Текст книги "Горячий пепел. Документальная повесть. Репортажи и очерки"

Автор книги: Завязочка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 37 страниц)

Девять дней мая

Между Букингемским дворцом и Трафальгарской площадью, где по розоватому асфальту гарцуют конногвардейцы в сверкающих кирасах, здесь, в самом центре державного Лондона, меньше всего ожидаешь увидеть афишу, возле которой по вечерам толпится молодежь: «Девять дней и ворота Солтли. Пьеса о всеобщей стачке 1926 года и шахтерских сражениях наших дней».

Реплики актеров звучат и с подмостков и из зала. Так что по замыслу спектакля зрители становятся не только свидетелями, но и участниками исторического события: собрания профсоюзных руководителей 1 мая 1926 года, решившего вопрос о первой в истории Британии всеобщей забастовке.

– От имени миллиона горняков я призываю вас, братья, сообща отбить наступление на британский рабочий класс. Сегодня главный удар капитал наносит нам. Шахтовладельцы поставили цель: урезать зарплату, удлинить рабочий день, лишить нас права сообща отстаивать свои интересы. Если сегодня они одолеют нас, завтра наступит черед железнодорожников, докеров, металлургов, строителей. Вспомним, что проповедует Болдуин: "Все рабочие Британии должны пойти на снижение своей зарплаты, чтобы помочь индустрии стать на ноги". Сколько раз пролетариат уже слышал такие увещевания. А сколько раз еще их услышит…

Аудитория буквально взрывается аплодисментами. Злободневность – вот зажигательная сила спектакля, который после огромного успеха в шахтерских клубах Южного Уэльса, Шотландии и Йоркшира был показан в Лондоне.

Рассказ о всеобщей стачке 1926-го обрамлен сценами о победоносных горняцких забастовках 70-х – 80-х годов. Какой простор для сопоставлений и выводов дает такая перекличка эпох!

Как неузнаваемо изменился мир, и все же как много сходного сохранила в своем арсенале каждая из сторон! У капиталистов – это лицемерная маска ревнителей демократических свобод, проповедь классового соглашательства, оголтелый антисоветизм. У рабочих – это вера в свое испытанное оружие, в силу собственного единства, братской солидарности пролетариата.

В 1926 году именно правящие классы Британии стремились обострить обстановку до фронтального столкновения.

Правое крыло консервативного правительства – Болдуин, Черчилль планировали безжалостный упреждающий удар, чтобы подрезать крылья рабочему движению и не допустить "большевизации тред-юнионов".

Первым объектом для атаки были избраны шахтеры, во-первых, как наиболее многочисленный отряд рабочего класса, насчитывавший в ту пору один миллион человек, и, во-вторых, потому, что шахтовладельцы не очень-то опасались прекращения добычи: повсюду высились горы непроданного угля.

Федерации горняков были предъявлены требования: согласиться на увеличение рабочего дня с 7 до 8 часов не только без увеличения, но даже при снижении зарплаты.

Шахтеры обратились за поддержкой к генсовету Британского конгресса тред-юнионов. Они подчеркивали, что налицо начало общего наступления на рабочий класс.

Мысль о совместном выступлении в поддержку горняков уже обсуждалась рабочими, когда редакторы газеты "Дейли мейл" подготовили для ее первомайского номера передовую статью "За короля и отечество". Это был истерический призыв к крестовому походу против профсоюзов, чтобы раз и навсегда покончить с "гидрой анархии".

Когда текст статьи поступил в типографию, печатники наотрез отказались его набирать и заявили, что если статья не будет изъята из номера, они остановят газету.

Правительство тори тут же классифицировало инцидент с "Дейли мейл" как "нарушение свободы слова, то есть выпад против конституции".

Премьер-министр Болдуин заявил, что прерывает какие-либо переговоры с генсоветом Британского конгресса тред-юнионов до тех пор, пока БКТ не откажется полностью и безоговорочно от самой идеи забастовки солидарности в поддержку горняков.

Шахтовладельцы же получили от правительства благословение объявлять уволенным любой шахтерский коллектив, который откажется капитулировать на условиях администрации. Локаут, охвативший все угольные бассейны страны, вступил в действие 30 апреля.

