Текст книги ""Лучший" папа (СИ)"

Автор книги: Виктория Вишневская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 31. Ренат

При виде этой женщины внутри всё поднимается на дыбы.

Две недели прошли? Как же быстро пролетело время. Я и не заметил их – утонули в счастливых деньках с сыном.

А теперь передо мной стоит эта выдра. И зря она пришла именно сегодня – после вчерашнего разговора с Гришей у меня до сих пор кипит.

– Ты только проснулся? Ну, не удивлена, – задорно бросает Алина, будто мы старые приятели и она меня знает, как свои пять пальцев. На лице самодовольная улыбка, духи режут нос. – Спасибо, папа, что посидел с сыном. Теперь нам домой пора. Да, Тимур?

Она смотрит мне за спину. Там, прижавшись к моей ноге, стоит Тим, тихий, как испуганный котёнок. Не шевелится, будто боится сделать лишний шаг и что его тут же сорвут с места и утащат.

– Ты оставила его у меня и уехала, – говорю громко, чувствуя, как пальцы сводит от желания ударить. Никогда не бил женщин – максимум шлепок по заднице. Но здесь… Готов переступить через свои принципы. – Маленького ребёнка четырёх лет. Бросила, толком ничего не объяснила. И теперь заявляешься и хочешь забрать его, как ни в чём не бывало?

– Да, хочу забрать, как ни в чём не бывало, – спокойно отвечает она, поправляя прядь и скользя по мне холодным взглядом. – Я благодарна тебе, что ты с ним посидел. На этом всё. Оно же тебе не надо, Ренат. Я же вижу.

– Не надо? – переспрашиваю, чувствуя, как в груди что-то щёлкает. – Спустя пять лет я узнаю о сыне! О забитом мальчике, который на каждое движение просит разрешения, который боится сам пойти в туалет. С синяками по телу. И ты хочешь, чтобы я так просто вернул его тебе и твоему муженьку, который при удобном случае ударит его ещё раз?

Её глаза блестят. Не от печали и не от обиды за сына. От стыда. И злости, что её этим стыдом ткнули.

Она поджимает губы, будто я переступил некую границу приличия. Взгляд становится острым, ледяным.

– Это не твоё дело.

– Теперь моё, – чеканю. – И я его тебе не отдам. Считай, освободил тебя от оков. Он будет жить со мной. Строй свою жизнь дальше, как хочешь.

– Ты охамел, Лазарев? Возомнил себя папашей года, посидев с сыном две недели из пяти лет?

– Что тебе мешает его отдать? – перебиваю. – Ты его не любишь.

– Люблю, – упрямо бросает она, не задумываясь. Но в голосе – пустота. Слово «для галочки», просто чтоб было. – И вообще, что я с тобой распинаюсь? Ты мне его отдашь. Свидетельство о рождении, все документы у меня. У тебя – ничего. Юридически ты никто, Ренат. И если прямо сейчас не отдашь ребёнка, я вызову полицию. Хочешь скандала? Хочешь, чтобы тебя забрали за похищение несовершеннолетнего? Я могу.

– Папа? – тоненько зовёт Тимур. Голос ломается от страха, как веточка под ногой.

Напугала его, дура. Его маленькие пальчики только сильнее впиваются мне в штанину.

– Тимур, – говорит Алина мягко-мягко. И судя по тому, что хватка мальчишки становится тисками, эта «ласковость» его пугает сильнее крика. – Собирай вещи, и мы поедем домой.

– Его дом – здесь, – говорю сквозь сжатые зубы. Прекрасно понимаю: вызови она полицию – у меня будут проблемы. А если я хочу забрать Тимура законно, мне эти проблемы ни к чему.

Ещё вчера я решил, что обращусь к юристу и сделаю всё возможное, чтобы отобрать ребёнка у матери. Думал заняться этим сегодня. Но она опередила – приперлась с утра пораньше.

