Текст книги "Горячий пепел. Документальная повесть. Репортажи и очерки"
Автор книги: Завязочка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 37 страниц)
Ставка делается на то, чтобы Япония все больше становилась конструкторским бюро и главным сборочным цехом, куда поступали бы полуфабрикаты и детали из цехов-филиалов, расположенных в других государствах. Нетрудно видеть, что монополии хотели бы распространить выгодное им сочетание "утесов" и "песчинок" за пределы японских рубежей.
Итак, если прежде Япония экспортировала овеществленный труд, то в дальнейшем основой японского экспорта должен стать овеществленный разум.
Лишние люди– Год от года пустеет село. Неужели и вправду проклятие нашего сословия висит над нами? – жалуется староста.
В деревне Окицу живут люди, причислявшиеся прежде к сословию "эта". Трудно представить себе, чтобы остатки дофеодальных кастовых различий могли дожить до века электроники, а ведь дожили!
Давно уже жители Окицу не имеют ничего общего с ремеслом скотобоев и кожевников, которое некогда считалось презренным. Но никто из соседних деревень не сядет с ними за один стол, тем более не породнится семьями. Пусть кастовая дискриминация отменена законом – людей сословия "эта" неохотно берут на работу, а если и нанимают, платят меньше, чем другим.
Поселков, вроде Окицу, не так уж много среди японских деревень. И все же судьба его не исключение. Наоборот, она символична.
Из поколения в поколение передавался здесь завет предков: "Земледелие основа государства". Сам император почитается первым из земледельцев и по традиции каждый год собственноручно засевает крохотное рисовое поле возле своего дворца.
Крестьянам издавна вбивали в головы, что пахать землю – занятие куда более высокое, чем торговля или ремесла. И вот оказалось, что две трети этого "почетного сословия" – лишние люди, некая новая каста отверженных, вроде оставшихся от средневековья "эта".
Мучительный процесс расслоения крестьянства в Японии уже не назовешь стихийным. Он искусственно подхлестывается. Суть политики, которую для благозвучия именуют "улучшением структуры деревни", состоит в том, чтобы сократить сельское население на две трети.
– Это позволит, как говорят у нас в Японии, "одним камнем убить двух птиц", – поясняли мне чиновники министерства сельского хозяйства и лесоводства. – С одной стороны, дает развивающейся индустрии необходимую ей рабочую силу, а с другой – поможет расширить рамки сельскохозяйственного производства, сделать его более товарным, переместить упор с зернового хозяйства на животноводство, выращивание овощей, фруктов. Словом, рационализировать сельскую экономику, которая все больше отстает от промышленного развития Японии.
Кто станет оспаривать преимущества крупного хозяйства? Они очевидны. Как бесспорно разумен, особенно в условиях Японии, переход от зерна к высокодоходным товарным отраслям.
Дело в том, что суть процесса, который сам по себе отвечает развитию производительных сил, находится в противоречии с формами его осуществления.
Сельское население хотят сократить на две трети. Такая цифра взялась не случайно. Это не что иное, как удельный вес бедноты среди крестьян. Курс, следовательно, взят на то, чтобы дать простор для роста кулацких хозяйств за счет ускоренного разорения их маломощных соседей, которые пошли бы к ним в батраки, а частью вовсе покинули бы деревню.
– Нужна свежая струя, которая отмыла бы гравий, снеся прочь пыль и песок, – философствуют столичные экономисты.
Но подлинные цели "улучшения структуры деревни" разглядеть нетрудно. Это, во-первых, расчет на то, чтобы окулачить село, вырастить фермерский класс, который стал бы надежной политической опорой правящих кругов, своего рода "столыпинская реформа". И это, во-вторых, расчет на то, что волна разорившихся выходцев из деревни разбавит собой ряды пролетариата, собьет цены на городской труд и подорвет силы организованного рабочего движения…
В Японии пять крестьянских дворов из шести не могут прокормиться со своего надела и вынуждены искать заработки на стороне.