Обо всем этом знал назавтра весь трудовой Лондон, вышедший солнечным субботним утром на самую многолюдную в истории британской столицы первомайскую демонстрацию. Около ста тысяч человек шагали по лондонским улицам с профсоюзными знаменами. Ведь никогда еще праздник пролетарской солидарности не был столь созвучен самым актуальным событиям дня.

Маршрут одной из первомайских колонн проходил мимо Мемориал-холла, где в те дни сообща заседали исполкомы отраслевых профсоюзов, входящих в БКТ. Остановившись перед зданием, демонстранты услышали, что участники собрания хором поют песню "Красное знамя".

Там, в зале, только что закончилось голосование, выразившее волю организованного рабочего класса страны: именем 3650 тысяч человек (при 50 тысячах против и 350 тысячах воздержавшихся) было принято решение с понедельника 3 мая 1926 года объявить всеобщую забастовку.

Весть об этом мгновенно облетела ряды демонстрантов и вызвала бурю ликования на митинге в Гайд-парке, которым по традиции завершился первомайский праздник.

Утро 4 мая 1926 года было, наверное, самым тихим в Британии со времен промышленной революции. Странное безмолвие нарушилось лишь щебетанием птиц в палисадниках. Обычно переполненные по утрам пригородные поезда пустовали на запасных путях. Автобусы замерли в своих парках. На портовых причалах суетились одни лишь чайки.

Строго говоря, стачка не была всеобщей. По плану генсовета прекратили работу железнодорожники, работники автомобильного транспорта, докеры, металлурги, строители и печатники. Машиностроители и судостроители должны были как "вторая волна" присоединиться к ним позже. Но и этого было достаточно, чтобы парализовать жизнь страны.

Родившиеся в первые же дни стачки Советы действия проявили поистине чудеса организованности и четкости, инициативы и выдержки. Они вели круглосуточное пикетирование вокзалов, автобусных парков, портовых причалов и складов. Они выдавали для санитарных, пожарных машин и других аварийных служб пропуска на право проезда "с разрешения профсоюзов". С помощью жен бастующих они создавали передвижные кухни, которые бесплатно снабжали пикетчиков горячей пищей. Они формировали отряды рабочей самообороны, чтобы давать отпор бандам черносотенцев,

И все же ход всеобщей забастовки показал, что правительство готовилось к такому фронтальному столкновению куда серьезнее, чем лидеры генсовета. Еще в конце 1925 года был втайне создан специальный разветвленный аппарат управления страной в чрезвычайных обстоятельствах.

Британия была поделена на десять округов во главе с гражданскими комиссарами. Для них были оборудованы командные пункты с узлами полевой связи. Одновременно велась вербовка отставных офицеров, чиновников, лавочников и других представителей мелкой буржуазии в "организацию по поддержке снабжения", на случай, если транспорт окажется парализован.

Тогда же, в октябре 1925 года, полиция совершила налет на Кинг-стрит, 16, четырехэтажный серый дом, который и поныне служит штаб-квартирой Коммунистической партии Великобритании. Почти все члены Политбюро были арестованы, подвергнуты суду и приговорены к тюремному заключению по закону 1797 года "О подстрекательстве к мятежу".

Вроде бы неслыханное дело для страны, кичащейся Великой хартией вольностей, свободой выражения любых политических взглядов! Но беззастенчивая попытка дезорганизовать деятельность молодой пролетарской партии явно была составной частью мер против будущей всеобщей стачки.

Хотя правящие классы и стращали обывателя, будто взбунтовавшаяся чернь зальет страну кровью, склонность к насилию проявили отнюдь не участники забастовки. Советы действия самоотверженно брали на себя ответственность за поддержание дисциплины и общественного порядка, всячески старались не поддаваться на враждебные провокации. К насильственным методам подавления прибегла именно капиталистическая государственная машина.

Всеобщая забастовка была объявлена незаконной. Правительство ввело чрезвычайное положение и направило на помощь полиции воинские части. Начались репрессии.

Три тысячи рабочих, в том числе 1200 коммунистов, были арестованы и брошены в тюрьмы. Несмотря на парламентскую неприкосновенность, оказался за решеткой и депутат-коммунист Саклатвала – индиец, избранный в палату общин от одного из пролетарских районов Лондона.

Передо мной листок стачечного бюллетеня, заменявшего в те дни всю рабочую печать. Его размножали на ротаторе (каждую ночь меняя адрес), развозили на мотоциклах в другие города, где дополняли и снова размножали. Так что общий тираж листка, который пикетчики жадно прочитывали и передавали из рук в руки каждое утро, достигал двухсот тысяч экземпляров!

