Текст книги "Горячий пепел. Документальная повесть. Репортажи и очерки"
Автор книги: Завязочка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)
Япония. Лебединое озеро. В середине его – заросли камыша; по берегам облетевшие вишневые деревья; а дальше, за стерней убранных полей, припудренные первым снегом горы.
Нет, это не декорация спектакля, поставленного токийской балетной труппой. Такое озеро действительно существует на японской земле. И быль о нем достойна легенды, прославленной в известном балете. Пусть вместо сказочного принца героем тут является простой японский крестьянин – история раскрывает ту же извечную тему о всепобеждающей силе добра.
Это быль о том, как земледелец Иосикава вылечил больного лебедя, отставшего от стаи; о том, как сказочно красивые, гордые птицы привязались к старику, начали брать корм из его рук; о том, как все больше лебедей стали прилетать из России и зимовать на озере Хиоко близ города Ниигаты.
Это история радостей и тревог старого Иосикавы. В год, когда над Бикини взорвалась американская водородная бомба, крылатые гости не появились. Люди вспомнили, что их не было видно несколько лет и после Хиросимы.
В другой раз как воплощение сил зла над озером вдруг появился военный вертолет. Трое американцев из соседней базы открыли пальбу по птицам. Старик кинулся за помощью. Собрав возмущенную толпу односельчан, ему удалось выдворить непрошеных гостей.
Крестьянин заботился о лебедях больше, чем о своем поле. Рыл канавы, чтобы подвести теплую воду с прудов. Разбивал молодой лед, чтобы он не сковал поверхность озера до прилета пернатых друзей.
Однажды, проработав весь день в холодной воде, Иосикава слег и больше не поднялся. Словно чуя беду, лебеди прилетели в ту осень почти на месяц раньше обычного. Когда хоронили старика, их тревожные крики раздавались над озером. Но даже смерти оказалось не под силу пресечь доброе дело, начатое у озера Хиоко. Молва о "покровителе русских лебедей" разнеслась по Японии.
В тот самый день, когда Сигео, сын старого Иосикавы, вернулся с озера обрадованный, что птицы подпустили его к себе, юношу ждали дома другие радостные вести: первые письма и пожертвования от незнакомых людей.
Быль о Лебедином озере взволновала чутких к красоте японцев не меньше, чем прославленная в музыке сказка. Каждую осень навес возле домика Иосикавы доверху наполнялся посылками с кормом для крылатых гостей из СССР. Друзья из ближних и дальних городов добились, что Хиоко объявлено заповедником, а Сигео стал смотрителем Лебединого озера…
Надо побывать в Ниигате. Посмотреть лебедей на озере, флаги в порту.
Здесь острее, чем где-либо в Японии, ощущаешь то, что связывает наши страны: их близкое соседство.
Эту близость дает почувствовать не одна лишь природа. Не только глубокие снега, что шлет сюда Сибирь. Не только осенние тайфуны, которыми напоминает о себе Япония жителям Советского Приморья. Эта близость сказывается и в помыслах людей.
Едва жители Ниигаты проводят к советским берегам лебедей, зимовавших на озере Хиоко, как приходит пора встречать советские корабли с лесом.
Запах сосновых бревен прочно устоялся в Ниигатском порту. Эти могучие стволы напоминают о бескрайних таежных просторах, за освоение которых взялся теперь человек. Они заставляют задуматься о перспективах, которые открывают бурное хозяйственное строительство в Сибири и на Дальнем Востоке, с одной стороны, и развитие японской экономики – с другой. Лебеди подсказывают: путь от японских до советских берегов недалек.
– Не знаю, как вы, но мы, японцы, до недавних пор не сознавали в полной мере значения этой близости. И если не сознавали, то, видимо, потому, что жили как бы спиной к соседу: домами хоть и рядом, да воротами на разные улицы, – говорит мэр Ниигаты. – Японская индустрия однобоко тяготеет к Тихоокеанскому побережью. Это противоестественно. Тем более, что острова наши повернуты к материку противоположной стороной. Нас больше не устраивает участь быть задней дверью страны. Вот почему наш город решил породниться с Хабаровском.