Когда-то слово "декасеги" – "отхожие промыслы" – касалось прежде всего младших сыновей. В японской деревне исстари господствовало право первородства. Отцовскую землю нельзя было делить. Ее целиком наследовал старший сын. Взамен он должен был не только обеспечить спокойную старость родителям, но и принимал на себя обязанности отца по отношению к остальным братьям и их семьям.
Судьба младших сыновей считалась незавидной. Им надо было искать счастья где-то на стороне. Теперь отхожие промыслы стали уделом и старших сыновей.
– Земледелие становится у нас уделом матушки, дедушки и бабушки, сетовал однажды министр сельского хозяйства.
Мозоли на женских и стариковских руках не главная забота авторов "новой аграрной политики".
Встревожены они прежде всего тем, что отток лучшей части рабочей силы в города не сопровождается соответствующим сокращением числа хозяйств. Даже фактически перестав быть земледельцем, японский крестьянин не хочет расставаться со своим отчим домом и предпочитает кочевать между ним и городом. И оттого, что сельская глушь расположена в Японии всего в нескольких часах езды от промышленных центров, деревни большую часть года становятся еще безлюднее.
Если в начале 60-х годов в сельском хозяйстве Японии было занято 13 миллионов человек, то к началу 80-х годов цифра эта сократилась втрое. Причем две трети оставшихся крестьянских дворов не могут прокормиться со своего надела и получают главную часть доходов от заработка на стороне.
Глубинная часть префектур Киото, Окаяма, Хиросима. Живописный край лесистых гор и возделанных долин. Сама природа, сам образ жизни олицетворяли тут исконную Японию. После страдной поры на поливных рисовых полях мужчины уходили в горы выжигать уголь, женщины выращивали тутовый шелкопряд.
Эта часть страны, обращенная к Японскому морю, называется "Сан-ин" ("В тени от гор"). Сейчас такое название трактуется уже отнюдь не как поэтическая метафора, а как образ края, оказавшегося в тени экономической, в тени социальной.
Плантации тутовника были вырублены в годы войны, а возрождению шелководства помешал новый соперник – нейлон. Потом бытовые электроприборы подорвали спрос на древесный уголь, без которого японская семья прежде не могла прожить и дня. Одних же доходов от рисоводства крестьянам недостаточно, чтобы сводить концы с концами.
За последнее десятилетие здесь словно вымерли после какой-то неведомой эпидемии целые волости.
Ездишь проселочными дорогами – и дивишься: до чего красиво стоят эти покинутые села! Добротные, просторные дома под островерхими камышовыми крышами хранят подлинные черты национального зодчества. Усадьбы кажутся обитаемыми. Мандариновые деревья усыпаны оранжевыми плодами. На огородных грядках что-то зеленеет. Зайдешь в дом – по стенам аккуратно развешан инвентарь, на полках – старинная домашняя утварь, возле очага запасен хворост. Все оставлено, словно хозяевам пришлось внезапно спасаться бегством.
– Когда село опустеет больше чем наполовину, – говорит староста, обычно уже некому продать ни дом, ни землю, ни имущество. Вот и бросают все как есть.
Действительно, процесс этот подобен образованию оврагов: начинается исподволь, а приводит к катастрофическим оползням, которые ничем не остановишь. Сначала из села исчезает молодежь. Даже девушки, которые уезжают на фабрики заработать себе на приданое, вопреки традициям не возвращаются в родные места играть свадьбы.
Приходит в упадок система поливного земледелия. Созданные трудом многих поколений уступчатые террасы рисовых полей требуют постоянного ухода причем не только за самими посевами, но и за всем сложным комплексом оросительных и паводкозащитных сооружений.
Из-за сокращения налоговых поступлений органам местного самоуправления не под силу поддерживать в порядке дороги, мосты, содержать врачей, учителей. Даже сельские пожарные дружины приходится, как в годы войны, формировать из пожилых крестьянок.
В поселках становится все меньше детворы. Вспоминается заснеженный школьный двор без единого человеческого следа, скрип пустых качелей под ветром. Три года в этой шестиклассной школе был всего один ученик и один учитель. Наконец ее пришлось вовсе закрыть.