Компартия несла жертвы, но именно в бурные месяцы 1926 года ряды ее выросли в полтора раза: с 8 до 12 тысяч человек.

В великом классовом сражении закалялась и мужала вся пятимиллионная армия участников стачки. Никакие репрессии не могли сломить ее боевого духа, ни одного штрейкбрехера не нашлось в ее рядах. Именно пролетариат проявил в майские дни лучшие черты британского народа: стойкость, хладнокровие, готовность к самопожертвованию во шля долга.

Броневики, которые появились на улицах, чтобы конвоировать доставку грузов, кавалерийские эскадроны, теснившие пикетчиков крупами коней, угрозы властей, что к участникам незаконной стачки будут применяться не только арест, но и конфискация имущества, – все это вызвало страх и смятение не у простых рабочих, а у лидеров БКТ.

После закулисной возни за спиной федерации горняков и без ее согласия генсовет 12 мая объявил об отмене всеобщей стачки. Решение это было столь неожиданным и неоправданным, что трудящиеся просто не хотели ему верить.

В последний день стачки в стране бастовало больше людей, чем в ее начале.

Федерация горняков мужественно отказалась капитулировать на неприемлемых для нее условиях и в течение долгих шести месяцев в одиночку продолжала тяжелый и неравный бой. Вся трудовая Британия стремилась оказать борющимся горнякам посильную помощь. Это было нелегко. Ведь без средств к существованию остался миллион шахтеров, а с семьями – пять миллионов человек, десятая часть населения страны.

"Шесть пенсов, уплаченных за эту брошюру, полностью поступят в фонд помощи женам и детям горняков" – гласит надпись на обложке. Пожелтевшие страницы повествуют о великом интернациональном подвиге того времени: о том, как труженики молодой Страны Советов, которая еще не успела залечить раны гражданской войны, оправиться от голода и разрухи, без колебания протянули руку помощи своим братьям по классу.

С каким волнением и благодарностью относишься к этим строчкам, которые на чужом языке и в чужой стране сохранили память о том, что "призыв ВЦСПС внести в фонд помощи английским шахтерам четверть дневного заработка повсеместно получил отклик в первые же дни; что коллектив дома отдыха в Алупке собрал 37 р. 25 к.; редакция газеты "Известия" – 503 р. 87 к.; начальная школа в Пензе – 24 р. 35 к.; а энский стрелковый батальон Красной Армии решил коллективно бросить курить, чтобы переводить деньги за табачное довольствие бастующим английским горнякам".

– Мы продавали такие брошюры в дни стачки, когда я – сын, внук и правнук шахтера, пятнадцатилетним парнем разъезжал по стране с агитбригадой, которая давала концерты и собирала пожертвования, – рассказывает ветеран рабочего движения Дэй Фрэнсис, до недавних пор возглавлявший союз горняков Южного Уэльса. – Родина Октября была тогда у всех на устах, – продолжает он. – Один миллион 250 тысяч фунтов стерлингов собрали в помощь нам советские люди. И мы сознавали, каких жертв это стоило: ведь нужда была знакома им в ту пору, пожалуй, еще больше, чем нам. А сколько злобной беспардонной клеветы о "золоте Кремля", о "красной угрозе" исторгали тогда антисоветчики, которые и сегодня все еще дуют в ту же самую дуду. Солидарность с трудящимися СССР – наше бесценное достояние, на которое мы никому не позволим посягать!

Солидарность – вот лейтмотив спектакля "Девять дней и ворота Солтли", объединяющего летопись стачки 1926 года с картинами современных классовых схваток. Заключительная сцена спектакля возвращает зрителей к нашим дням. Она воскрешает хронику горняцких стачек 70-х годов, когда 20 тысяч машиностроителей Бирмингема и Ковентри пришли на помощь шахтерским пикетам у ворот угольного склада Солтли и когда правящим классам пришлось уступить.

Не помог консерваторам взятый из арсенала 1926 года лозунг "Кто же в конце концов управляет страной: правительство или профсоюзы?".

Тем не менее буржуазная пропаганда не перестает твердить о том, будто возросшее влияние профсоюзов в политической жизни Британии стало-де "угрозой для парламентской демократии". Сплоченность организованных тружеников страны, солидарность международного пролетариата действительно стали в наши дни столь грозной силой, что эксплуататоры вынуждены считаться с ней и вместо фронтальных столкновений идти на всяческие закулисные маневры и раскольнические приемы.

