Текст книги ""Лучший" папа (СИ)"

Автор книги: Виктория Вишневская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 28. Кира

Сладко потягиваюсь на кровати и переворачиваюсь на другой бок.

Как просторно!

Неужели Ренат с Тимом уже проснулись?

Ах, не знаю, но надо вставать. Жарковато тут, духота висит, и кондиционера нет.

С трудом разлепляю глаза и замечаю на второй половине Тимура. Развалился звездой, руки в стороны, носик сморщил, ресницы дрожат. Милота. Это что же получается, мы вдвоём на кровати спали? А Лазарев?

Стараясь не шуршать, сползаю на край и заглядываю вниз.

А вот и босс! Скрючившись, завернут в простынку, валяется на полу. Хоть бы подушку взял, ей-богу! Потом весь день будет ныть, что у него шея болит.

Тихонько слезаю, подкрадываюсь и подкладываю ему под голову подушку. Но он, как назло, шевелится и открывает один глаз.

– А, это ты, вредитель, – сонно выдавливает из себя, снова закрывая глаза.

– Вредитель? – шепчу, боясь разбудить малыша. А Тим дрыхнет, хоть бы хны. Даже не шевелится. Хотя на улице петух опять орёт. Сколько можно, ты, неугомонный?!

Лазарев морщится, поднимается и садится, разминая шею.

– Посреди ночи меня спихнули, аж с кровати грохнулся, – бурчит недовольно.

– А… так это мы вас…

– Я что, дурак, на полу спать, когда у меня кровать есть? Но вам, видимо, тесно стало, – продолжает он, пыхтя и поднимаясь. – Я в душ на первый.

О, а я быстренько ныряю в ванную на втором этаже. Бессовестная, да. Спихнула босса и даже не извинилась. А что, выживает сильнейший.

Искупавшись, опять тырю футболку босса – на этот раз какую-то другую, мягкую, с таким же запахом свежего геля и… чем-то его. Заглядываю в комнату – на кровати уже и Тима нет. Спускаюсь вниз: из кухни доносится гомон, ложки звенят, пахнет блинами.

Захожу – там родители босса, сам Лазарев и Тимурка, который тянется к столу и помогает бабушке подавать тарелки.

Ну какая же милота!

– Доброе утро, – шепчу скромно, аж краснею за свой вид.

В ответ на меня обрушиваются радостные и громкие приветствия. Я отвыкла от такого. Нас с Ирой всегда двое, тихо, а тут – семейное счастье во весь голос. Я, испугавшись шума, быстренько ретируюсь в ванную, переодеваюсь в свои вещи и возвращаюсь.

– Ба, молочка, – протягивает Тимурка кружку.

– Ой, солнышко, а кончилось, – бабушка всплескивает руками. – Я ж вчера пюрешечку делала, а сегодня в блинчики пустила.

– Это плохо, – качает головой Ренат. – Он без молока капризный.

– Я не такой, – бубнит Тимур, надувая щёки.

– Ага, не такой, – Лазарев закатывает глаза и встаёт. – Сейчас схожу в магазин, куплю.

– Какой магазин? – пыхтит бабушка, вручая ему кувшин. – К соседке сходи, у неё молочко свежее. В магазине оно неделями лежит! У всех своё, а то, что у них на прилавках, скоро испортится. Не надо мне внука травить!

– Понял я, понял, – непривычно для босса примирительно говорит он и проходит мимо меня.

– Кирочка, сходи с ним, проконтролируй, – указывает уже мне. Я аж растерянно на месте подпрыгиваю.

– Есть, мэм, – отвечаю в шутку, разворачиваюсь на пятках и спешу за Лазаревым.

Семеню следом, невольно разглядывая его широкую спину и мокрые после душа волосы. Он бы хоть футболку накинул, чего ходит тут, мышцами своими светит… Сейчас всех тут соблазнит.

На улице пахнет травой и животным. Петух, конечно, снова орёт – ну вот прям артист утренний.

– Могла и не идти за мной, – пыхтит мужчина, захлопывая калитку и шагая к соседским воротам, а я догоняю, пряча улыбку.

– Ваша матушка сказала проследить. Я слежу.

