Текст книги "Горячий пепел. Документальная повесть. Репортажи и очерки"

Автор книги: Завязочка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 37 страниц)

Устойчивость велосипеда

– Японцы усердны как труженики и воздержаны как потребители…

Возвращаясь к этой фразе, заметим, что за соотношением потребления и накопления действительно кроется одна из пружин совершенного Японией рывка. Как, за счет чего удается японским предпринимателям из года в год выделять примерно вдвое больше средств на обновление оборудования и расширение производства, чем их американским и западноевропейским конкурентам?

Поначалу им помогла набрать темпы более высокая степень эксплуатации наемного труда, чем в других странах капитала. Еще в середине 60-х годов зарплата рабочих в обрабатывающей промышленности страны была в семь раз ниже, чем в США, и в три раза ниже, чем в Англии. Лишь в последующем она стала постепенно приближаться к западноевропейскому уровню и в 80-х годах превзошла его. Однако производительность труда в Японии все это время росла быстрее, чем зарплата, и более высокими темпами, чем у ее конкурентов.

В Токио любят доказывать, что разговоры о дешевизне рабочей силы в Японии давно устарели. И все-таки труд в этой стране поныне дешев – дешев в сопоставлении с его качеством, квалифицированностью, добросовестностью.

Японии присуща еще одна весьма своеобразная черта: низкому уровню личного потребления в этой стране сопутствует весьма высокий уровень личных сбережений.

Японцев отнюдь не назовешь людьми скаредными, прижимистыми, мелочно расчетливыми. На взгляд американцев, они даже легкомысленно относятся к деньгам. Тем не менее японская семья откладывает в виде сбережений около 20 процентов доходов – примерно втрое больше, чем английская или американская.

Быть столь рачительными японцев вынуждает сама жизнь. Деньги прежде всего необходимо откладывать на старость из-за японской системы социального обеспечения, вернее сказать, из-за отсутствия таковой. Ведь уходя в отставку в 55 лет, японский труженик обычно получает не пенсию, а единовременное пособие – по месячному окладу за каждый проработанный год. Этого, конечно, недостаточно, чтобы прожить остаток лет.

Приходится также откладывать деньги на образование детей, поскольку оно, во-первых, очень дорого, а во-вторых, имеет решающее значение для их карьеры. Традиция заботиться о сбережениях порождена и многими другими причинами: это дороговизна медицинской помощи; быстрый рост квартирной платы, а также цен на землю; это обычай тратить непомерные суммы на свадьбы и похороны, постоянная угроза стихийных бедствий.

С другой стороны, иметь сбережения японцам помогают некоторые местные особенности оплаты труда. По существующей традиции наниматели несколько занижают ежемесячные выплаты с таким расчетом, чтобы труженик в течение года получал не 12, а, к примеру, 15 окладов. Два из них выдаются в форме наградных перед Новым годом, а еще один – в середине лета. Часть этих денег семьи используют для каких-то сезонных покупок, но от половины до двух третей обычно откладывают в форме сбережений.

Итак, японские труженики подталкивают машину частного бизнеса, во-первых, тем, что в сравнении со своей производительностью мало получают, а во-вторых, тем, что не тратят, а оставляют в банках пятую часть своих и без того заниженных доходов.

А японские предприниматели? Проявляют ли они такую же склонность ограничивать себя, откладывать на завтрашний день деньги, которые пригодились бы и сегодня? Совсем наоборот. Им присуща диаметрально противоположная черта: готовность постоянно быть по уши в долгах.

Впрочем, сказать "по уши", пожалуй, даже недостаточно. Долги японских фирм обычно вчетверо превышают размер их капитала. Но ведь в Соединенных Штатах и Западной Европе нормальной считается обратная пропорция. Может ли японская корпорация сохранять устойчивость, если ее финансовая структура подобна перевернутой пирамиде?

– Может, – отвечают японские дельцы, – если ее, как велосипед, хорошенько разогнать.

Действительно, такая финансовая акробатика предполагает высокие скорости – без них она просто немыслима. Получая ссуды под весьма большие проценты, японский предприниматель вынужден искать самые радикальные пути повышения производительности труда, вновь и вновь переоснащать цехи, даже если ради этого приходится еще глубже залезать в долги.