Девять дней мая оставили глубокий след в сознании британского рабочего класса, помогли ему по достоинству оценить его друзей и недругов. Девять дней всеобщей забастовки, когда организованные труженики страны дружно выступили в поддержку шахтеров, и последовавшие за ними шесть долгих месяцев, когда горнякам пришлось вести тяжелый и неравный бой в одиночку, все эти яркие страницы в истории британского рабочего движения по праву могут быть названы подвигом классовой солидарности – и в национальном и в международном смысле.

Колокола Ковентри

Осенние листья ложатся на каменные плиты, на основания разрушенных колонн, озаряют багрянцем темные, в подпалинах, стены, над которыми вместо стрельчатых сводов раскинулось ноябрьское небо. Сама осень словно возлагает венок на многострадальные камни города Ковентри.

Возрождая город из пепла, люди преднамеренно сохранили эти руины средневекового собора, как предостерегающее напоминание о ноябрьском дне 1940 года. О трагическом для Ковентри дне, когда 449 гитлеровских бомбардировщиков "Юнкерс-88" волна за волной принялись методически уничтожать этот древний английский город.

Из 75 тысяч его домов 62 тысячи были разрушены. Три дня и три ночи над развалинами бушевало море огня. Гитлер похвалялся, что стер Ковентри с лица земли. Геббельсовская пропаганда даже пустила в ход термин "ковентризация" как безжалостное тотальное уничтожение целого города.

Будто пламенем и кровью окрашен яркий ковер, которым каштаны и клены устлали мемориальный парк, высветили длинные шеренги могильных плит с именами пожарников, бойцов гражданской обороны. Да, минувшая война была знакома здешним жителям не только по газетным сводкам!

Шпиль колокольни да остов обгоревших стен – вот все, что осталось с того ноябрьского дня от собора св. Михаила. "Построен в пятнадцатом веке, разрушен в двадцатом" – повествует подчеркнуто лаконичная надпись на его руинах. Сколько поколений путников, направлявшихся в Ковентри, отыскивали глазами этот средневековый шпиль, которому суждено было стать ориентиром для варваров двадцатого века – пилотов фашистского люфтваффе.

Жертвой "ковентризации" стало сердце Англии, и не только в сугубо географическом смысле слова. Уже в средние века Ковентри уступал по своему экономическому значению лишь трем городам в стране: Лондону, Йорку, Бристолю.

А с той поры, как Англия прослыла "мастерской мира", и потом, когда она утратила подобную роль, Ковентри неизменно остается одним из главных претендентов на то, чтобы считаться мастерской Англии.

Город искусных часовщиков получил в прошлом веке известность на мировых рынках как производитель швейных машин, потом велосипедов. В 1896 году компания Даймлер выпустила тут первый английский автомобиль, а еще через несколько лет здесь же, в Ковентри, было положено начало производству прославленных английских мотоциклов.

Избрав мишенью этот старинный город, гитлеровцы направляли удар по средоточию квалифицированнейшей рабочей силы страны.

Но даже бесчеловечная жестокость "ковентризации" оказалась бессильной парализовать производственный потенциал города моторов, который продолжал вносить немалый вклад в борьбу против нацизма во время второй мировой войны.

Город-мученик Ковентри мог в полной мере оценить подвиг города-героя Сталинграда. В полуразрушенных цехах, где не прекращался выпуск танковых и авиационных моторов, рабочие вели добровольный сбор средств на медикаменты для защитников волжской твердыни. По ночам в бомбоубежищах из рук в руки переходила скатерть, на которой рядом с гербом Ковентри женщины вышивали свои имена, чтобы в знак восхищения и солидарности послать этот подарок сталинградцам. Так в тяжелые военные годы сложилась и окрепла дружба двух породненных городов.

– Трагическая судьба Ковентри явилась, разумеется, важной, но не единственной причиной зарождения этих уз. Добрые отношения к Стране Советов были традиционными для города со столь высокой концентрацией промышленного пролетариата, – рассказывает Джордж Хочкинсон, бывший мэр Ковентри, с чьим именем связано восстановление города из руин и породнение его с Волгоградом.