Слышу, как он вздыхает. Подходим к соседям, Ренат нажимает на ржавую кнопочку звонка. Сразу, как по команде, загавкали собаки. Я рефлекторно прижимаюсь к Лазареву и хватаюсь за его руку. Сердце бух-бух. Коровы мычат где-то в глубине двора, куры всполошились и дружно начали кудахтать.

Стоим так пару минут, пока из дома не выскакивает запыхавшаяся женщина, румяная, в платке.

– О, Ренатик, привет!

– Здравствуйте, тётя Гуля. Нам бы молока! – он протягивает ей кувшин.

– Ой, Ренатка, пойдём-пойдём, – она отходит от калитки и машет, приглашая нас внутрь.

Идём по двору. Тётя Гуля щебечет, расспрашивает Лазарева про его жизнь, про меня тоже: кто я, откуда, мне сколько лет. А я тихонько плетусь рядом, стараюсь держаться в тени его плеча и боюсь увидеть собаку. Вряд ли у них тут все на цепи сидят… Бр-р.

Но всё благополучно: ни одна собака по пути не встретилась. Мы сворачиваем к большому сараю – ну прям как ангар. Что это вообще за место?

Внутри – запах сена. И две коровы.

Важные, жуют лениво, на нас поглядывают. Одна фыркает, недовольно хвостом машет.

Вот по любому я вчера в ваши какули угодила!

– Ну, смотрите, – тётя Гуля кивает на коров. – Выбирайте любую и доите.

Я стою, как громом поражённая. Лазарев… и доить корову?!

Я ДОЛЖНА ЭТО УВИДЕТЬ!

– А вы?.. – осторожно спрашивает Ренат.

– А у меня свинья рожает, – пыхтит она и поправляет платок. – Я побежала. Сами разберётесь, они полные, если что, молоко должно хорошо идти. Ладно, всё, мамке привет!

И её как ветром сдувает. Дверь хлоп – и тишина.

Мы стоим вдвоём, как дураки, пялимся на живность. Молчим. Тихо, как в пустыне. Даже, кажется, куры перестали кудахтать, только муха раздражающе жужжит где-то над ухом.

– Ну, давайте, – подталкиваю его к корове. А он с места не двигается.

– Не буду я, – бурчит и вручает мне кувшин. Эй! Зачем я его вообще взяла?! А, точно: чтобы не разбился. – Ты дои.

– С чего это я должна? – кидаю ему глиняный кувшин, как мячик. Уронит – сам виноват. – Вам сказали доить.

– Я что, дурак, корову за сиськи мять?

– А мне, то есть, нормально?!

– Ну, у тебя опыт-то уже был, – ухмыляется, кивая на мою грудь. – Знаешь уже, как жамкать.

Я без всяких сомнений отвешиваю ему подзатыльник. Наглец!

– А ничего, что у вас опыта в дерганье намного больше? – взглядом упираюсь в его штаны. – У вас, уверена, и размеры одни!

Он округляет от шока глаза, поглядывает на корову, наверняка сравнивая своё достоинство и её.

– Да у меня в три раза больше!

Да ну нафиг! Не верю!

– Дурак вы, Ренат Николаевич! А вам надо корову доить! Ради молока для вашего сына!

– Ни в жизнь! Я до магазина! – готовится уже повернуться, но я хватаю его за руку.

– А потом ребёнок ваш отравится и будет на туалете сидеть!

– Кишки почистит!

Да что за человек?!

Выхватываю у него посуду, сама иду к корове. Надоел! Сейчас я покажу ему, у кого из нас двоих стальные яйца!

– За этот поступок вы переведёте меня на удалёнку!

– Условия надо было диктовать до того, как сама согласилась, – самонадеянно произносит, явно почувствовав свою победу.

Я беру стульчик и одновременно мечу острый взгляд в Лазарева.

– Ладно-ладно, договорились, – поднимает руки вверх. – На удалёнку.

– И вы об этом никому не скажете!

– Можно только Ире?

– Никому!

– Какая ты скучная.

– Всё, не мешайте, – ставлю на стульчик, пододвигаю кувшин. Не уверена, что надо сразу в него молоко лить, но я и не профессионал.

Берусь за вымя. Сиськи, блин… как он их назвал, Лазарев.

Так. Я смогу. Что тут сложного? Я видела видео, ничего сложного там не было.

Надавливаю – и молоко тут же плещется в кувшин. О-как!