Когда в селе из полусотни дворов остается пять-шесть семей, даже тем, кому некуда уходить, жить на прежнем месте становится невмоготу.
От японцев часто слышишь, что тишина, безлюдье, одиночество – самая недоступная роскошь в их стране. Когда ходишь по безмолвному "поселку призраков" среди покинутых крестьянских усадеб, когда видишь поросшие сорняками, занесенные песком рисовые поля, трудно совместить это с укоренившимся представлением о Японии, как о перенаселенной стране, где вроде бы ни один клочок земли не пропадает зря.
Миллионы перепаханных человеческих судеб – такова цена "улучшения структуры деревни": политики, которая обрекает две трети японского крестьянства на участь "лишних людей".
Итай-итайЭтот судебный процесс впервые предуведомил Японию о новой общенациональной проблеме, которая обретает характер стихийного бедствия.
Крестьяне Тоямской равнины у северного побережья Японии обвинили компанию "Мицуи киндзбку" в заражении реки Дзиндзу отходами свинцово-цинкового рудника, из-за чего среди окрестных жителей появилась таинственная болезнь итай-итай.
Драматическая предыстория судебного процесса – это рассказ о том, как рисоводы волости Футю, префектуры Тояма, помогли местному врачу Хагино в полный голос сказать стране о виновнике открытой им болезни.
Первым из двадцати восьми истцов слово на суде получил крестьянин Аояма. Бросая гневные взгляды на ответчиков – представителей правления рудника, он сказал:
– От болезни итай-итай умерла моя мать. Последние пятнадцать лет она не могла шевельнуться от боли. Кости при этом заболевании слабеют настолько, что простой кашель может вызвать переломы ребер. Когда я поднял тело матери, чтобы положить ее в гроб, явственно слышался хруст ломающихся костей. В моей деревне после таких же мучений погибло шестнадцать человек, а всего в волости – сто девятнадцать. У некоторых из них доктор Хагино находил до семидесяти переломов. Раз причина болезни теперь раскрыта, компания "Мицуи киндзоку" должна быть привлечена к ответственности!
– Прежде меня считали высокой, а теперь мой рост сократился на тридцать сантиметров, и я стала похожей на горбунью, хотя и без горба, – со слезами говорила сорокавосьмилетняя крестьянка Комацу. – Я не могла ходить, и муж носил меня в больницу за спиной, словно ребенка. Пусть правду о наших мучениях узнают все.
В префектуру Тояма я приехал за два дня до начала процесса в окружном суде. Найти доктора Хагино не представляло труда. Высокого роста, по-столичному элегантно одетый, он оказался владельцем заново отстроенной больницы, примыкающей к старинному помещичьему дому. Доктор рассказал, что его отец, дед и прадед не только врачевали, но и владели здесь имением вплоть до послевоенной земельной реформы, взимая оброк с двухсот крестьянских дворов.
Сразу же за больницей начинались рисовые поля. Всюду сквозь нежно-зеленый ворс рассады просвечивала вода – мутноватая вода реки Дзиндзу, разбегающаяся по Тоямской равнине рукавами оросительных каналов.
– Паши предки с благодарностью называли эту щедрую реку Дзиндзу, что означает "божий поток", – рассказывал доктор Хагино. – Когда я вернулся с войны после восьми лет службы в полевом госпитале в Маньчжурии, все выглядело здесь, как в воспоминаниях детства: и поля, и река, и горы. Мог ли я думать, что с тех пор, как там, в верховьях, принялись добывать свинец для пуль, "божий поток" превратился в "чертов поток", что вода эта вместо плодородия стала нести страдания и смерть.
В японских семьях исстари существовал обычай: скрывать от посторонних глаз всякий необъяснимый или не поддающийся лечению недуг.
Почти в каждой семье встречал Хагино у кого-нибудь приметы болезни, неизвестной ему ни по лекциям, ни по справочникам. Почему у пожилых крестьянок слабеют и разрушаются кости? Некоторые коллеги считали это разновидностью ревматизма – профессиональной болезни рисоводов. Но противоревматические средства лечения не помогали. Хагино заподозрил было, что заболевание вызвано какой-то инфекцией, но опыты на животных дали отрицательный ответ.