Средний возраст станков в обрабатывающей промышленности Японии не превышает пяти лет. Во-первых, благодаря этому на внутреннем рынке страны постоянно поддерживается производственный спрос, а во-вторых, повышается эффективность производства. Японцы иронически прозвали такую экономику "велосипедной": чтобы сохранить равновесие, нужно мчаться вперед.

Зависимость японских предпринимателей от банков помогает правительственным органам регулировать направления и темпы развития экономики. Огромная и постоянная задолженность японских фирм – это как раз те вожжи, с помощью которых правительство способно управлять частным бизнесом.

Понижая или повышая размер ссудного процента, то есть делая кредиты то доступнее, то недоступнее, центральный банк Японии как бы нажимает на разные педали экономической машины страны, то ускоряя, то тормозя ее движение.

Японская экономика чем-то напоминает знаменитый Сад камней в Киото. Утесы крупных заводов с ультрасовременной организацией производства возвышаются над морем песчинок – мелких и мельчайших предприятий, основанных подчас на ручном труде надомников. Каковы же последствия своеобразного соседства "утесов" и "песчинок"? Что это, пережиток прошлого, помеха для более быстрой и полной модернизации японской индустрии? Или это одна из национальных особенностей, которая выгодна монополиям, помогает им выжимать больше прибылей из труда рабочих и легче побеждать конкурентов на мировом рынке?

Экономисты отмечают, что даже после рывка вперед, который Япония совершила с середины пятидесятых годов, удельный вес мелких и средних предприятий в ее экономике остается значительно более высоким, чем в других развитых странах.

Около 60 миллионов человек, составляющих в 80-х годах рабочую силу Японии, для наглядности можно округленно поделить на пять примерно равных частей. Лишь первая из них, занятая на крупных предприятиях, в полной мере может быть отнесена к категории современного промышленного пролетариата. Вторая часть трудится на средних предприятиях (до 300 рабочих на каждом), третья – на мелких предприятиях (до 30 рабочих), четвертую часть составляют люди, занятые в семейном производстве (кустари и мелкие торговцы), наконец, пятую, самую малочисленную, – земледельцы и рыбаки.

Средние и мелкие предприятия дают почти половину промышленной продукции ведущей индустриальной державы мира, в том числе около трети японского экспорта.

Возникает вопрос: как могут мелкие и средние предприятия соседствовать и тем более состязаться с крупными? Разве не обречены они на неминуемую гибель в конкурентной борьбе, где, как говорится в японской пословице, "большая рыба глотает малую, малая глотает креветку"?

Из года в год сообщается о банкротстве сотен мелких компаний, а также о слияниях крупных фирм в еще более мощные корпорации. На основе этого был правомерен вывод, что слой песчинок интенсивно размывается и что утесы монополий вот-вот сомкнутся краями, образовав однородный фундамент японского капитализма.

Однако слой песчинок не исчезает. В чем тут причина? Не в том ли, что каменные глыбы чувствуют себя устойчивее на такой подушке?

Соседство "утесов" и "песчинок" позволяет монополиям сочетать преимущества современного производства с дешевизной рабочей силы на мелких предприятиях, поставляющих наименее сложные, но зато наиболее трудоемкие детали. Мелкий производитель в Японии давно уже перестал быть кустарем-одиночкой. Его рабочие руки обычно привязаны к целой системе производственных связей.

Внутренние районы Японии, некогда славившиеся шелководством, после войны обезлюдели. Тутовые плантации пришли в упадок. В горных селениях остались одни старики и старухи. Но монополистический капитал нашел способ использовать даже такие весьма слабосильные рабочие руки.

Агенты крупных птицефабрик предлагают престарелым крестьянам брать для выращивания цыплят. Все необходимое для этого оборудование поставляется в кредит. Рабочие монтируют на усадьбах клетки для птиц, кормушки, желоба. Специальные грузовички-фургоны развозят из инкубатора цыплят. Такая птицеферма не требует большого ухода, а бумажные пакеты с комбинированными кормами регулярно доставляются с фабрики.