В прошлом цеховой староста на автозаводах Даймлера, профсоюзный активист прогрессивных убеждений, Хочкинсон был в дни гитлеровских налетов заместителем председателя чрезвычайного военного комитета города и стал мэром в самое трудное для героического Ковентри время.

– Город машиностроителей, – продолжает Хочкинсон, – еще с довоенных лет знает, что добрые отношения с рабоче-крестьянской Россией не только служат воплощением пролетарской солидарности, но и отвечают жизненным интересам трудящихся Британии. Как раз в годы великого кризиса машиностроительные заводы Ковентри получили ряд заказов для советских новостроек, благодаря чему сотни людей не оказались выброшенными за ворота. И когда сейчас мы слышим, как звучат призывы к разрыву взаимовыгодных торгово-экономических связей с СССР, трудовой Ковентри решительно отвергает их.

Продукция Ковентри издавна занимала заметное место в товарообороте Великобритании и СССР. В нескольких городах Советского Союза уже дают продукцию заводы искусственного волокна, комплектное оборудование для которых создано руками рабочих Ковентри. На автомобильных заводах в Тольятти, Горьком, Москве работают автоматические станки с программным управлением, выпущенные здесь же, в сердце Англии.

Таков Ковентри – город, возродивший себя из пепла войны; город, на многострадальные камни которого английская осень возлагает в ноябрьские дни багряный венок из кленовых и каштановых листьев. Набатно звучит в осеннем воздухе перезвон колоколов. Он разносится от руин средневекового собора до районов новостроек, где на одном из перекрестков алеют высеченные в камне слова:

"Эта площадь названа именем Волгограда, как символ дружбы между Волгоградом и Ковентри, которая родилась в годы военных испытаний и служит ныне делу международного взаимопонимания и мира".

Скалы острова Джерси

Среди обточенных прибоем гранитных скал тут и там виднеется темно-серый бетон фортификационных сооружений. Отчаянно бьются волны. Вторя вою ветра, надрывно кричат чайки. И в этих звуках слышится предсмертный стон украинского или белорусского паренька, пытавшегося вырваться из фашистской неволи.

Угнанный оккупантами из родного села, прошагав под плетьми конвоиров пешком через всю Европу, прежде чем оказаться в темном трюме немецкого транспорта, он мог и не знать, что попал на остров.

И когда колючая проволока концлагеря осталась позади, с надеждой ждал утренней зари, которая подсказала бы ему дорогу на восток, в сторону Родины.

Представляю, что чувствовал он, когда понял, что море со всех сторон преграждает путь беглецам; когда, увидев патруль с овчарками, бросился он со скалы в волны и поплыл от берега, пока автоматная очередь не оборвала его жизнь.

Трудно осознать, что все это происходило здесь, на английской земле. Ведь привычно считать, что англичане не изведали гитлеровской оккупации, лагерей рабского труда, не испытали ночных облав гестапо. А между тем это не так. Еще в первые годы войны фашисты захватили Нормандские острова: Джерси, Гернси, Олдерни, Сарк.

"Острова в проливе", как называют их англичане, лежат в Ла-Манше, ближе к французскому побережью, но входят в состав Великобритании. Сапог фашистского вермахта впервые ступил здесь на английскую землю.

На улицах Сент-Хелиера, главного города Джерси, запестрели, как и всюду, флаги со свастикой, приказы военного коменданта, объявления о казнях: "Луи Берье обвинен в действиях, враждебных Германии, и расстрелян 2 августа 1941 года".

Но война все же бушевала где-то далеко. Местные жители, пожалуй, впервые воочию представили себе меру страданий, которые она принесла народам континента, впервые увидели подлинное лицо гитлеровского "нового порядка", лишь когда по дорогам Джерси потянулись колонны изможденных, оборванных, босых людей со сбитыми в кровь ногами. Это были советские военнопленные и молодежь, угнанная из оккупированных районов.

На острове Джерси есть музей, где выставлена фотокопия личного приказа Гитлера от 20 октября 1941 года о строительстве фортификационных сооружений на Нормандских островах Фюрер намеревался превратить эти гранитные скалы в непотопляемую эскадру у входа в Ла-Манш со стороны Атлантики, между французским и английским побережьем. "Для указанного строительства, говорится в приказе, – надлежит использовать иностранных рабочих преимущественно русских, испанцев, а также французов".