Нет, ну мы тогда быстро его организуем.

Вот никто не поверит, что я корову доила… А я делаю это! Меняю технику, ищу, как быстрее льётся. Нахожу идеальный вариант и чувствую себя настоящей дояркой: вверх-вниз, вверх-вниз. Как льётся-то хорошо!

Неожиданно за спиной звякает деревянная дверь.

Оборачиваюсь – вижу Лазарева, он с каждой секундой отдаляется всё дальше и дальше. Срывается почти бегом, скрывается за домом, оставляя у меня в голове одни вопросы.

Это он чего?..

Возвращаю взгляд на корову. Она тоже в шоке, судя по тому, как тупо жуёт сено и косит на меня глазом, спрашивая мол: «Ты поняла, что случилось?».

– Странный он какой-то, – шепчу и продолжаю своё дело. Наполнив кувшин, хлопаю коровку по широкой тёплой спине, благодарю её за то, что Тим сегодня попьёт хорошего молочка.

Быстро возвращаюсь к дому Лазаревых – боюсь, что хозяйка коровы меня поймает. Я ж не знаю, заплатил этот кретин или нет.

Вернувшись, ставлю кувшин на стол. С гордостью, аж искры из глаз. И руки мою. Тщательно, с мылом.

– Долго ты, – слышу от деда, постукивая пальцами по столу. Капец. Для нас, городских, это вообще-то достижение.

– Да сын ваш кинул меня, – недовольно вытираю руки полотенцем. Задушила бы его им.

– А он чё-то прибежал весь какой-то напряжённый, в ванной закрылся, – сдаёт своего сына с поличным. И потом, не моргнув, прожёвывая жареную яичницу, добавляет: – Приспичило, наверное.

Ну, Ренат Николаевич этот! Непредсказуемый!

Глава 29. Кира

Посреди завтрака из ванной выходит Ренат Николаевич. С телефоном в руке. Весь какой-то напряжённый, чуть запыхавшийся, будто только что марафон добежал. Волосы слегка мокроватые, на футболке тёмные пятна от капель. Купался? Да нет, вряд ли. Будто отжимался раз сто.

– Да, понял. Завтра с утра подъеду, – чеканит он, отрывая телефон от уха. Не прощаясь, засовывает его в карман домашних штанов. – Ну что, Малинина, ликуй. Вечером сам тебя в город отвезу.

– Как, уже уезжаете? – подпрыгивает мамa Лазарева. Она точно не ожидала, что сын сорвётся так быстро. Как и я. Мне казалось, он свинтил сюда на неделю, ну точно не на полтора дня. Это же не из-за меня, да?

– Узе?! – возмущённо вопит Тимурка, размазывая себе по губе молочную пенку и негодующе вытирая «усы».

– Неотложные дела, – недовольно цедит Ренат сквозь зубы. – Сам не рад, но что поделать – работа. Дело зовёт.

– Вечером? Блин-блинский! – подрываюсь с места. – Я совсем забыла, что мне надо быть с утра в офисе!

– Тихо, – останавливает он меня одним жёстким словом, даже не поднимая голоса. – Я позвонил твоему начальнику, сказал, что он баран. И отправил ему фотографию документов. Как он и обещал, у тебя сегодня выходной.

Я выдыхаю и плюхаюсь обратно на стул. Фух. Только не так я свой выходной хотела провести, не так…

– Ёлки-палки, – бормочет отец Рената, подмигивая своей жене. – Мать, давай их запрягай тогда. Пусть перед отъездом вишню соберут, нам компоты крутить надо!

– Точно! – хозяйка вскакивает из-за стола, хлопая ладонями. – Сейчас позавтракаете, отдохнёте – и чтобы вишню мне оборвали! Я компота закручу, Тимурке на зиму будет. И тебе, Кирочка. Вы вишню любите?

– Любим, – в унисон отвечаем с Тимом. У него аж глаза загораются.

– Вот и отлично! Я пока за стремянкой схожу, у дома выставлю.

– Да, мам, я сам, – останавливает её босс. – Хорошо, соберём.

– Да ради компота я… – начинаю рваться в бой, но тут же замолкаю, наткнувшись на многоговорящий взгляд босса.