С подобными примерами сталкиваешься в Японии на каждом шагу. В местах, прославленных своим фарфором, где-нибудь в Кутани или Сацума, у гончарной печи рядом с вазами классических форм можно вдруг увидеть какие-то предметы явно индустриального назначения, – изоляторы, изготовленные по заказу крупной электротехнической компании.

Концерн "Тоёта" – крупнейший в японском автомобилестроении. Ядро его состоит из головной компании и дюжины примыкающих к ней фирм. Их заводы представляют собой вполне современные предприятия не только по уровню производства, но и по условиям труда. Рабочие получают там относительно высокую зарплату. Но не они одни участвуют в создании каждой сходящей с конвейера автомашины. До сорока процентов вложенного в нее труда выполняется где-то за заводской оградой.

Головные предприятия концерна занимаются исследовательскими работами, проектированием новых моделей и, разумеется, конвейерной сборкой. Что же касается выпуска деталей и узлов, то он почти целиком перелагается на субподрядчиков. А уж как выкручивается этот мелкий производитель, по скольку часов в день работают у него люди – никого не интересует.

Соседство "утесов" и "песчинок", точнее говоря, их своеобразная взаимозависимость, показывает, что излюбленной формой предпринимательства в Японии стал концерн. Структуру его японские дельцы любят сравнивать с очертаниями горы Фудзи. Сверкающая снежная шапка – головная монополистическая фирма – опирается на расширяющееся книзу основание из средних, мелких, мельчайших предприятий, а в последнем слое кустарей-надомников.

Ультрасовременная Япония кончается не так уж далеко от вершины, пожалуй, там же, где проходит по Фудзи граница снегов. А ниже, на добрые две трети пути до подножия, попадаешь как бы в иной мир, в другой век. Люди там не знают, что такое восьмичасовой рабочий день, выходные по воскресеньям, что такое техника безопасности, что такое коллективный договор с предпринимателем. Две трети японских рабочих, которые не объединены в профсоюзы, как раз и трудятся в основном на средних и мелких предприятиях.

Крупной японской компании выгодно иметь много субподрядчиков, но нет расчета "проглатывать" их.

Ведь чем меньше людей имеет капиталист в штате своей фирмы, тем легче ему сопротивляться нажиму профсоюза, тем ограниченнее результаты борьбы трудящихся за свои права.

Связи с мелкими предприятиями позволяют крупным компаниям снижать издержки производства. Зато при кризисных толчках именно слой "песчинок" служит тем буфером, который принимает на себя удар и позволяет "утесам" монополистического капитала сохранять устойчивость.

Напрашивается вывод, что существование множества средних и мелких предприятий оказалось в условиях Японии не помехой для модернизации индустрии, а одной из скрытых пружин этого процесса. Устремившиеся ввысь "утесы" во многом обязаны своим величием соседству "песчинок".

Наняты пожизненно

Каждую весну, едва состоятся выпуски в школах и институтах, по всей Японии проходят церемонии, напоминающие приведение к военной присяге новобранцев очередного призыва. Японские фирмы набирают новичков не для заполнения каких-то конкретных вакансий, а как бы впрок – по такому же принципу, как армия ежегодно пополняется призывниками, которых еще предстоит обучать и распределять по частям и подразделениям.

Японский труженик приходит к нанимателю, чтобы установить с ним отношения, очень похожие на пожизненный брачный контракт. Важность подобного шага в человеческой судьбе действительно сравнима только со свадьбой, с выбором спутника жизни, ибо сменить работу значит для японца примерно то же, что сменить жену. Даже если это и случается, то лишь как исключение, причем исключение нежелательное.

При первом и нередко единственном найме на работу японец думает не столько о зарплате, сколько о положении и престиже фирмы, с которой он связывает судьбу.

Оговоримся сразу, что система пожизненного найма существует лишь на крупных предприятиях. Она охватывает примерно пятую часть всей рабочей силы Японии. При спадах производства крупные фирмы могут обходиться без увольнений, ибо, привлекая к выпуску продукции целые цепочки субподрядчиков, они не включают их в свои штаты.

Структура японского концерна, как уже говорилось, подобна очертаниям горы Фудзи. И система пожизненного найма может существовать у ее вершины именно потому, что действие ее не распространяется вплоть до подножия.