Ключ к разгадке подсказала карта, на которой доктор отмечал адреса заболевших. Точки эти напоминали густой пчелиный рой. Карта показала, что болезнь итай-итай распространена лишь в среднем течении Дзиндзу, где река замедляет свой бег. Болезни этой нет в верховьях, где взвешенные в воде частицы не успевают оседать на порожистых быстринах. Нет ее и ниже, у города Тояма, где жители пользуются водопроводом, проложенным от другой реки.
На сессии медицинского общества префектуры Тояма доктор Хагино впервые выдвинул версию о том, что болезнь итай-итай связана с заражением реки Дзиндзу отходами рудника "Мицуи".
Делясь наблюдениями и выводами более чем десятилетней практики, Хагино надеялся заручиться поддержкой своих коллег, чтобы сообща искоренить таинственный недуг. Однако перед ним выросла невидимая стена. Наиболее влиятельные местные врачи, а также приезжие специалисты обрушились на его версию как на необоснованную, утверждая, что итай-итай – просто-напросто следствие физического перенапряжения и недоедания военных лет.
– Почему же тогда подобная болезнь не встречается в других частях Японии, почему границы ее распространения так четко очерчены? – возражал доктор Хагино. Но чем упорнее настаивал он на своем, тем чаще сталкивался с сопротивлением, не имеющим ничего общего с методами научной дискуссии. Против первооткрывателя итай-итай началась травля.
– Сельский лекарь из захолустья вздумал сделать сенсацию в медицинском мире, чтобы прославиться, – злословил о нем его недавний друг – председатель общества врачей.
А следом поползли еще более подлые сплетни:
– Хагино затеял всю эту шумиху, чтобы сорвать взятку с владельцев рудника.
Горько было слышать подобную ложь, но, пожалуй, именно она раскрыла не искушенному в политике человеку суть дела.
Против кого поднял голову он, простой сельский врач? Кого назвал он виновником страшной болезни? Ведь рудник "Мицуи киндзоку" – это крупнейшее предприятие добывающей промышленности Японии (85 процентов ее свинца и цинка), принадлежащее одному из наиболее могущественных объединений монополистического капитала – концерну "Мицуи".
А кто осмелится перечить "Мицуи"? Даже губернатор, будучи родственником Хагино, поспешно порвал с ним всякие отношения и старался пресечь в управе какие-либо разговоры о болезни итай-итай. Налоговое управление устраивало в клинике Хагино ревизию за ревизией, тщетно выискивая повод обвинить его в каком-нибудь нарушении закона.
Если уж сами власти задавали тон в травле, что говорить о темных силах, каких немало в японском захолустье? Чьей-то рукой были отравлены пятьдесят кроликов как раз накануне завершения важного опыта. Потекли зловещие слухи, что доктору недолго осталось разъезжать по волости Футю в своей малолитражке; что, когда его ночью срочно вызовут к больному, на него в темноте налетит грузовик. К оскорблениям, угрозам добавлялась гнусная клевета о личной жизни доктора Хагино. Все это, вместе взятое, в конце концов довело до самоубийства его жену.
Упрямца из волости Футю пытались втоптать в грязь, изобразить его шантажистом, затем сумасшедшим. Но создать вокруг него зону отчуждения, оставить его в полном одиночестве так и не удалось.
Когда весь тот мир, к которому от рождения принадлежал доктор Хагино как бывший помещик, родственник губернатора, человек со связями, положением, деньгами, – ополчился против него, причем не за какие-то прегрешения, а именно за его человеколюбие, честность, принципиальность, единственными соратниками доктора оказались люди, которые платили оброк его отцу и деду, его бывшие издольщики, которые, казалось, были вправе видеть в нем классового противника. Сельские коммунисты решительно присоединили свой голос к обвинению, брошенному против "Мицуи". Партийная ячейка волости Футю, которую со дня основания возглавляет крестьянин Аояма, она и только она помогла доктору Хагино выстоять против злобной травли.