Ох. Сажусь и доедаю вместе с остальными. Пахнет горячими блинами и вареньем, за окном солнечно, а я сразу после завтрака, выйдя на улицу, звоню мелкой – узнать, как у неё дела. Говорю, что буду вечером. Она, не парясь, тусит с друзьями. А как узнаёт, что я с Ренатом, вообще отправляет меня в пешее на неделю.

Вот и зачем он прошёл мимо, решив с ней поздороваться? Ну, я ему это припомню.

– Пошли вишню рвать, – недовольно говорит босс и шагает мимо меня со стремянкой на плече. – Ты высоты боишься?

– Нет, не боюсь. Только собак.

– Собаки… – фыркает он. – Нашла, чего бояться. Гаркнула на них – и все разбежались.

– Меня в детстве собака покусала. Не могу теперь нормально их воспринимать, – признаюсь, оставляя телефон на лавочке возле дома.

– Ладно, жертва зверей, давай так: ты собираешь вишню на стремянке, я тебя страхую. Договорились? Боюсь, если я полезу и вдруг упаду, ты в лепёшку превратишься.

Я сглатываю.

– Не хочу в лепёшку.

– Вот и пошли.

Тяжело вздыхаю и предупреждаю, что мне надо переодеться. Опять! Я уже устала вещи туда-сюда на себя натягивать. Но испачкать вишней хорошую одежду на выход не хочется. Она и так уже изрядно потрёпана – но не добивать же!

Быстро переодеваюсь обратно в вещи босса. Их-то не жалко. Ткань прохладная, чуть пахнет его одеколоном – и почему мне так нравится этот запах? Бр-р-р.

Выходим во двор. Лазарев уже всё подготовил: у дерева стоит таз, рядом – стремянка. На ветках – тёмные ягоды.

– Ну скоро ты там? – поторапливает меня, кивая на дерево. Высокое…

– Иду, командир, – бурчу себе под нос, подхожу к лестнице и, чуть-чуть боясь, начинаю подниматься. Сердце колотится где-то в горле, ладони липнут, ступеньки под ногами скрипят.

– Держите крепче, чего встали? – язвлю, делая вид, что уверенно становлюсь на ступеньки. Хватаюсь за первую ветку, быстро собираю вишенки под трёп Лазарева. Он учит, как правильно их снимать, и ругается, когда отправляю вишню вместе с листами в таз.

– Если вы сейчас не замолчите, – цежу сквозь зубы, – сами сюда полезете. И поверьте, если вы упадёте и сломаете себе нос, я буду только рада.

– Язва.

– А вы под руку не говорите. Всё, тут собрала, давайте дальше.

Спускаюсь, переставляем стремянку – и так по кругу. Пахнет сладко, листья шуршат, солнце слепит. Пальцы липкие от сока, на руках тонкие царапины от веток.

– Малинина, – вдруг произносит он и неожиданно оттягивает край моей футболки. Я едва воздухом не давлюсь и не падаю – благо, равновесие ловлю. Высоко, дурак! – А ты чего мои трусы опять напялила, фетишистка?

– А что, мне надо было в юбке собирать? Чтобы вы мои увидели? Они такие беленькие, тоненькие…

– Я видел, – глухо отзывается. – Да. Лучше в моих трусах.

– То-то же.

Так… осталось ещё немного. Надо только дотянуться до той ветки – и всё. Встаю на носочки – не достаю. Придётся залезать на финальную ступеньку.

– Ты куда? – слышится у ног.

– Там ветка осталась.

– Слезай, я сам до неё доберусь.

– Ну уж нет…

Словно по щелчку, всё идёт наперекосяк. Плохо распределяю вес – и тело летит вперёд. Паника сжимает горло так, что крик застревает. Хватаюсь за ветку – пальцы скользят от сока, мелкие сучки царапают кожу, листья шлепают по лицу, опора под ногами пропадает.

Ёлки-палки!

– А-а-а-а! – наконец прорезается голос, и я визжу до тех пор, пока не чувствую сильные руки на бёдрах.

– Успокойся, держу!

Да не могу я!

Ветка выскальзывает окончательно. Земля стремительно приближается. Я падаю с новым визгом, зажмуриваюсь. Воздух вылетает из лёгких, колени стукаются о землю, а между ног – мощная, твёрдая опора. Тело замирает.

Открываю глаза, дико оглядываюсь и ощупываю себя.