Да и там, где она существует, система пожизненного найма вынуждает японца мириться с тем, что на протяжении первых пятнадцати – двадцати лет трудовой жизни ему явно недоплачивают. При этом его убеждают, что у молодого человека, дескать, и потребностей меньше. Зато, мол, потом, когда деньги будут ему гораздо нужнее, в течение последних десяти – пятнадцати лет стажа, зарплата его будет превышать фактическую производительность.

Благодаря системе пожизненного найма японские предприниматели не жалеют средств на повышение квалификации своих рабочих, на обучение их многим смежным профессиям. Они уверены, что плодами этих затрат не воспользуются конкуренты.

Именно вследствие системы пожизненного найма труженики не привыкли видеть в технических новшествах угрозу остаться без работы. Японские профсоюзы в отличие, скажем, от английских не противятся внедрению новой техники. Когда какая-нибудь профессия устаревает, фирма должна обеспечить рабочим переквалификацию.

Наконец, система пожизненного найма сводит к минимуму текучесть рабочей силы. Она способствует сохранению на предприятиях не только духа семейственности, выгодного нанимателю, но и атмосферы взаимной доброжелательности. Японцы шутят, что на сослуживцев надо смотреть как на родственников собственной жены: нравятся они или нет – никуда от них не денешься. А раз суждено оставаться в одном коллективе всю трудовую жизнь, нельзя забывать, что испортить отношения с человеком легче, чем снова их наладить.

При японской системе найма скорость продвижения по службе у всех почти одинакова – она определяется прежде всего выслугой лет. Так что молодежь после школы или после вуза оказывается как бы перед различными эскалаторами, которые движутся с неодинаковой скоростью и поднимают на разные этажи.

Если не считать Советского Союза, Япония располагает наиболее эффективной и массовой системой народного просвещения. Практически все японские дети получают обязательное образование в объеме девяти классов. А в 80-х годах Япония опередила большинство капиталистических стран по охвату молодежи полным средним образованием. Почти 90 процентов учащихся оканчивают среднюю школу второй ступени, тогда как в 1955 году до двенадцатого класса продолжали учиться лишь около 50 процентов школьников.

В Японии больше университетов, чем во всей Западной Европе. В стране насчитывается около двух миллионов студентов высших и средних специальных учебных заведений.

Как и в других капиталистических странах, система образования служит в Японии классовым фильтром, механизмом для воспроизводства элиты общества. Дело не только в том, что карьера японца практически предопределяется тем, начал ли он свой трудовой путь с высшим, средним или неполным средним образованием (что уже само по себе сулит совершенно разные жизненные орбиты).

Ключом к успешной карьере служит не диплом сам по себе. Важно, какой именно университет человек окончил. Резкая грань между средним и высшим образованием дополняется, стало быть, неофициальной, но общепризнанной градацией между однородными учебными заведениями. И вот эта-то градация как раз и несет в себе классовый характер.

Перворазрядные коммерческие фирмы и государственные учреждения предпочитают пополнять свой персонал выпускниками перворазрядных университетов, которые пользуются в Японии неоспоримым преимуществом перед обладателями других дипломов.

Питомником правящей элиты считается Токийский университет. Его выпускники – главные кандидаты на ключевые посты в стране. Они составляют 80 процентов высокопоставленных чиновников, 40 процентов ведущих бизнесменов. В деловом мире много людей, кончавших университет Кэйо, среди политических деятелей – воспитанников университета Васэда.

Ранг учебного заведения предопределяет и угол восхождения человека по служебной лестнице, и уровень его личных связей на всю остальную жизнь, то есть социальный слой, в котором ему предстоит вращаться.

Так что дети именитых родителей предпочитают сдавать вступительные экзамены в Токийский университет по три, пять раз, чем идти во второразрядный вуз. Ведь после его окончания они оказались бы на эскалаторе, который вовсе не доходит до верхних этажей.

Все это обостряет конкуренцию среди поступающих. Существует пословица: "Будешь спать четыре часа – попадешь, будешь спать шесть часов провалишься".