У местных земледельцев были свои основания оглядываться на горы, где за войну разросся рудник "Мицуи". Почему вода в Дзиндзу круглый год стала мутно-белой, словно в сезон дождей?
Почему вблизи оросительных каналов рис растет хуже, чем в отдалении, хотя прежде было наоборот? Почему, наконец, в послевоенные годы здешние заливные поля вообще стали давать неполновесные колосья?
Как депутат волостной управы, Аояма объединил жителей семи окрестных деревень в "Союз борьбы против загрязнения реки Дзиндзу". Союз этот впервые повел тяжбу против рудника, требуя возместить рисоводам понесенный ущерб.
По предложению Аояма крестьяне пригласили в волость Футю прогрессивного ученого, доктора сельскохозяйственных наук Иосибка. Он подтвердил, что на урожайность заливных полей отрицательно влияют отходы рудника, и тут же поинтересовался, не страдают ли жители долины Дзиндзу от какой-либо специфической местной болезни?
Аояма рассказал о страданиях и смерти своей матери, посоветовал агроному познакомиться с первооткрывателем итай-итай. Сделать это оказалось не просто. Потрясенный самоубийством жены, доктор Хагино не хотел видеть никого, кроме своих больных.
С неохотой согласился он принять доктора Иосиока "не более чем на пять минут".
Взволнованная беседа двух ученых продолжалась, однако, целых пять часов. Дополняя друг друга, они пришли к твердому убеждению, что оба зла, от которых страдают и люди и посевы, имеют общего виновника и что искать его надо в отходах рудника.
Хотя ведущие медицинские учреждения Японии многократно подтверждали, что вода реки Дзиндзу безвредна для питья и орошения, Хагино и Иосиока призвали на помощь специалиста по спектральному анализу профессора Кобаяси, который обнаружил в этой воде кадмий.
Итак, виновник был впервые назван по имени. Но чтобы обосновать приговор, требовалось собрать для всестороннего научного анализа огромный фактический материал. И вот тут-то рисоводы волости Футю оказали трем ученым поистине неоценимую помощь. По анкетам, составленным доктором Хагино, сельские активисты проводили поголовные опросы населения. Они пешком прошли с агрономом Иосиока вплоть до истоков реки Дзиндзу, беря пробы воды, почвы, растений как ниже, так и выше рудника.
Все эти исследования, подтвержденные экспериментами на животных, объяснили, почему жертвами болезни итай-итай чаще всего становятся многодетные женщины. Перед родами и при кормлении мать отдает ребенку много кальция, присутствие же кадмия мешает организму восстановить эти потери, что и ведет к разрушению костей.
На конференции японского хирургического общества доктор Хагино опубликовал этот совместный вывод трех ученых. Однако владельцы рудника не сдавались. Спекулируя на деревенских инстинктах, они нашептывали крестьянам:
– Затеете суд – пойдет по стране дурная слава, что на Тоямской равнине завелась некая неизлечимая болезнь. Кто станет тогда свататься за ваших дочерей? И кто будет покупать ваш рис, если вы поднимете шум, что он орошается отравленной водой?
Чтобы посеять рознь между крестьянами и рабочими, владельцы рудника подбросили сто миллионов иен некоему "Союзу в защиту рудника "Мицуи киндзоку", который был создан в противовес "Комитету борьбы против болезни итай-итай".
Иск против отравителей реки Дзиндзу был адресован тем, кто в погоне за наживой направляет развитие производительных сил во вред человеку. В роли обвиняемого оказался капитализм.
Полутораэтажный ТокиоИзлюбленный прием описания больших городов (Москвы – с Ленинских гор, Парижа – с Эйфелевой башни или Нью-Йорка с Эмпайр стейт билдинг) мало подходит для Токио. Не потому, что границы одиннадцатимиллионного гиганта теряются за горизонтом, а потому, что взгляд тщетно ищет в его панораме знакомые точки опоры, архитектурные доминанты, которые формировали бы панораму города.