Живая!

Ренат Николаевич спас!

Я сижу на его груди, его ладони всё ещё сжимают мои бёдра, горячие, уверенные.

– Эй, вы в поря… – осекаюсь, увидев его лицо. Глаза закрыты, голова повернута вбок. А под его головой… расползается пятно – что-то красное, тёмно-бордовое, липкое.

Боже мой…

– Ренат Николаевич! – визжу, хлопаю по его щеке, лезу пальцами к вискам, к лбу, пытаюсь привести в чувства. – Вы меня слышите? Эй!

Да он же голову разбил! Глаза не открывает… А я всё щупаю его, щупаю…

А у меня пальцы в крови!

Так, постойте.

Приглядываюсь. Кровь какая-то… странная. Пахнет сладко. На пальцах темно-красные разводы.

– Блин, Малинина, – шипит Ренат, с трудом разлепляя ресницы. – Ты распи…

Прикрываю ему рот ладонью. Знаю кто я, знаю.

– Лучше бы вы молчали. Живы?

– Жив, – глухо отзывается сквозь мои пальцы.

Я убираю ладони от его губ и облегчённо выдыхаю. Слава богу, всё в порядке… Правда, колени болят, а у него наверняка макушка трещит.

– Вредительница, – ворчит он, морщась. – Мало того, что вишню рассыпала, благо не всю, так ещё и меткая. Уронила меня прямо в неё. У меня сейчас на затылке массаж из косточек.

– Ой-ой, – спрыгиваю с него и помогаю подняться этой… скале. Стремянка за моей спиной зловеще скрипит, словно смеётся.

Он выпрямляется, тянется к макушке, но я его опережаю. Встаю на носочки, нащупываю ладонью его затылок – горячий, мокрый от сока – и осторожно глажу. Стряхиваю, слегка массирую кругами.

– Простите, пожалуйста, – виновато шепчу. – И спасибо… за то, что расшибиться не дали.

– Выбора не было, – хрипло усмехается. – На тебе мои любимые трусы. Не хотелось с трупа снимать.

Я возмущённо бью его кулачком по плечу:

– Трупа не будет! Я со стремянки упала, а не с крыши!

– Шуток, что ли, не понимаешь? – улыбается уголком губ, глаза смеются. На виске у него вишнёвое пятно, как боевое ранение.

– Да ну вас! Я перепугалась, когда кровь увидела! – сердито фыркаю. – А вы тут такие шутки!

– Вишня это, вишня, успокойся, – бархатисто смеётся и вдруг уверенно обнимает меня за талию. Липкие пальцы скользят по моей футболке. – Пошли мыться, а то чумазые, как чёртики.

Уголки губ сами летят вверх. В груди теплеет, в животе щекотно, будто там тоже косточки хрустнули. У него такой смех… живой, искренний, прямо искрами по коже. На миг во мне всё умолкает, и я закапываю наш топор войны глубоко-глубоко в вишнёвую кашу под ногами.

Ну… только на время.

Глава 30. Ренат

Ренат

– Да всё, мам, поехали, – целую матушку в щёчку, следом обнимаю батю.

Мама уже щебечет с Тимуром, то ли шепчет секреты, то ли наставления, поправляет ему рюкзак, который перекашивает сына набок. Она умудрилась засунуть туда баночку солений, банку варенья и бутылку домашнего молока.

– На дороге не гони! – стучит мне пальцем по руке. – Ты теперь не один в салоне, а с сыном. Дела с его матерью давай решай, и жду вас всех в гости снова. Кирочка, тебя тоже.

– Буду рада приехать! – звонко кричит Малинина, чуть ли не кланяясь матери в ножки. Спелись, женщины. Уже перемывают мне кости и шутят надо мной. Змеюки!

– Кто знает, может, в следующий раз со вторым ребёнком приедут, мать, – папа тычет маму локтем, подшучивая. Она смотрит на Кириешку, подмигивает ей с той самой заговорщицкой улыбкой.

– Так, ну всё, – берёт Малинина меня за руку. – Нам пора.

Правильно, ретируйся, а то тебя сейчас здесь и поженят. У нас в деревне ЗАГС один, мамина знакомая там. Уедешь уже замужем.

Не-не-не, нам не надо.