– Тимур, – повторяет уже требовательнее, не слушая меня. – Я сказала: собирай. Вещи.

За спиной – тихий писк. Шмыг носом.

Я резко захлопываю дверь перед носом этой овцы. Дерево внутренней двери дрожит, звон в петлях отдаётся в груди.

– Эй, ты что творишь?! Я сейчас же вызову полицию! – её голос тонет за перегородкой.

– Вызывай, дура, – выплёвываю и разворачиваюсь к сыну.

Опускаюсь на корточки. При виде его личика внутри всё сжимается в кулак. Беру ладонями его пухлые щёчки – за эти дни они округлились от нормальной еды, тепла и заботы – и вытираю прозрачные слёзки, катящиеся дорожками.

– Тише, малыш, не плачь. Я тебя ей не отдам. Ты ведь не хочешь к маме?

Он всхлипывает – надрывно, судорожно, так, что мне хочется в эту же секунду собрать его вещи, взять на руки и уехать хоть на край света, лишь бы она не добралась. Хоть реально похитить – только чтобы не отдать.

Тимур трясёт головой. Понятно без слов: домой он не хочет.

– Лазарев, ты влип! – кричит Алина из-за двери, звякнув ручкой. – После этого ты алименты платить будешь, понял меня?! Я даю тебе последнее предупреждение: либо ты отдаёшь мне Тимура с его вещами, либо я звоню в полицию!

– Папа… – шепчет Тим. И тянется ко мне обеими руками, как к спасательному кругу.

– Я здесь, – отвечаю ему тихо. Встаю, подтягиваю его на руки, чувствую, как он вжимается в меня всем маленьким телом, как стучит его сердце. Мой сын. Мой. И я его не отдам.

– Иди пока умойся, хорошо? – мягко прошу его, стараясь улыбнуться, хотя внутри всё сводит.

Он кивает и тяжело шаркает в сторону ванной и, кажется, даже закрывается там, будто боится, что мама сейчас вломится и выдернет его за шкирку.

Я, пользуясь этой паузой, выуживаю телефон. Нервно вышагиваю по гостиной и набираю номер. Звоню своему хорошему другу, юристу. У него целая команда таких же гениев, и у каждого своё направление.

Сейчас мне плевать на репутацию. Хоть пусть завтра пестрят заголовки, хоть обвинят в похищении – всё равно. Я даже дело заминать не буду. Работа – черт с ней. Родная кровь и сын – вот что важно.

– Нестеров, – сухо отзывается в трубке знакомый голос.

– Савва, спасай, – выдыхаю, трясусь изнутри, хожу кругами по комнате и нервно тру макушку. Коротко, сбиваясь, докладываю, пока эта… мымра не подняла на уши весь дом. Я хоть ментам на лапу готов дать – лишь бы убрали эту сумасшедшую. Хотя… они же могут быть принципиальными. А, у меня же Гриша! И что с того? Он вообще другим районом заведует, и должность у него не такая влиятельная.

– То есть в будущем ты хочешь стать его единоличным опекуном?

– Отцом, – поправляю его.

– Суд можно выиграть, особенно если есть доказательства, – он говорит размеренно, будто раскладывает по полочкам мой хаос. – Если хочешь быстро и со стопроцентным выигрышем – отдай сейчас. Заявление в полиции на тебя может только усугубить. Не забывай, что при жалобе на мать, скорее всего, его определят в детский дом до выяснения обстоятельств и вынесения решения. Твоя импульсивность выйдет боком не сейчас, а позже, когда разбирательства затянутся, как и жизнь ребёнка в тех… неблагоприятных для психики условий.

– Я пообещал ему, что не отдам, – слова ломаются. В висках стучит. Из ванной слышно, как он фыркает и шмыгает носом – старается не плакать.