Географическая близость сулит отрадные возможности как для Советского Дальнего Востока, так и для Японии. Как обратить эти возможности в действительность? Задаваясь таким вопросом, японцы приходят к выводу: хватит жить спиной к соседу!
Ниигата послала в подарок Хабаровску кусты сакуры. Мэр беспокоится: приживется ли японская вишня в Приморье? Хватит ли ей тепла? Скажем на это: были бы теплы друг к Другу люди, и тогда наверняка расцветут на берегах Японского моря цветы добрососедства.
Япония для нас, как и мы для Японии, не просто одна из многих стран. Есть в мире государства большие и малые, развитые и развивающиеся, с одинаковым и различным общественным строем. Но есть еще одна, особая категория государств: те, которым всегда предстоит жить бок о бок.
Природа поселила наши народы рядом. А кому неизвестна старая истина: у соседа могут быть свои взгляды, привычки, но, чтобы ужиться с ним, надо знать его характер.
Поэтому пусть дверь к соседу будет раскрыта пошире!
Сто восьмой удар колоколаВ новогоднюю полночь над Японией разносится голос старых бронзовых колоколов. Они бьют размеренно, неторопливо, и страна замирает, отсчитывая удары. Последний, сто восьмой удар возвещает приход Нового года – самого большого из национальных праздников.
Его ждут всякий раз как начала совершенно иной полосы в жизни, украшая двери жилищ ветвями сосны, бамбука, сливы. В этом главные из пожеланий, ибо сосна олицетворяет для японца долголетие, бамбук – стойкость, а расцветающая в разгар зимы слива – жизнерадостность среди невзгод.
Праздник этот – как бы общий день рождения для всего народа. Когда бы человек ни появился на свет, принято считать, что он становится на год старше в новогоднюю полночь. Он как бы переступает порог, за которым его ждет совершенно новая судьба.
Сто восьмой удар праздничного колокола всякий раз открывает в книге жизни новую, чистую страницу.
Людям не терпится узнать: какой же будет она, эта страница? Потому так и велик перед праздником спрос на всякого рода гадания.
Впрочем, и без обращения к мистическим текстам "Книги перемен" можно предсказать, что из всех пятидесяти двух недель года именно на две последние недели в Японии падет наибольшее число жертв уличного движения. Таков уж неотвратимый рок лихорадочной поры, которая заставляет японцев носиться сломя голову. Ведь Новый год приносит не только надежды, но и заботы.
Заново раскрывая в книге жизни чистую страницу, каждый Новый год в то же время по традиции служит порогом, за который нельзя переносить невыполненных обещаний, неоплаченных долгов. С тем, кто не успеет к сроку расплатиться по счетам, жизнь безжалостно сводит счеты сама.
На полицейских будках, где вывешиваются сводки уличных катастроф, ежедневно появляются удвоенные цифры убитых и раненых.
Биржевые бюллетени печатают длинные списки обанкротившихся фирм.
И все это такие же неотъемлемые приметы праздника, как тяжелые мешки поздравительных открыток, которые почтальонам приходится навьючивать на велосипеды, или как эпидемия попоек, именуемых "встречами для забывания старого года".
Не надо быть прорицателем, чтобы сказать наперед: именно в эти предпраздничные недели частные фирмы побьют все рекорды года по так называемым "деловым кутежам" и "деловым подаркам". Новогодние обычаи ловко используются коммерческим миром для того, чтобы превратить самый большой из японских праздников в сезон генеральной смазки государственной машины.