Хватаю мальца за лямку рюкзака, тяну за собой и быстро усаживаю в машину. Сам запрыгиваю за руль. Двери хлопают – и мы, как по команде, втроём выдыхаем в салоне.

– Я устал есть, пап, – жалуется сыночек на заднем сиденье, потирая свой животик, как маленький Будда. – Но бабусин пилог такой вкусный. Она мне с собой положила.

– Ты сейчас лопнешь там.

– Не лопну, – уверяет он. В зеркало заднего вида вижу, как он уже лезет в рюкзачок, достаёт пирог в пакете и с счастьем на лице надкусывает. Господи, обжора…

– Хорошие у тебя родители, – довольно выдыхает Малинина рядом, утыкаясь взглядом в окно. Глаза у неё смягчаются.

Точно. У неё ведь их и нет. Может, поэтому ей эта поездка так и зашла – шум, запахи, спешка, смех, обнимашки на крыльце.

– В следующий раз Иру с собой бери, – бросаю ей.

– Зачем это?

– Ну, видишь, папа сказал, чтобы я в следующий раз девчонку привёз. Прикинь, как он удивится? Скажем, что ещё одну ребёнка приволокли.

Кириешка смеётся – чисто, светло. У меня в груди всё теплеет. У неё давно такой яркий смех стал? Нет, раньше тоже умела от души, но сейчас она… простая. Без снобизма и злости, без поучений. Живая.

Машу головой, отгоняя мысль, что на меня нашло. Дорога тянется ленточкой, небо чистое, солнце уже на закате. Жму на газ. Прости, мам, знаю, ты просила поаккуратнее, но так мы быстрее доберёмся домой.

Всю дорогу в машине удивительная тишина: Тимка смотрит мультики в планшете, рот занят пирогом; Кириешка молчит, пальцы бегают по экрану, что-то строчит. Похоже, статью в свои каналы. Хочется расспросить, но откладываю. Завтра.

Завтра же пора переводить её с испытательного на официальное. Заслужила.

Подвожу Малинину к дому. На балконе уже маячит мелкая, размахивает мне рукой, как флагом.

– Вы там как, ещё не поженились? – орёт на всю округу.

– Ещё бы чуть-чуть – и я стал бы твоим отцом, – кричу в ответ, улыбаюсь.

– В следующий раз без штампа в паспорте не возвращайтесь!

– Дура! – голосит Малинина, расправляясь, как пружина. Быстро забирает свою сумку, наклоняется к Тимке, целует в щёчку. – Давай, солнышко, до встречи. Папу не слушай, он частенько ерунду городит.

– Холошо, – довольно выдаёт он. – А папу в сёчку?

Становлюсь перед ней, довольный, как кот, гляжу и без слов: ну что, исполнять будешь?

Лёгонько постукиваю себя пальцем по щеке: мол, сюда целуй. Сердце почему-то шмяк – и в пятки.

Господи, за день в деревне я уже заговорил, как моя мама…

– Обойдёшься, – хмыкает она, отворачивается от меня и, семеня на туфлях со сломанными каблуками, и спешит в подъезд.

Улыбаюсь ей вслед, но задерживаться не хочется. Дом. Меня ждёт любимый дом!

Через каких-то полчаса мы переступаем порог нашей квартиры. Воздух встречает знакомым тихим эхом и запахом чистоты. Клининг был, пока нас не было.

– Родные стены! – выдыхаю и почти по-детски обнимаю каждую мебель, что попадается под руку: спинку стула, прохладный край стола, мягкий подлокотник дивана. Щёлкаю кондиционером. О боже, какая прохлада… Сразу бы в рай.

Надо всё-таки перевоспитать родителей и уговорить поставить хоть один кондиционер на весь дом. А то у них можно свариться.

– Да-а-а, – блаженно протягивает сын и тут же распахивает дверь в ванную. На лице у него выражение чистого счастья, как будто увидел новогоднюю ёлку. – Туале-е-ет, – говорит он с такой любовью, что я едва не прыскаю.

В деревне бабушкин унитаз с пьедесталом ему категорически не заходил: ноги болтались.

– Фсё, я какать, – торжественно объявляет и закрывается в туалете.