– Решай сам, Ренат, – тихо, но твёрдо отвечает Савва. – Ребёнок твой. Я лишь говорю, к чему это может привести, с юридической точки зрения. Если будем работать, рекомендую пока удержать обещания на словах и вернуть матери. Потом встретиться, подать заявление и ждать. Мы потянем, где нужно, ускорим, где сможем.

Я прикусываю губу до металла. Смотрю на дверь ванной. Там он – маленький и мой.

Если я отдам его сейчас… Разве я не предатель?

Но если не отдам… Кто мне даст гарантию, что потом он вернётся ко мне?

Секунда тянется, как резина. Вода в ванной выключается. Тишина – такая звонкая, что хочется закричать.

Я сжимаю телефон так, что побелели пальцы, и пытаюсь дышать. Мне нужно решение. Сейчас.

Глава 32. Кира

Залетаю в офис со стаканчиком кофе в руке. И сразу замираю. На удивление, в офисе, несмотря на толпу сотрудников, стоит тишина. Прям гробовая. Ни смеха, ни шёпота. Только ровный стук пальцев по клавишам и гул кондиционера где-то под потолком.

Тихонько ступаю по плитке, боясь лишний звук издать. Сердце бухает в горле, аж крышечка на стакане дрожит. Что случилось? На Земле появился вирус, который заставляет всех молча работать? Или босс не в духе? Хотя обычно, когда он не в духе, тут наоборот – шум, гам и чьи-то быстрые шаги к выходу.

Подхожу к столу начальника. Сажусь, наклоняюсь к нему и шёпотом:

– А что здесь происходит?

– Шеф злой.

– Понятно…

Значит, идти и говорить к нему насчёт удалёнки пока не стоит. Лишний раз разгневаю – и меня испепелят взглядом. Начальник наклоняется ближе, шепчет так, будто Лазарев стоит в метре:

– Но я-то думал у тебя спросить, в чём дело.

– А я-то тут при чём?

– Это ты к нему в деревню ездила. Он тебя ещё отмазывал. Я же не дурак, всё понимаю… у вас там шуры-муры.

– Какие шуры-муры? – говорю вслух, выпрямляясь. И так громко в этой тишине, что все разом оборачиваются. Глазами хлопают, будто я клоунский гудок нажала.

Дурдом какой-то!

Снова пригибаюсь и шиплю:

– Какие шуры-муры?! Я просто жертва обстоятельств и вообще ничего не знаю!

– Даже то, почему он сегодня без Тимура пришёл?

Ого… В смысле – без Тимура?

Так. Есть два варианта. Первый – он нанял няню. Но тогда зачем злиться? Второй – оставил Тима дома. Но каким бы Ренат ни был плохим папой, вряд ли он так сделал. А может… мама Тима вернулась?

– Я сейчас, – подскакиваю со стула, и меня будто катапультой выбрасывает к кабинету босса. Лечу на верную смерть на каблуках, так быстро, что во рту пересыхает.

Откуда это волнение? За Тима? Что он снова попал к матери? А мне-то какое дело до чужого горя? Такое дело. За последние дни я к нему прикипела.

И душа болит, когда вспоминаю те ужасные синяки. Стоит вспомнить его заплаканные глаза – и воздуха вокруг начинает не хватать.

Да быть не может!

Влетаю в приёмную – секретарша тут как тут. Качает головой: мол, даже не суйся. Глаза большие, как блюдца. А мне терять нечего!

Не стучась, распахиваю дверь кабинета. В голове уже план уклонения от всего, что может в меня полететь: папки, степлер, тяжелый взгляд. Но зря нагнетаю. Ренат сидит в кресле, телефон прижат к уху. Смотрит в окно, слушает очень внимательно. При виде меня просто кивает.

Это что – «привет»? Меня даже не выгонят?

На цыпочках, пока Лазарев молчаливо слушает собеседника, подхожу к креслу напротив. Сажусь, замираю, не дышу.

– Я понял, – вдруг говорит он, и я подпрыгиваю на месте. Голос спокойный, но в нём сталь. – Мы можем как-то ускорить этот процесс деньгами?