Здесь не найдешь места, которое могло бы олицетворять японскую столицу, как Кремлевская набережная – Москву или как Тауэр – Лондон. Даже географический центр Токио – императорский дворец – не доминирует над столицей и со стороны воспринимается лишь как опоясанный рвом парк.
За послевоенные десятилетия в городе выросло много новых зданий, радующих глаз смелостью архитектурной мысли, безукоризненным качеством строительства. Пролегли бетонные ленты эстакадных автострад.
И все же японская столица по-прежнему осталась городом без главной темы, без определившихся архитектурных черт, которые придавали бы индивидуальность его портрету.
Лицо Токио – не здания, а прежде всего люди. Токио волнует, поражает и удручает прежде всего как величайшее скопление людей.
Если можно говорить о "чувстве Токио", то это стихия толпы, воплощенная в потоках людей и столь же беспорядочно теснящихся толпах домов. Столица индустриальной державы в основе своей является гигантским, потерявшим границы захолустьем.
Токио – это безбрежное море деревянных, преимущественно одноэтажных домов, сгрудившихся словно мебель, которую кое-как сдвинули в угол комнаты на время уборки.
Токио – это простирающийся на добрых полсотни километров пласт тесно спрессованных человеческих жилищ, большинство которых до сих пор не имеют городской канализации. Кое-где близ станций электрички или подземки в этот пласт, как оазисы, вкраплены торгово-увеселительные кварталы. По вечерам там щедро полыхает неон, а в соседних переулках самая что ни на есть сельская глушь: ни фонарей, ни пешеходов. Причем речь идет не о каких-то окраинах:
Токио таков и в пятнадцати минутах, и в полутора часах езды от центра.
Нет ничего хуже, чем сбиться с пути в этой не знающей конца и края путанице безымянных переулков и тупиков. Ведь Токио был и остается лабиринтом, шарадой, загадкой не только для приезжих, но и коренных жителей. Знание адреса: улица такая-то, дом такой-то, – тут почти ничего не дает.
Токийцы в шутку говорят, что такси в японской столице водят бывшие летчики-смертники. Но даже эти отчаянные лихачи и лучшие знатоки города могут ориентироваться в нем лишь зонально. Вместо адреса они – в переводе на московские понятия – привыкли слышать примерно следующее: Замоскворечье, Серпуховка, направо по трамвайным путям до остановки "Школа".
Лишь в связи с Олимпийскими играми 1964 года сорока четырем улицам Токио были даны официальные названия, но они как-то не привились. Мало кто знает Тюо дори. В обиходе осталась Гинза, хоть это название не улицы, а района.
Кроме того, дома в городе пронумерованы не по улицам, а по околоткам, причем номера ставили на дома в том порядке, как они строились. Вот почему житель Токио, давая свой адрес, тут же непременно чертит карту – как добраться. Объяснить местоположение по телефону – дело почти безнадежное.
Японцы говорят, что Токио дважды имел и дважды упустил возможность отстроиться заново. Первый раз после землетрясения 1923 года, разрушившего половину зданий. Второй раз – после американских налетов 1945 года, когда город выгорел на две трети.
Муниципалитет предпринял энергичнейшие усилия, чтобы воспользоваться третьим поводом для коренной реконструкции города: подготовкой к Олимпийским играм 1964 года. Были проложены новые магистрали общей протяженностью в пятьдесят четыре километра. Но многое в намеченных планах уже по ходу пришлось урезать из-за вздорожания земли – той, что надо было выкупить у владельцев вместе с домами, намеченными к сносу.
Застройка магистралей столицы велась без должного архитектурного надзора. Владельцы крохотных участков в тридцать – пятьдесят квадратных метров не пожелали уходить с передней линии и понаставили уродливые вытянутые дома по принципу "четыре комнаты одна под другой", а монументальные многоэтажные здания оказались позади.
Токио первым из городов Японии стал жертвой моторизации. Еще в 60-х годах названия японских автомобильных фирм были практически неизвестны на мировом рынке. А на улицах Токио было больше подержанных американских машин, чем новых отечественных. Наибольшей популярностью пользовались трехколесные грузовички "Хонда" – помесь автомобиля и мотоцикла.