Причем экзаменационная горячка носит в Японии затяжной, как бы хронический характер. Некоторые преимущества при поступлении в Токийский университет дают перворазрядные средние школы. Чтобы попасть в них, тоже нужно пройти трудный конкурс. Есть даже привилегированные детские сады, открывающие путь в перворазрядные начальные школы. Таким образом, японец чуть ли не с шести лет вступает в полосу так называемого экзаменационного ада. И, разумеется, на каждом этапе состоятельные родители имеют несравненно больше возможностей хорошо подготовить своих детей к экзаменам, нанимая для них репетиторов.

Огромных затрат требует не только подготовка к экзаменам, но и само обучение, особенно в частных вузах. Ведь быть принятым – значит получить право посещать лекции и сдавать экзамены. А уж где жить, на что питаться, студент должен заботиться сам.

Одно из самых ходких в университетской среде слово "арбайто", занесенное из немецкого языка в предвоенные времена, означает не работу вообще, а именно приработок на стороне, без которого не мыслится студенческая жизнь.

Для абсолютного большинства японской молодежи учиться – значит одновременно подрабатывать себе на жизнь. Различие может быть лишь в том, что для одних "арбайто" – это дополнение к помощи родителей, а для других единственный источник средств к существованию.

Самый старый, можно сказать, классический вид "арбайто" – быть репетитором. Из-за экзаменационной горячки спрос на них есть всегда. Но одними уроками, даже если давать их ежедневно, теперь не проживешь. Кроме основной "арбайто", приходится подыскивать еще и другие. Чем только не приходится заниматься будущим юристам, инженерам, врачам! Они нанимаются заталкивать пассажиров в вагоны метро и электрички, моют автомашины на заправочных станциях, упаковывают товары в магазинах, обходят дома, разыскивая неплательщиков по счетам за воду или газ.

Трудно бывает в пору экзамена, когда для "арбайто" не остается времени. Трудно в апреле и октябре, когда, кроме текущих расходов, надо вносить полугодовую плату за обучение. Однако для студента, который сам себе зарабатывает на жизнь, нет ничего хуже, чем заболеть.

Высшее образование в Японии стоит дорого. И хотя цена его продолжает расти, тяга к университетскому диплому не ослабевает. Ведь это единственный канал социальной мобильности, единственный шанс помочь детям подняться на ступеньку выше по общественной лестнице.

В Японии, по существу, имеет место финансирование высшего образования самим народом, простыми семьями, которые вкладывают в него значительную часть своих средств. Почти целиком за счет этих трудовых сбережений, а не за счет государственного бюджета существуют частные японские университеты, где обучается три четверти студентов.

Забытая заповедь

Автострада между Киото и Осака огибает опустевший выставочный городок «Экспо-70». Смотришь на Башню солнца, на рукотворное небо, возведенное архитектором Танге над площадью фестивалей, и вспоминаешь девиз «Прогресс и гармония для человечества», под которым страны мира старались показать свой сегодняшний день и заглянуть в завтрашний.

Нельзя не задуматься над словами этого девиза применительно к самой Японии. Вырваться в первую тройку мировых индустриальных держав, уступая лишь Соединенным Штатам и Советскому Союзу, – это, конечно, прогресс. Однако поставить рядом слово "гармония" можно лишь со знаком минус. Это прогресс за счет гармонии.

Авторы "Одноэтажной Америки" называли когда-то Соединенные Штаты богатырем с маленькой головой, подчеркивая, что стремительному экономическому росту там сопутствовало обеднение духовной жизни страны. Про Японию этого сказать нельзя. Бурная модернизация не принизила роли духовных ценностей в жизни японского народа. Японию точнее было бы сравнить с человеком, который чрезмерно увлекся наращиванием мускулов в ущерб сердцу, кровеносным сосудам, печени и почкам.

Японские предприниматели радели лишь о расширении производственных мощностей, но чем гуще становился лес заводских труб, тем болезненнее сказывалось отставание социальных тылов, давали о себе знать нездоровая концентрация индустрии и населения в отдельных районах, загрязнение природной среды промышленными отходами.

Японские дельцы куда щедрее, чем их западные соперники, вкладывали средства в обновление техники и технологии. Зато они были до неразумности скупы в затратах на все то, что обслуживает производство и самого труженика. Рывок индустрии к переднему краю научно-технического прогресса был совершен за счет отставания транспортной сети, коммунального хозяйства, жилищного строительства.