Пауза. Он слушает, смотрит мимо меня, будто где-то за моей спиной вспыхнул пожар. Челюсть напряжена, пальцы стучат по подлокотнику – раз, два, три. Снова кивает.

– Я понял. Ладно, на связи.

Отключается, тяжело вздыхает и, отбросив телефон на стол, откидывается на спинку кресла. Кожа на скулах натягивается, пальцы нервно постукивают по подлокотнику.

– Чего тебе, Малинина?

– Где Тимур?

Вопрос банальный, особенно от меня – человека, который две недели подряд видел его только с ребенком. Но для него этот вопрос – как соль на живую рану. Глаза вспыхивают злым блеском, губы сжимаются в тонкую полоску. Таким злым и будто обезумевшим он был всего однажды – когда в клубе увидел синяки на теле своего ребенка.

– У матери, – цедит сквозь зубы.

Значит, угадала… Больше причин, почему Тимура сегодня здесь нет только одна.

– Она вернулась?

– Да. Сегодня с утра. Забрала его и уехала.

– Вы так просто отдали его ей? – шепчу в шоке. – Ему же там…

– Я знаю, Кир, – серьезно произносит он, впервые назвав меня по имени. До этого было веселое «Малинка», «Кириешка», а тут… Кира. – Не отпустил бы – сделал только хуже.

Я… разочарована? Надеялась, что он боролся до конца, а в итоге так легко отпустил?

– Ты же не оставишь его им? – спрашиваю сдавленно, боясь услышать ответ.

– Нет, – чеканит. Сжимает до белых костяшек кулаки. Злится. На себя, на обстоятельства. – Я хочу его забрать. И заберу. Час назад написал заявление в соответствующие органы.

Сколько же времени будет идти это разбирательство?..

– А деньги предлагал?

– Предлагал, – выплевывает, отворачиваясь к окну. – Не взяла.

– Странно… Как ребенка сплавить – ей легко. А вот взять деньги и отказаться от него – нет.

Что движет людьми?

Ренат поднимает ладони, медленно проводит ими по лицу и тяжело вздыхает. Плечи опускаются.

– Я пообещал ему, что не отдам, а в итоге… отдал. Так паршиво, аж напиться охота.

– Отставить депрессивный настрой! – стучу кулаком по столу. – Ты сделал всё, что мог. Наверное. Не знаю. Но один твой поступок, то, что ты уже хочешь вернуть сына, – это о многом говорит. Тимур умный мальчик, он всё поймет.

– Умный, – кивает. – И понимающий. Я его не предам.

Я поднимаюсь со стула, подхожу и обнимаю его – крепко, по-настоящему, как держат тех, кто на грани.

– Всё будет хорошо. Ты справишься. Если надо – я помогу.

– Замуж за меня пойдешь для опеки? – усмехается краем губ.

Ну вот, оживает. Уже глупо шутить начинает.

– Для усыновления достаточно и одного человека, – хмыкаю. – По опыту знаю.

– Чёрт, точно.

Звучит так, будто он даже разочарован, что мы не поженимся.

Я тихонько смеюсь, ладонью приглаживаю его волосы, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

– Вы хороший папа, Ренат Николаевич.

– А сказала бы, что лучший, уже бежала бы домой, получив выходной.

– Ренат Николаевич, вы лучший папа!

– Поздно. Сама не догадалась – иди работай.

– Узнаю вас, – отлипая от него, спешу к столу. Но не на выход – плюхаюсь на диванчик, на котором всегда тусил Тим, раскрашивая или играя. – Сегодня посижу с вами. Составлю компанию.

Так одиноко без этого мальчишки… Хоть сама сиди и плачь.

– Я надеялся, что побуду один после двухнедельной суеты, – бурчит он, но голос у него усталый, не злой.

Он говорит так, будто хочет отдыха. Но я же знаю: уйду – начнет себя изнутри есть, совестью давиться. Что отпустил малютку.