Практика угощать и одаривать нужных людей (включая эти расходы в издержки производства, чтобы они не облагались налогом) обрела в Японии фантастические размеры. Чтобы развлекать клиентов – и развлекаться при этом самим, – японские дельцы ежегодно тратят сумму, которая составляет две трети годового оборота всех баров, кабаре и других подобных заведений. Нельзя ошибиться в пророчестве, что больше всего денег вылетит в эту трубу именно за предновогодние вечера.
Нет нужды листать гадательные книги, чтобы предсказать под праздник неспокойную ночь полицейским участкам Санья в Токио и Амагасаки в Осака. Хотя названия этих мест не имеют никакого отношения к праздничным банкетам, они тем не менее регулярно попадают в новогодние номера газет. Санья и Амагасаки – это скопления дешевых ночлежных домов, населенных поденщиками, то есть людьми, которые перебиваются уборкой мусора и другими случайными подрядами. По причине Нового года биржа труда закрывается на целых три дня. И тамошним обитателям остается лишь жечь на улице выброшенные кем-то красочные коробки от подарков, напиться дешевого саке, а порой в порыве слепого отчаяния громить ближайшую полицейскую будку.
В предновогодний вечер по всей Японии бойко раскупаются картинки с изображением семи богов удачи на борту сказочного корабля "Такарабунэ". Эти картинки принято класть под подушку, чтобы увидеть сон, предвещающий исполнение заветных желаний.
Каждый из семерых на сказочном корабле хорошо знаком японцам. Бога удачи Эбису сразу отличишь по удилищу в руке и окуню под мышкой. Иным и не может быть бог удачи в стране, где все жители заядлые рыболовы и даже сам император пристрастен к рыбалке. За помощью к Эбису обращаются те, кому, помимо снасти и сноровки, требуется еще и везение: рыбаки, мореходы, торговцы. Изображение толстяка с удочкой найдешь почти в каждой лавке. Эбису, однако, вместе с удачей олицетворяет еще и честность. Так что один день в году торговцы обязаны пускать товары в полцены, как бы извиняясь за полученные сверх меры барыши.
Может быть, именно поэтому в деловом мире больше, чем Эбису, уважают Дайкоку – дородного деревенского бородача, восседающего на куле с рисом. Когда-то его почитали лишь крестьяне как бога плодородия, способного вознаградить за труд хорошим урожаем. Но с тех пор, как в руках у бородача оказался короткий деревянный молоток, Дайкоку стал к тому же покровителем всех тех, кому требуется искусство выколачивать деньги: торговцев, биржевиков, банкиров; словом, из бога плодородия превратился в бога наживы.
Наконец, третий толстяк – улыбчивый и круглолицый бог судьбы Хотэй. Его приметы: бритая голова и круглый живот, выпирающий из монашеского одеяния. Нрава он беззаботного, даже непутевого, что при его служебном положении довольно рискованно, ибо не кто иной, как Хотэй, таскает за спиной большущий мешок с людскими судьбами. Богу судьбы поклоняются прорицатели и гадалки, а также политики и повара (те и другие иной раз заварят такое, что сами не ведают, что у них получится).
Впрочем, как торговцы вывешивают в лавке Эбису, чтобы убедить покупателей в своей честности (хотя сами бьют челом богу наживы Дайкоку), так и политики вместо Хотэя любят публично называть своим кумиром бога мудрости Дзюродзйна.
Это ученого вида старец с длиннейшей бородой, который держит в руке еще более длинный свиток знания, то и дело дополняя его. Философы, судьи, изобретатели, учителя, журналисты, как и упоминавшиеся уже политики, считают Дзюродзйна своим покровителем.
Бог долголетия Фуку-рбку-дзю – это маленький лысый старичок с непомерно высоким лбом (считается, что с годами череп вытягивается в длину). Его неразлучные спутники – журавль, олень и черепаха. Не в пример богу мудрости бог долголетия отличается тихим нравом. Он любит играть в шахматы и считает превеликой добродетелью умение зрителей молча сладить за чужой партией. Таких людей встречается, впрочем, так же мало, как достойных бессмертия, которое он может даровать.