На западном побережье Джерси есть постоялый двор "Золотая сабля". В этом старом двухэтажном здании когда-то помещалась комендатура концлагеря "Химмельман". Никаких других следов от него не осталось. Вокруг темнеет свежая пашня, мирно пасутся коровы на пустошах, желтеют поля нарциссов. А в годы войны здесь тянулись ряды бараков, где за колючей проволокой томились тысячи советских людей.

Они, как и заключенные из соседних лагерей – интернированные во Франции испанские республиканцы, поляки, французы, – возводили среди скал бетонные бункера для береговых батарей (лишь на Джерси гитлеровцы разместили 400 стволов дальнобойной тяжелой артиллерии), вырубали пещеры для подземных складов боеприпасов, долбили кирками гранит и толкали вагонетки на каменоломнях.

Горький комок сжимает горло, когда читаешь список узников, погибших при обвалах, умерших от истощения и эпидемий. Иван Сушин, Степан Бищенко, Николай Татаринов, Василий Павлишин – всем им было по 17–18 лет, когда каменистая земля Джерси стала для них братской могилой.

А вот еще одна строка в списке: Петро Бородай, родился 1 марта 1935 года, умер 29 марта 1943 года. Сколько же горя выпало этому украинскому мальчику за всего лишь восемь прожитых им на свете лет!

Но эти далекие острова на краю Европы дороги советским людям не только потому, что здесь страдали и гибли наши соотечественники. Именно этот уголок английской земли знает славные примеры боевого братства, которое связывало наши народы в борьбе против общего врага.

На Джерси, на острове площадью всего в 116 квадратных километров, с немецким гарнизоном численностью почти в половину местного населения, действовала подпольная антифашистская организация. Она помогала советским заключенным совершать побеги из концлагерей, укрывала их в семьях местных жителей, снабжала беглецов одеждой, добывала для них в комендатуре бланки немецких пропусков. Душой подпольной группы были коммунисты.

– Я вступил в компартию в сорок втором году девятнадцатилетним парнем, когда здешняя ячейка возобновила активную деятельность как ядро движения Сопротивления, – рассказывает мне один из руководителей джерсийского подполья, Норман Ле Брок. – Ненависть к фашизму объединяла тогда в наших рядах разных людей. В числе их был известный на острове медик доктор Маккинстри. Художник Блампье так талантливо имитировал фашистские печати на пропусках, что мы в шутку советовали ему после войны вместо картин рисовать банкноты. Школьный учитель Ле Дрюленек смастерил радиоприемник, благодаря которому мы вопреки запрету оккупантов слушали сводки о победах Красной Армии.

Сестра учителя, владелица бакалейной лавки Луиза Гульд, слыла женщиной, далекой от политики. Но ее одной из первых на Джерси постигла личная утрата: погиб на войне старший сын, морской офицер. Ле Дрюленек рассказал сестре, что по соседству арестовали фермера – он три месяца укрывал на сеновале советского пленного, которому удалось спастись. Луиза без колебания сказала:

– Приводи русского ко мне. Что тут раздумывать. Любая русская мать поступила бы так же.

Федор Бурый (англичане звали его "Билл") прожил у Луизы Гульд два года. Быстро освоил разговорную речь. Но для большинства беглецов первые шаги в английском языке давались особенно трудно. К тому же вырвавшиеся из неволи люди не хотели сидеть без дела, просили поручений. Так что преодоление языкового барьера стало неотложной задачей для подпольной организации.

– Они обратились за помощью ко мне, хотя и знали, что до войны я не больно-то лестно отзывалась о большевистской "совдепии", – улыбаясь, говорит мне по-русски Августа Меткаф.

Гимназистка из Архангельска, она в годы интервенции вышла замуж за английского морского офицера, была заброшена судьбой на Джерси и стала во время оккупации активной участницей антифашистского Сопротивления, а затем коммунисткой.

Дом Августы Меткаф стал как бы ускоренной школой английского языка. Было время, когда под ее крышей жило сразу семеро советских людей.

Были в их числе Михаил Крохин, Герман Козлов, которые, как и Федор Бурый, вскоре смогли включиться в работу организации. Они переводили на английский язык услышанные по радио сводки Совинформбюро, помогали готовить к печати тексты листовок (для советских узников им приходилось писать от руки – не было русского шрифта).

Распространять листовки за колючей проволокой среди заключенных помогали испанские республиканцы. Напуганные вспышкой эпидемии тифа, гитлеровцы сформировали из испанцев санитарные команды, которые регулярно посещали лагерь за лагерем. Этим и воспользовались подпольщики.