– Не надейтесь, – скидываю туфли, устраиваю ноги на диване и вытаскиваю рабочий планшет. – Придется терпеть.

Сегодня я не оставлю вас одного, Ренат Николаевич.

Глава 33. Ренат

Спустя несколько дней

Барабаню пальцами по столу, и ловлю себя на том, что иногда задерживаю дыхание. Жду звонка от Нестерова. Четыре дня уже прошло с момента передачи заявления. Мы подсуетились, занесли куда надо – процесс вроде бы ускорился. Лишь бы малыш меньше жил в семье этих… дегенератов.

Обещали информацию через три дня. Прошло четыре. Сидеть на месте не могу – стул жжёт.

Мысли всё время о Тимуре. Как он там? Кушает ли нормально? Не забывают ли укрывать? Укладывают ли вовремя? Ночник включают? Он же темноты боится… А молоко? Ему же надо тёплое, не холодное, правильно подогретое.

Телефон вздрагивает в кармане – я вместе с ним. По спине бегут мурашки. На экране – Нестеров.

Подхватываю трубку так резко, что она едва не выскальзывает из пальцев, прижимаю к уху.

– Да? – спрашиваю, и сам слышу, как в голосе скребётся нетерпение.

– Привет, я с новостями. Процесс запустили.

Выдыхаю. Это не то, что я мечтал услышать, но и это – уже что-то. Хотел чего? Чтобы сказали: выезжайте, забирайте сына? Так не бывает.

– Следователь сам соберёт характеристики у соседей. Наша ему не нужна. Он верит, что она настоящая, но исключить фальсификацию не может, – ровно произносит Нестеров.

Понимаю.

– Я чем-то могу помочь?

– Попроси записи у консьержки. В тот день, когда она притащила ребёнка и сбежала. И ещё желательно несколько фрагментов за последние две недели, где видно, как вы заходите домой. Чтобы были основания для жалобы: оставила ребёнка у незнакомого мужчины и свинтила.

– Не у незнакомого. Я его отец, – хмурюсь, слова царапают горло.

– Это мы позже приложим к делу, – спокойно отвечает он.

– Ладно, понял. Что-то ещё?

– Да. Есть две плохие новости для тебя.

Меня будто выворачивает. Мысленно готовлюсь к тому, что мне его не отдадут. Но принять не могу. Скажите, что этого не будет?

– Какие?

– Первая: ребёнка изъяли. До разбирательств направили в детский дом.

Сердце в кашу. Будто сорвалось с крыши и шмякнулось о бетон – в лепёшку. Желудок сводит, пальцы леденеют. Вижу Тима перед глазами – маленький среди толпы чужих, громких детей, где каждый толкается локтями, где чужие руки и чужие голоса.

А он же скромный! Забитый, блин!

– С одной стороны, это хорошо, – продолжает Нестеров. – Дело пошло. Но тебе как отцу… тревожно будет, это понятно.

Я уже сижу как на иголках, стул превращается в ежика.

– Вторая новость… – он запинается, – на момент изъятия ребёнка…

Тишина разрастается, как чёрная дыра. Я не хочу слышать дальше, но мне надо.

– На нём были синяки, – договаривает он.

Ладони сами сжимаются в кулаки так, что хрустит кожа. Зубы впиваются друг в друга, скрежещут. В висках стучит.

Тварь. Что за тварь эта Алина? Сама ударила? Или развела руками, пока её хахаль поднимал руку на моего сына?

– И хоть это прозвучит эгоистично, – осторожно говорит Нестеров, – но это поможет делу. Очень поможет, ускорит.

– А если она скажет, что это я его бил, пока он был у меня?

– Вероятность есть, но я не думаю, что она сделает это. Кто признается суду, что бросил ребёнка на две недели? За такое прав не лишают, особенно, когда ребёнок сыт, здоров и сидит с кем-то, но выносят предупреждение, если ты подашь жалобу. Второй косяк может стать решающим. По-хорошему, тебе сразу надо было позвонить мне и обратиться в ПДН.