Между тем Япония тогда вступила в период массовой моторизации. За двадцать лет ее автомобильный парк увеличился в двадцать раз: с полутора до тридцати миллионов машин. Третья часть населения страны имеет нынче водительские права.
В 1964 году по производству автомобилей Япония опередила Францию, в 1966 – Англию, в 1967 – ФРГ, а в 1980 – Соединенные Штаты. Тогда с конвейеров японских заводов сошло 11 миллионов автомашин. Свыше половины из них предназначены для экспорта, причем два с лишним миллиона – в США. Японские марки не только стали там более популярными, чем западноевропейские. Они даже теснят американских производителей на их собственном рынке.
Какая ирония судьбы! Ведь всего сто с лишним лет назад Япония вовсе не знала колес, пока американец по фамилии Гобле не ввел там в обиход двухколесную коляску, в которую должен был впрягаться человек (термин "рикша" происходит от японского словосочетания "дзин-рики-ся", что буквально означает "человек-сила-повозка").
Вплоть до второй половины прошлого века в Стране восходящего солнца не было дорог, по которым могла бы проехать даже телега. Так что стремительная моторизация, происшедшая на протяжении двух последних десятилетий, была подобна стихийному бедствию. Страна с отсталой дорожной сетью была обречена на хроническое перенапряжение транспортных, артерий и огромное число жертв уличного движения (12–15 тысяч убитых, 500 тысяч раненых ежегодно).
Все большие города мира в той или иной степени страдают ныне от подобного недуга. Но нигде он не ощущается так мучительно, как в Токио. Ибо если сопоставить площадь улиц со всей городской территорией, то в Нью-Йорке она составит 35 процентов, в Париже – 26, в Лондоне – 23, а в Токио – лишь 10 процентов.
В часы "пик" над городом кружат полицейские вертолеты, чтобы специальная радиостанция могла информировать водителей о наиболее безнадежных пробках и заблаговременно подсказывать пути объезда. Впрочем, эта вторая задача все больше становится невыполнимой даже при отличной технической оснащенности токийской полиции. Уличное движение, как мрачно шутят горожане, все чаще превращается в "уличное стояние".
Главная проблема Токио, обостряющая все остальные проблемы, – это его непрерывный, бесконтрольный рост. Девять из одиннадцати миллионов токийцев живут на территории в пятьсот семьдесят квадратных километров. Это все равно, что сселить Венгрию в Будапешт. Плотность населения здесь и так уже понятие не статистическое, а, можно сказать, осязаемое. Однако каждый год в городе прибавляется еще четверть миллиона жителей и еще сто тысяч автомашин.
Дороговизна жилья заставляет людей селиться все дальше и дальше, не только в пригородах, по и в прилегающих префектурах. Это, в свою очередь, создает колоссальную нагрузку для городского транспорта. Подсчитано, что сорока процентам токийцев каждый день требуется три часа, а десяти процентам – четыре часа, чтобы добраться на работу и вернуться домой. Стало быть, половина населения столицы тратит в пути половину энергии своего трудового дня.
В часы "пик" официальная пропускная способность поездов превышается в три с лишним раза. Тысячи неимущих студентов подрабатывают "толкачами" помогают запрессовывать пассажиров в вагоны. Каждую зиму транспортная проблема обостряется: человек в пальто занимает больше места. Чтобы было легче двигаться в давке, одна из фирм предложила горожанам специальные "сверхскользкие" плащи.
Значение японской столицы давно переросло старую поговорку: "Токио всему десятая часть". Сегодняшний Токио – это более 10 процентов населения страны, более 10 процентов ее рабочей силы, треть ее вузов и половина ее студентов. Это город, где живет 50 процентов японцев, имеющих высшее образование; город, где сосредоточено 60 процентов капитала и где 60 процентов избирателей голосует на выборах за кандидатов прогрессивных сил.
Вот почему Токио, как гигантский магнит, продолжает притягивать к себе молодежь со всей страны, ибо здесь мозг и сердце Японии – сгусток ее энергии, фокус ее противоречий, средоточие ее надежд.
