяно рвущиеся в "золотой" эфир, наперебой ухватились за жанр, который можно было бы определить как "самурайский детектив". Эти серии прославляют ниндзя средневековых лазутчиков, умевших виртуозно владеть любым оружием, причем не на поле боя, а в стане врага.
За таким выбором стоит целый стратегический замысел.
– Мы исходили из того, – поясняет представитель фирмы "Танабе", – что в ранние вечерние часы выбор программы обычно предоставляют детям. Но мало захватить детское воображение. Нужно, чтобы передача была в то же время интересна и для взрослых – действительных покупателей, для которых предназначена реклама наших лекарств. Мы сделали ставку на ниндзя и не ошиблись, ибо всякий человек инстинктивно тяготеет к авантюре…
Говорят, что старинный самурайский кодекс чести не распространялся на лазутчиков в тылу. Судя по всему, не распространялся он и на тех, кто ведет нынешнюю войну в эфире. Нет приемов, которые считались бы в ней недозволенными или подлыми, лишь бы рос "коэффициент зрительности". Он подменил собою все: художественную, познавательную, воспитательную ценность передач, все критерии искусства, всякую меру добра и зла.
Есть нечто символичное, выражающее самую суть коммерческого телевидения в том, что следом за крупнейшими электротехническими концернами в списке наиболее щедрых "спонсоров" идут фармацевтические фирмы.
"Не так важно улучшить качество лекарства, как хорошенько расхвалить его", – откровенно рассуждают они.
Расходы на рекламу составляют львиную долю непомерно раздутой стоимости медикаментов. Рекламируются, разумеется, не какая-нибудь новая вакцина или препарат, а, так сказать, лекарства массового потребления: всякого рода эликсиры бодрости, средства от переутомления, нервного расстройства, бессонницы.
Одурманить человека, вбить ему в голову, что от житейских тягот его могут избавить некие сомнительные панацеи – не такую ли роль отводит телеэкрану денежный мешок?
Велик творческий подвиг японского народа, создавшего всеобъемлющую телевизионную сеть. Но чем больше подпадает замечательное творение разума под власть коммерции, тем больше обращается оно в свою противоположность.
Телевидение начинает одурманивать, оглуплять человека, вместо того, чтобы умудрять, просвещать его; оно начинает насаждать пороки, вместо того, чтобы утверждать добродетели.
Именно об этом и предостерегает крылатая фраза Сёити Оя.