В силу личного пристрастия бог долголетия опекает шахматистов, а также часовщиков, антикваров, садовников – людей труда тихого, имеющего отношение к настоящему, прошедшему или будущему.
Особняком стоит на палубе Бишамон – рослый воин с секирой, в шлеме и доспехах, на которых написано: "Верность, долг, честь". Бишамон не любит, когда его называют богом войны, доказывая, что он не воитель, а страж, отчего и наречен покровителем полицейских и лекарей (военных, кстати, тоже).
И, наконец, единственная женщина в обществе семи богов – это покровительница искусств Бентен со своей неизменной лютней в руках. Девушки, игравшие на такой лютне, не решались выходить замуж, боясь, что разгневанная богиня лишит их музыкального дара. Бентён действительно не в меру ревнива к чужим талантам, к чужой славе, к чужим почитателям, что, впрочем, отличает служителей искусства отнюдь не только в Японии.
О чем же мечтали люди, желая увидеть в новогоднюю ночь богов удачи на "Драгоценном корабле"?
Самая, казалось бы, бесхитростная мечта была у мальчугана из горного селения в префектуре Иватэ. Ему хотелось, чтобы на праздники домой непременно вернулся отец и помог ему сделать большущего новогоднего змея.
Отец еще с жатвы уехал в Токио на какую-то стройку. Мать послала мальчугана на почту получить очередной перевод, а заодно узнать, ходят ли автобусы после вчерашней метели. На беду, оказалось, что перевал опять закрыт.
Дома мать с бабкой смотрели по телевизору новогодний концерт. На экране отплясывали девицы в немыслимо коротких юбочках.
И тут, как всегда, начались сетования, что вот хоть и нет войны, а жить приходится, как солдатке, что муж больше в отъезде, чем дома, а в городе, мол, на каждом шагу соблазны.
Но не только крестьянки занесенного снегами северо-востока хмурились при виде мини-юбок на телевизионном экране. С таким же враждебным чувством смотрел на них и председатель ассоциации торговцев жемчугом.
– Всему виной нелепости современной моды. Треть взращенных с превеликими трудами жемчужин не находит сбыта. Приходится свертывать промыслы. Если уж чего и желать в новом году, так чтобы у японок вновь пробудилось их врожденное чувство меры и художественного вкуса.
Торговец жемчугом был несправедлив, огульно обвиняя своих соотечественниц в забвении национальных традиций. Если бы он мог видеть тех самых девушек, руками которых был собран стоящий перед ним цветной телевизор!
Неделю назад начальник сборочного цеха не узнал своих работниц, когда они повязали головы красными лентами, остановили конвейер и завели речь о прибавке наградных в таких повелительных выражениях, которые на японском языке прямо-таки немыслимы в устах женщин.
Но он тем более не узнал бы их в новогодний вечер. В комнате заводского общежития, украшенной сосной, бамбуком и ветками сливы, чинно сидели кружком ожившие красавицы с картин Утамаро. В каждом их жесте, в каждом повороте головы была та же изысканность и подлинная женственность, которую прославил когда-то великий художник.
На первый взгляд могло показаться, что в руках у девушек две колоды карт. Но это были не просто карты. Рабочее общежитие состязалось в знании древней поэзии. Семьсот лет назад были отобраны сто лучших стихов ста лучших поэтов за семьсот предыдущих лет. Они обрели такую популярность, что доныне остались у молодежи темой излюбленной новогодней игры. На одной колоде из ста карт целиком напечатано каждое четверостишие, имя и портрет поэта, на другой, которая раскладывается на столе, – лишь первые строфы. Выигрывает тот, кто, услышав начало стиха, первым найдет и прочтет его окончание.
Молодая пара медленно двигалась по тротуару в потоке гуляющих. Гинза, Серебряный ряд – центральный торговый квартал Токио – сверкал в новогодний вечер куда ярче своего старинного имени.