Наращивание производственных мощностей дошло до критического рубежа, когда новым заводам не стало хватать не только земли, воды, но даже воздуха. Ведь Япония не только густонаселенная, но и гористая страна. Если не брать в расчет непригодные для освоения крутые склоны, окажется, что на каждом квадратном километре японских равнин производится примерно в двадцать раз больше продукции, чем в США. Это сопоставление показывает, сколь остра для Японии проблема "когай", то есть загрязнения природной среды промышленными отходами.

К началу 80-х годов стало очевидным, что Япония в основном исчерпала те преимущества, на которые она опиралась в первые послевоенные десятилетия: дешевая и образованная рабочая сила; дешевое привозное сырье и топливо; доступная по сходной цене зарубежная технология, ставка на новые виды продукции для прорыва на мировые рынки.

Обострение социальных проблем, которыми в угоду росту производства слишком долго пренебрегали; повышение зарплаты до уровня западноевропейских стран; вздорожание нефти, руды – все это затормозило развитие экономики и внешней торговли Японии.

С территорией "Экспо-70", именовавшейся "городом будущего", соседствует Амагасаки. Одно из мест, которые убедительно демонстрируют отрицательные последствия перекосов, навязанных стране монополистическим капиталом. Амагасаки – это прежде всего чудовищная теснота. Это место, где земля оседает, потому что для промышленных нужд из почвы выкачано слишком много грунтовых вод. Наконец, это воздух, отравленный дымами тысяч труб, родивший новую болезнь – "астму Амагасаки".

Амагасаки – лишь одно из звеньев тихоокеанского индустриального пояса, который тянется от Токио до Кобе и дальше на юг. Здесь на площади пять тысяч квадратных километров вынуждены жить и трудиться около шестидесяти миллионов человек.

Площадь Японии не так уж мала. Это полторы Англии. Однако японская земля на пять шестых состоит из почти непригодных для освоения горных Хотя плотность населения в Японии меньше, чем в Бельгии или Голландии, теснота здесь остро ощущается потому, что половина населения страны сгрудилась на полутора процентах ее территории.

В результате Япония доныне представляет собой поразительный контраст перенаселенных равнин, где жилища и цехи теснят и без того крохотные пашни, – и просторов нетронутой земли.

Существует представление, что необжитые просторы остались лишь на Хоккайдо. Но японская целина не только там. Она всюду. Чтобы увидеть ее, достаточно лишь отклониться от цепочки перенаселенных человеческих муравейников, образующих тихоокеанский индустриальный пояс. Глазам откроются лесная глушь, пенящиеся реки, ширь альпийских лугов, вулканические озера, дремлющие среди безмолвия вековых бородатых елей. Такова северо-восточная и центральная части Хонсю, таков юг Сикоку и юг Кгосю.

Порой даже не верится, что находишься в той самой стране, где города и поселки срослись воедино, где борозды полей и огородные грядки упираются в заводские корпуса; где о тесноте напоминают даже сиденья в автобусе или кресла в кинотеатре, даже окна и двери, которые не отворяются, а раздвигаются…

Однако границы этой малознакомой нам Японии очень запутанны и извилисты. В отличие от Италии с ее четким разделением на индустриальный север и аграрный юг экономические зоны здесь как бы совмещены, перемешаны. И в подобном же близком противоречивом соседстве находятся два лица, два бедствия Японии: перенаселенность и безлюдье.

Казалось бы, бурное индустриальное развитие послевоенных десятилетий должно вести к более равномерному размещению производительных сил, к освоению необжитых мест. Однако происходит обратное. Там, где людей много, население растет быстрее всего. Там, где их мало, оно уменьшается.

Обостряющаяся перенаселенность тихоокеанского индустриального пояса порождает и диаметрально противоположную беду: глубинные районы, на которые приходится две пятых сельскохозяйственных ресурсов страны, все больше страдают от недонаселенности.

Казалось бы, что человек, ставший теперь куда более сильным в своем противоборстве с природой, человек, которому нынче по плечу срывать целые горы и отвоевывать у моря полосы суши, способен далеко превзойти своих предков в освоении родной земли.