Может быть. Но я с детьми дела не имею. Я даже не знаю, как расшифровывается ваш этот ПДН!

– Просто доверься мне и не переживай. У меня два сильных специалиста по таким делам, девяносто процентов дел мы выигрываем.

– Я понял, – выдавливаю я. – А где Тим сейчас? Я могу к нему съездить?

– В десятом детском доме. Скорее всего тебя не пустят: ты не являешься родственником. Нужны документы и разрешение. По обычному ДНК-тесту ну пустят.

– Как всё заморочено… – выплёвываю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Я могу попробовать выбить разрешение. Но это не на день и не на два. Неделя, может полторы. Есть вероятность, что его дадут только под конец дела.

– А что делать? – выдыхаю. – Делай. Мне надо с ним увидеться.

Последний наш разговор не выходит из головы. Я обещал – и исполню, чего бы это ни стоило.

* * *

– Пап… – Тимурка выходит из ванной. Уже не плачет, но глаза всё ещё блестят, а щёки красные, как после мороза. От голоса матери за дверью и резкого пинка дверь дрожит, а он вздрагивает всем телом. У меня внутри всё холодеет. Я отключаю телефон и стараюсь понять, как поступить: по совести или по закону.

Опускаюсь на ковёр, сажусь в позу лотоса – будто так мысли станут ровнее. Надо включить голову, а не рваться в бой на эмоциях.

Сначала – с сыном. Он ещё маленький, но я не хочу быть предателем в его глазах.

– Иди сюда, – тихо зову, похлопывая рядом. Он почти летит ко мне, плюхается напротив и старательно копирует мою позу, поджимая ножки. Тёплые, тонкие плечики сами оказываются в моих ладонях. Хочется спрятать его от всего мира.

– Ты хочешь остаться жить со мной?

Он кивает. Чётко, без паузы, будто это самое простое решение на свете.

– Я говорил с одним дядей, который шарит в этой теме, – говорю с ним по-детски. – И чтобы в будущем ты без проблем переехал ко мне от мамы… Мне нужно на пару дней вернуть тебя ей.

Говорю это, а у самого кошки на душе скребутся. Тяжело, чёрт возьми. Тяжело до тошноты, до дрожи в пальцах. Вижу, как у него дёргается маленький носик, как он прячет глаза, чтобы не заплакать.

– А потом я заберу тебя у неё. Легально, с документами. И нам больше не придётся расставаться, слышишь?

– Не хотю к маме, – мотает головой.

– Понимаю, сыночек, – глажу его по плечам и сам едва сдерживаю слёзы. Взрослый мужик, возьми себя в руки! – Но если я сейчас этого не сделаю, возможно, мы больше не увидимся. Никогда.

От испуга он хватается за мою руку, цепко, до боли.

– Я заберу тебя. И мы будем жить вдвоём. Обещаю.

Он шмыгает носом, вытирает рукавом щёку и будто собирает всю храбрость в кулак.

– Холошо, – упрямо и серьёзно кивает. – Я буду тебя ждать.

Подаюсь вперёд, обнимаю его за маленькие, тёплые плечи. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Не знаю, сколько мы так сидим, прижавшись, но эта дура снова начинает барабанить в дверь. Звук злой, резкий, как выстрел. Приходится разорвать объятия, шепнуть Тиму идти собираться. Пока он, глотая слёзы, аккуратно упаковывает свои игрушки и вещи, я открываю дверь.

И цепляюсь за последнюю ниточку надежды.

Алина стоит у порога, зло набирает чей-то номер. Решила вызвать полицию только сейчас?

– Повезло тебе, что линия занята, – шипит Алина, в упор глядя на меня. – Но всё, гудки пошли.