Молодожены шли восхищенные неоновым пожарищем. Оба они редко бывали здесь с тех пор, как сняли комнатку на окраине.
Возле прозрачной цилиндрической башни остановились. Молодой муж с увлечением рассказывал, чем объясняется странная конструкция здания без этажей, с полом, опускающимся по спирали. Башня из стекла и металла построена на самом дорогом в Японии участке земли. Он обошелся владельцам в многие миллионы иен.
– Заплатили, так хоть владеют. А нас в любое время могут выселить, грустно заметила жена, нарушив зарок не касаться под праздник этой темы.
Молодая пара без всяких гадалок и прорицателей знала, что новый год сулит им прибавление семейства. А домовладелец включил в двухлетний контракт условие: пока не будет ребенка. Пугали не только поиски, но и необходимость вновь платить при въезде две месячные ставки в качестве "благодарственных", да еще четыре – как залог.
По настоянию жены решили купить домовладельцу новогодний подарок (может быть, он не такой уж бессердечный человек, как говорят соседи).
Долго выбирали, пока не остановились на трех деревянных мартышках, одна из которых закрывает себе руками глаза, другая – уши, третья – рот. Купили их как намек на обывательскую добродетель: "Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю".
Перед праздником хотелось гнать от себя заботы. Впереди было три выходных дня. Они взяли экскурсионный тур на остров Кюсю с заездом на вулкан. Асо – место паломничества молодоженов и самоубийц, как говорилось в проспекте.
Возле кратера вулкана Асо, куда собирались приехать молодожены, коротал новогоднюю ночь полицейский патруль. Он был выставлен на сей раз не затем, чтобы в случае извержения сгонять экскурсантов под похожие на доты бетонные колпаки с надписями: "Укрытие на 60 человек".
Вулкан был безлюден. Но охранять его в новогоднюю ночь приходилось от тех, кто не хочет класть себе под подушку картинку с "Драгоценным кораблем", от тех, кто, не рассчитавшись в положенный день с долгами, вздумает свести счеты с жизнью. Не каждый из обанкротившихся предпринимателей кончает с собой столь старомодным способом. Но лучше уж не допустить самоубийства, чем лазить потом в кратер за телом, задыхаясь от сернистых газов.
В ту самую пору, когда на севере, в горах Иватэ, мальчуган, ожидавший из города отца, шагал домой по розовому от заката снегу, на юге Японии у обрыва над морем, откуда открывался вид на бесчисленные зеленые острова бухты Сасэбо, сидели пятеро рабочих.
Они уже выпили за разговором бутылку саке, открыли вторую и молча жевали ломтики вяленой, чуть приконченной каракатицы.
Словно подводя итог беседе, коренастый сварщик встал, с хрустом расправил плечи и, выразительно взглянув на горизонт, зашвырнул пустую бутылку далеко в море со словами:
– Ну что ж, коли придет сюда этот корабль, встретим как полагается!
Он, разумеется, имел в виду не "Такарабунэ", а американский атомный авианосец "Энтерпрайз", поскольку это были уже не новогодние сны и мечты, а будничная явь.
Что же касается семерых на "Драгоценном корабле", то ветер народной фантазии доставил их к японским берегам как раз вовремя, когда старинные бронзовые колокола начали отбивать сто восемь ударов, возвещающих о начале нового года. Затаив дыхание, прислушивались японцы к их раскатистому басу. Считается, что каждый из этих ударов изгоняет одну из ста восьми бед, которые омрачают человеческую жизнь.
Что если это было бы действительно так! Удар – и колючая проволока американских военных баз превращается в ветки зацветающей сливы. Удар – и хищные силуэты "фантомов" уступают японское небо белокрылым журавлям, символизирующим покой и долгую жизнь.