Однако, хотя в стране имеется лишь шесть миллионов гектаров пашни, то есть примерно по гектару на двор, японское крестьянство почти не осваивает новых земель. Посевные площади сокращаются. И не только из-за того, что их съедает бесконтрольный рост городов и промышленное строительство. Даже освоенные земли, даже поля, которые возделывались многими поколениями, все чаще оказываются заброшенными, ибо их некому обрабатывать.

Крестьяне сознают, что и в родных местах многое можно сделать, чтобы поднять доходы. Но, чтобы осваивать горные склоны, создавать сады, виноградники, парниковые хозяйства, разводить свиней или птицу, нужны деньги. А когда весь капитал состоит из пары мозолистых рук, приходится исходить из того, что в цехе или на стройке этими руками можно заработать больше, чем на поле. Высадив рассаду или сжав рис, в города уходят вереницы сезонников.

Обезлюдевшие сельские районы – такая же горькая реальность современной Японии, как скученность половины населения страны на полутора процентах ее территории.

Нельзя сказать, что Япония живописна лишь там, где природа ее осталась нетронутой. Разве не волнуют душу созданные поколениями уступчатые террасы рисовых полей, шелковый блеск воды между шеренгами молодых стебельков? Или чайные плантации, где слившиеся кроны аккуратно подстриженных кустов спускаются по склонам, словно гигантские змеи? Или похожие на шеренги солдат мандариновые рощи, где возделаны и засажены даже междурядья?

Ухоженность, отношение к полю как к грядке пли клумбе – характерная черта Японии, один из элементов ее живописности. А разве не красят пейзаж бетонная лента Мэйсинской автострады между Нагоей и Кобе или гордый изгиб моста, перекинувшегося через озеро Бива?

Человеческий труд способен приумножать красоту природы пропорционально разумности его приложения. Но именно там, где облик Японии в наибольшей степени изменился, бросается в глаза попрание законов разума и красоты, особенно вопиющие в стране, где народ столь ценит и понимает прекрасное.

Япония являет собой сейчас как бы двоякий пример для человечества: и положительный, и отрицательный. С одной стороны, своим жизненным укладом японцы опровергают домыслы о том, будто современная цивилизация обедняет духовную жизнь человека, заслоняет от него мир прекрасного – и в природе, и в искусстве. С другой стороны, облик Японских островов тревожнее других уголков земли предостерегает в наш век против губительных последствий неразумного природопользования.

Первая из семнадцати заповедей Сиотбку – одного из наиболее почитаемых в Японии государственных деятелей древности, чей портрет красуется сейчас на денежных знаках, – гласит: "Гармония превыше всего". Социальные последствия "ускоренного экономического роста" свидетельствуют о том, что гармония в развитии страны оказалась попранной ради близорукой корысти монополий.

В 80-х годах японские правящие крути заговорили о необходимости совершить еще один поворот в экономической стратегии страны, вновь радикально изменить структуру производства и экспорта.

В свое время японский производственный потенциал, основой которого с довоенных лет служила легкая промышленность, был переориентирован на тяжелую и химическую индустрию.

Теперь взят курс на преимущественное развитие наукоемких производств при сдерживании энергоемких и материалоемких отраслей, включая даже те, которые вывели Японию в первую тройку индустриальных держав (например, черная металлургия, судостроение, нефтехимия, бытовая электротехника).

Новая экономическая стратегия имеет в виду вынести за пределы Японских островов часть производственных мощностей – особенно те, что потребляют много материалов и топлива, занимают много земли или сильно загрязняют воздух. Курс, попросту говоря, взят на то, чтобы по возможности экспортировать "когай" за моря. Проектируются, например, танкеры, которые станут плавучими нефтеперегонными заводами. Они сделают свое дело на долгом пути от Персидского залива, оставляя дым и копоть на океанских просторах, вместо того чтобы окуривать японское небо.

Другой, более распространенный путь – приобретать рудники и строить предприятия за рубежом. Японские предприниматели стали все чаще вкладывать капиталы в других странах – чтобы более надежно обеспечить потребности в сырье, чтобы использовать дешевизну рабочей силы, а нередко и чтобы обходить таможенные барьеры. (Если, скажем, телевизор фирмы "Сони" сошел с конвейера в Ирландии, в странах "Общего рынка" его можно продавать беспошлинно.)