– Он собирается, – чеканю. Она удивлённо вздёргивает брови и тут же сбрасывает звонок. – Оставь его у меня ещё на неделю.

Зачем прошу? Выиграть время? Да. Любой ценой.

– Нет. Он едет домой.

– Я дам тебе денег. Сколько скажешь.

– Дашь, конечно. Будешь платить алименты через суд.

– Ты настолько богатая, что отказываешься от миллионов? Я хочу выкупить у тебя сына.

Прости, сынок, что говорю так, как будто ты товар. Но эта алчная дрянь на деньги не устоит.

Вижу, как в её глазах мелькает смятение: счет идёт на секунды. Она колеблется, почти тянется к этому грязному «да».

– Нет, – наконец цедит сквозь зубы. – Засунь свои деньги куда подальше.

В этот момент в коридоре появляется Тимур.

– Пап, сумку не донёс, – грустно сообщает.

– Сейчас принесу, – выдавливаю.

Алина хватает его за руку, резко, больно, и силком тянет к выходу. По полу гулко стучат его кроссовки. Не смотреть. Не смотреть, черт возьми, не смотреть, иначе сорвусь.

Подхватываю эту проклятую сумку, пальцы белеют от злости. В голове раскалённый туман, хочется швырнуть ей в спину, ударить, остановить, но я лишь протягиваю. С трудом выдавливаю улыбку, подмигиваю Тиму: всё будет хорошо. Я дал обещание. И сдержу его.

* * *

Сижу за столом и не сразу понимаю, что Нестеров уже отключился. Тишина такая, что уши звенят. Я пялюсь на бутылку прокисшего домашнего молока. Как Тимур её из холодильника вытащил, так она и стоит на столе. Рука не поднимается выкинуть. Вспоминаю, как он кайфовал в деревне: босиком по траве, нос в молоке, смех до икоты. И сразу становится плохо – будто кто-то внутри выключил свет.

Вдруг в дверном проёме появляется Малинина. Просто вырастает из воздуха с шуршащим пакетом продуктов.

– Ты откуда здесь? – шепчу, глаза круглые.

– Вы мне сами ключи пару дней назад дали, – нерешительно отвечает, сама меня пугается и машет связкой. – На случай, если вы пропадёте. Пришла – вас сегодня в офисе нет, решила проведать…

Фух. Точно, перестраховался. В тот день, когда она осталась у меня в кабинете и сидела там до посинения, развлекая меня, как тамада, я отдал ей запасной комплект ключей. Вдруг в запой уйду?

У меня никогда его не было, но и сына я никогда не терял.

– Новостей нет? – спрашивает, ставит пакет на стол. Сразу ловко раскладывает продукты, достаёт контейнеры с готовой едой.

Коротко пересказываю всё, что полчаса назад рассказал Нестеров.

– Десятый детский дом, говорите… – Малинина потирает подбородок, пододвигает мне открытый контейнер с салатом, к нему – картошку с мясом.

Жую её картошку, и мне стыдно и благодарно одновременно. Не помню, когда ел в последний раз.

– Хм, есть одна идея…

После этих слов я больше не вижу Малинину весь день.

А на следующее утро, едва я пытаюсь разлепить глаза, она уже скачет у моей кровати.

Нет, ключи я всё-таки у неё заберу…

– Ренат, вставай! – голосит, тормошит меня за плечо.

Сил ноль. Я отворачиваюсь, зарываюсь под одеяло с головой.

– У меня депрессия. Отстань.

– Тогда я еду к Тимуру одна!

Меня будто холодной водой из ведра окатывает. Я рывком сажусь, сердце в пятки, гляжу на довольно улыбающуюся Малинину.

– Ты серьёзно?.. – спрашиваю, не веря.

– Серьёзнее некуда. Собирайся. У тебя десять минут. И надень вещи, которые не жалко.

Не спрашиваю зачем, просто делаю, слушаюсь, в надежде, что Кириешка не пошутила и я реально увижу сына…