Каких только чудес не сотворила бы тогда в Японии народная фантазия! Глядь – с каким-то из ста восьми новогодних ударов господам капиталистам пришло бы в голову хоть на десятую часть сократить "деловые кутежи" тогда можно было бы освободить от платы за обучение всех студентов страны
Ну, а если бы со следующим ударом колокола бизнесмены образумились вовсе и порешили обходиться при сделках одним лишь чаем, то на сбереженные деньги можно было бы обеспечить жильем семьсот пятьдесят тысяч семей, то есть ежегодно делать счастливыми три четверти молодоженов.
Если бы торжественно-неторопливый звон действительно был способен изгонять из жизни японцев беду за бедой! Подобные чудеса происходят, однако, лишь в новогодних сказках.
Часть третья
Город у мостаЕсли считать, что Англия начинается с Лондона, то сам Лондон начинается с Лондонского моста. Город вырос у первой постоянной переправы через Темзу, наведенной еще для римских колесниц. Ее потомок – средневековый мост с домами, лавками и головами казненных на копьях – был свидетелем превращения Лондона в крупнейший центр торговли шерстью, хранилище накоплений, которые впоследствии помогли Англии стать родиной промышленной революции.
Лондонский мост, построенный в первой половине XIX века на месте средневекового, видел, как проплывали по Темзе и оседали в сейфах Сити богатства со всех концов величайшей колониальной империи. Когда Англия слыла "мастерской мира", владычицей морей, немалая доля ее индустрии и, в частности, судостроения, естественно, размещалась на берегах Темзы. А налоги на товары, проходившие через Лондонский порт, служили существенным источником доходов для казны.
"Лондон – дар Темзы" – принято было говорить про город у моста. И надо признать, что в ту пору, когда над владениями британской короны никогда не заходило солнце, то был действительно щедрый дар. Румяные джентльмены в клубах любили повторять крылатую фразу доктора Сэмюэла Джонсона:
– Если вам надоел Лондон, значит, вам надоела жизнь…
Но вот утрачена империя. Промышленность "мастерской мира" переживает упадок. Распилен на куски и продан в Америку даже сам старый Лондонский мост – немой свидетель лучших времен. Утренний поток банковских клерков по новому мосту напоминает, что Сити еще сохраняет свое значение мирового финансового центра. Но это последний бастион былого величия. То, что прежде способствовало процветанию города у моста, обернулось ныне против него. И жители британской столицы с горькой иронией перефразируют афоризм доктора Джонсона:
– Если вам надоела жизнь, значит, вам опостылело быть лондонцем…
Самолет пробивает гряду облаков, и под крылом открываются серебристые излучины реки, петляющей по застроенному пространству. Можно различить средневековые стены Тауэра, монументальный купол собора св. Павла, готические контуры Вестминстерского дворца. А вокруг от горизонта до горизонта раскинулся безбрежный город.
Трудно даже представить себе, что всего три с половиной века назад, во времена Шекспира, приезжему ничего не стоило обойти Лондон вокруг, чтобы полюбоваться на него со всех сторон. Лондоном был тогда для англичанина выросший у моста через Темзу Лондонский кремль – квадратная миля Сити, обнесенная стеной с шестью воротами, запиравшимися на ночь.
До прихода римских легионов на берегах Темзы обитали лишь немногочисленные кельтские племена. Они занимались ловом лосося и ставили в вековых дубравах капканы на лесную дичь. Как раз там, где впоследствии выросла британская столица, Темза широко разливается. Скромная сельская речка, змеящаяся среди рощ и лугов, образует полноводное, подверженное морским приливам устье, напоминающее Рейн или Шельду в нижнем течении.
Римлян это место привлекло как точка пересечения водного пути с востока на запад и магистральной дороги, которую они начали прокладывать с юга, от Дувра, на север, к Йорку. Тут, как раз у низовья, где Темзу практически возможно перекрыть мостом, и в то же время поближе к выходу в море, в первом веке нашей эры был основан город.