В начале 1944 года от джерсийцев, мобилизованных на разгрузку германских транспортов, подпольная организация узнала о немце, который, судя по всему, искал контактов с местными жителями. Он часто заговаривал с ними, угощал сигаретами, сочувствовал их невзгодам, вызванным оккупацией. А как-то сказал, что фашизм принес много горя не только другим народам, но и самой Германии. Вспомнил о собственном отце, социал-демократе, который был арестован гестапо и погиб в Дахау, Дал понять, что люди одинаковых взглядов должны помогать друг другу.

Все это весьма походило на провокацию. Но возможность установить связи с антифашистами в немецком гарнизоне была настолько заманчива, что, тщательно взвесив "за" и "против", подпольщики решили пойти на риск.

Знакомство с немцем было поручено Ле Броку. С очередной сменой мобилизованных ему пришлось под чужой фамилией идти на охраняемую территорию порта – уже за одно это грозил расстрел! Пауль Мюлльбах, как звали немца, тоже рисковал. Он сказал, что многое повидал и понял, будучи до ранения на восточном фронте; что хочет распространять среди солдат правду о войне и ищет людей, которые могли бы ему в этом помочь.

При второй встрече, состоявшейся неделю спустя, Мюлльбах уточнил, что речь идет о практической помощи в печатании листовок на немецком языке. По его словам, моральный дух гарнизона после Сталинграда заметно упал, и каждое слово правды способно сделать многое.

Такое содействие было оказано, хотя с максимальными мерами предосторожности.

После высадки союзных войск во Франции и открытия второго фронта на Джерси стали прибывать остатки отрезанных в Бретани немецких гарнизонов. Особенно существенно пополнились ряды местного гестапо. Шел последний год, войны. Было ясно, что дни третьего рейха сочтены. Но именно в ту пору оккупационный режим на острове особенно ужесточился. Гестаповцы напали на след солдатского комитета, расстреляли несколько немецких антифашистов. Мюлльбаху пришлось бежать – его укрыли английские подпольщики.

Тогда же, летом, гестаповцы нагрянули с обыском к Луизе Гульд. Нашли у нее тетрадь с упражнениями по английской грамматике. А под ступенями крыльца – радиоприемник. За содействие советским заключенным Луиза Гульд была заключена в немецкий концлагель Равенсбрюк и погибла там в газовой камере.

Однажды, возвращаясь из школы, пятнадцатилетняя дочь Августы Меткаф Стелла узнала, что ее мать арестована и весь дом перевернут вверх дном. К счастью, облава не застала никого из беглецов и не обнаружила каких-либо улик, хотя Михаил Крохин жил там постоянно.

– Где он теперь? – беспокоилась девушка.

Лишь впоследствии Стелла узнала, что Михаила укрыл в ту пору активный подпольщик, коммунист Норман Перкинс – ее будущий муж, с которым она в годы оккупации даже не была знакома.

Крохин появился несколько недель спустя с куском красной материи за пазухой.

– Фашисты злобствуют, но им капут, – сказал он. – Надо напомнить им, что такое 1 Мая. У тебя есть золотая краска и кисть? Помнишь, мастерили с матерью елочные украшения?

По наброску Крохина Стелла нарисовала на кумаче пятиконечную звезду с серпом и молотом, по бокам обрамленную колосьями, а снизу – лучами восходящего солнца, и крупными русскими буквами вывела по полотнищу надпись: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"

С тех пор прошло несколько десятилетий. Стелла стала коммунисткой, секретарем парторганизации острова, сменив на этом посту Нормана Ле Брока. Но она всегда вспоминает майский день 1945 года как день своего боевого крещения.

Красный флаг, поднятый над оккупированным островом Джерси, когда в Европе еще не смолкли пушки, был олицетворением боевого товарищества. Олицетворением тех чувств, что связывали советских людей, вырвавшихся из неволи, английских патриотов, укрывавших их с риском для жизни, испанских республиканцев, немецких антифашистов, которые боролись рука об руку против общего врага.

Здесь, на английском острове Джерси, на далеком краю Европы, особенно остро чувствуешь, что в годы минувшей войны наши страны связывал не только союз правительств. Это был союз армий, союз народов, рождавший примеры подлинно боевого братства.