В течение нескольких столетий Лондон оставался "городом у моста", единственного на Темзе. Напоминанием о римском владычестве служила и лондонская стена. Она надолго закрепила естественные границы города. Нынешний Сити представляет собой ту самую квадратную милю территории, рубежи которой были очерчены римлянами еще в первом веке.
Примечательно, впрочем, не только это. Квадратная миля у Лондонского моста оказалась своего рода историческим заповедником, так как сохранила до наших дней многие черты средневекового города-государства. Привилегии, пожалованные Сити еще в XI веке, скрупулезно сохраняются и по сей день. На государственных церемониях британскую столицу представляет не глава Совета Большого Лондона, а лорд-мэр Сити, доныне сохраняющий права средневекового барона.
В середине семидесятых годов лондонская организация лейбористской партии поставила вопрос о том, что положение государства в государстве, которым пользуется Сити, давно изжило себя и наносит ущерб британской столице. Она предложила упразднить Корпорацию Сити, имеющую отдельный бюджет и даже свою полицию, и передать ее обязанности Совету Большого Лондона. Посягательство на вековые традиции встретило бурю возражений: как быть со старейшинами и шерифами, с ежегодными банкетами в городской ратуше и церемониальными функциями лорд-мэра Сити при королевском дворе?
Впрочем, вряд ли именно это прежде всего встревожило магнатов Сити. На квадратной миле, где сосредоточены банки, фондовые и торговые биржи, фрахтовые конторы и страховые компании, – словом, на этом сгустке мировой финансовой мощи ставки местных налогов куда ниже, чем в соседних районах Лондона. Вот почему "подкоп под стены Сити", как окрестили газеты инициативу лейбористов, был обречен на неудачу. Ведь могущественные обитатели квадратной мили дорожат средневековыми привилегиями не только ради права лорд-мэра вручать королеве символический "жемчужный меч" перед тем, как она переступит границу Сити, не только ради церемонии, учрежденной, дабы показать, что злато банкиров отдает себя на милость булату королевской власти.
Если Сити послужил историческим ядром британской столицы, то ее сердцевину образует бывшее Лондонское графство. Оно занимает территорию в 300 квадратных километров и в административном отношении подразделяется на Сити и 32 столичных округа. А вокруг, на площади, впятеро более обширной (то есть на 1500 квадратных километрах), раскинулось внешнее кольцо Большого Лондона.
Город этот необозрим. Он поистине необъятен для воображения, потому что не только безграничен, но и лишен какой-либо четкой градостроительной структуры. Его хочется сравнить с громоздкой молекулой сложного органического соединения. Трудно определить, что служит тут центром или осью; трудно выявить какую-то логику или закономерность в том, как связаны в одно целое многочисленные составные части.
Семимиллионный Лондон по площади вдвое превышает Нью-Йорк и почти втрое Токио, хотя по населению уступает сейчас обоим этим городам. Причем характерной чертой его застройки является не только разбросанность, но и аморфность. Лондон не знает ни радиально-кольцевой планировки Парижа, ни линейной планировки Нью-Йорка. При этом хаотичность его отличается от хаотичности Токио. Это город-созвездие, образовавшийся в результате срастания множества отдельных населенных пунктов, которые так полностью и не слились воедино. Это город-архипелаг, каждая составная часть которого во многом живет самостоятельной жизнью, оставаясь островом среди островов.
Если Париж впечатляет размахом градостроительного замысла, гармонией архитектурных ансамблей, то Лондон можно назвать красивым городом лишь в том смысле, в каком может быть красивым лицо старика на портрете Рембрандта. Печать времени, лежащая на памятниках прошлого, – вот чем волнуют камни британской столицы.
Выразительна и торжественна черно-белая графика старых лондонских фасадов. Они словно отретушированы извечным противоборством копоти и дождя. Десятилетиями дым бесчисленных каминов темнил эти камни, а дождевая вода, где могла, смывала с них сажу. Так само время, словно кисть художника, усилило рельефность архитектурных деталей, прочертив каждое углубление и выбелив каждый выступ.
О Лондоне изданы бесчисленные путеводители, где перечисляются его достопримечательности, анализируются особенности творческого почерка таких его зодчих, как Кристофер Рэн, Джон Наш, Иниго Джонс. Но история британской столицы не знает градостроителя, который внес бы в ее облик какие-то кардинальные перемены.
Во все века Лондон знал лишь одного главного архитектора – Время. Может быть, терпимость к старине и составляет его своеобразную прелесть. Лондон во многом олицетворяет такую черту английского характера, как нежелание отказываться от чего-то принятого, устоявшегося, от привычных удобств и даже неудобств ради скоротечных веяний моды.
Лондон вырос и возмужал еще в век конных экипажей и не пожелал подвергаться хирургическим операциям с приходом века автомашин. Сохраняя в своем облике напластования многих эпох, город на Темзе местами напоминает тесную квартиру, через меру заставленную антикварной мебелью.
Знакомясь с Лондоном, нужно перво-наперво отбросить привычное представление о столичном городе как об упорядоченном наборе архитектурных достопримечательностей. Неприязнь к перепланировкам тоже относится здесь к числу традиций.
В 1666 году Лондон пережил Большой пожар. Сгорело 13200 домов, 87 церквей. Исторический центр города – нынешний лондонский Сити – был превращен в огромное пепелище. Стихийное бедствие открывало редкую возможность перепланировать и отстроить столицу заново.
Как раз незадолго до пожара архитектор Кристофер Рэн побывал в Париже, познакомился с веерной планировкой его улиц, любовался регулярной разбивкой Версальского парка. Буквально за считанные дни Рэн создал смелый, логически обоснованный план генеральной реконструкции сгоревшего города. На месте средневекового лабиринта узких, запутанных улиц он прочертил прямые магистрали, радиально расходящиеся от пяти площадей. Причалы, склады, верфи, товарные биржи предлагалось вынести за пределы городских стен. Все это должно было придать Лондону черты удобного, современного по тем временам города. Однако владельцы земельных участков столь ревностно защищали право отстраиваться на старых фундаментах, что улицы Сити доныне остались такими же узкими и запутанными, как до пожара.
Порой думаешь, что деревьям в Лондоне живется просторнее, чем домам. Причем именно то священное право частной собственности, которое помешало Рэну осуществить свой замысел, пожалуй, в одном-единственном случае пошло лондонцам на пользу.
В самом центре необозримой британской столицы обширным зеленым пятном площадью в 400 гектаров протянулась цепочка королевских парков: Гайд-парк, Грин-парк, Сэнт Джеймс-парк. Более четырех столетий территория нынешнего Гайд-парка принадлежала Вестминстерскому аббатству. Монахи занимались рыбной ловлей на озере, а луга использовали для выпаса овец. Когда Генрих VIII порвал с римской католической церковью и объявил монастырские владения конфискованными, Гайд-парк стал королевским охотничьим угодьем. Благодаря тому, что двор развлекался там соколиной и псовой охотой, посреди столичного города сохранился в неприкосновенности огромный зеленый массив, который оказался благом для грядущих поколений лондонцев.
Вскоре после того, как Карл I был обезглавлен и Англия на несколько лет стала республикой, правительство Кромвеля решило продать королевские парки в частную собственность. В 1652 году Гайд-парк был продан с аукциона тремя частями. Владелец одной из них – богатый судостроитель – тут же ввел входную плату с каждого пешехода, всадника или экипажа. Это, разумеется, вызвало большое недовольство лондонцев. Поэтому, как только монархия была восстановлена, одним из первых актов парламента после восшествия Карла II на престол была отмена сделки о продаже Гайд-парка, а также платы за вход в него.