Качаю головой, улыбку не спрячешь. Ну что за малец? Мой малец. Такой же дурачок, как и я. И это так радует. Помню, каким забитым он ко мне пришёл: сутулый, тихий, боязливый, всё шёпотом, через «можно?». А теперь – ожил. Спрашивает, спорит, делает, что хочет, но по уму. Ребёнком стал, а не тем «правильным» мальчиком, которого боишься вдохом спугнуть.

Сдёргиваю футболку, сразу швыряю в сторону, на стирку. Не успеваю взять чистые вещи, как в кармане брюк вибрирует телефон. О, Гриша.

Отвечаю не раздумывая:

– Новости есть? – спрашиваю с ходу. Он должен был обойти соседей и узнать, как там обращались с Тимуром.

– Есть, – вздыхает. – Обход сделали, всех опросили. Что скажу… семейка там с тараканами.

Ну это я уже понял, когда эта курица притащила мне ребёнка и укатила на две недели за границу.

Гриша продолжает:

– Соседи часто жалуются на крики из их квартиры. Подтвердили, что мальца шпыняют и регулярно ругают. В основном отец. Точнее, отчим. Мать как-то на пофиге. В сад с утра отвела – поздно ночью забрала. И это при том, что они весь день дома, гуляют без него, тусуются. Ну, это со слов соседей. Короче, нахрен он им не нужен, судя по всему. Это тоже цитата, если что.

Сжимаю телефон так, что хрустит пластик. В груди поднимается жар, будто кондиционер опять выключили.

– А били? – спрашиваю низко, уже зная ответ.

– Подтвердили, к сожалению.

Скрипят зубы. Что за чёртова семья? Родила, млять, и решила меня не трогать. Лучше бы пришла и сказала: плати алименты. Я бы с самого рождения забрал его к себе.

– Но детских криков не было, – добавляет Гриша.

– Конечно, не было, – цежу сквозь зубы. – Его запугали. Он до ужаса тихий, за всё спрашивает.

Он даже когда обгадился, боялся сказать. Боялся, что я наору. А это же ненормально.

– Судиться будешь?

– Буду, – уверенно отвечаю, косым взглядом отмечая дверь туалета, за которой мой ребёнок напевает под нос какую-то песенку.

– Тогда приезжай завтра. Отдам тебе их характеристики, заявления соседей. Пусть будут, для дела.

– Да, завтра подъеду, – зло хожу по комнате. – Спасибо, Гриш.

– Да не за что. Звони.

Я как раз отключаюсь, когда из ванны выпрыгивает Тим. Вытирает мокрые ручки о полотенце.

– Сам справился? – шепчу, замечая его гордо вздёрнутый подбородок и блеск в глазах.

– Дя, – коротко кивает.

Он, конечно, и сам всё прекрасно умеет. Просто… ему нужно внимание. Забота. Чтобы рядом были руки, которые помогут, даже если это всего лишь помыть ту же жопу – не потому что не умеет, а чтобы уделили время.

Я опускаюсь на диван, распахиваю объятия.

– Иди сюда.

Тимур радостно подпрыгивает на месте и, смешно шлёпая пятками по полу, бросается ко мне. Я перехватываю его в полёте, прижимаю к груди, обнимаю со всей дури – так, что он счастливо хихикает и возится носом у меня под подбородком. Целую в тёплую, ароматную, душистую макушку.

Нет. Я тебя больше этой курице не отдам.

* * *

– Па-а-ап, – тонкий голосок Тима пробирается ко мне сквозь сон, как тонкий лучик через плотную штору. И тут же – назойливый звонок в дверь, режущий тишину утра.

Я моргаю, фокусируюсь, вижу сына у кровати.

– Там кто-то пишёл, – сообщает шёпотом, как о страшной тайне, и кулачком показывает на коридор.

– Да? – я уже на ногах, голова ещё тяжёлая.

Кто это может быть? Клининг? Рановато. Обычно приходят, когда меня нет дома. А до работы ещё целый час… Соседи? Курьеры? Какие курьеры, блин? Что за утро такое?

– Сейчас, – бурчу, натягивая штаны на ходу. В коридоре прохладно, пол леденит ступни. Звонок опять взвизгивает – настойчиво, нервно. Я морщусь: да кто там такой нетерпеливый? Сейчас получит у меня!

Подхожу к двери, распахиваю на порыве злости, уже готовый раздавать тумаков словами.

И тут же замираю.

На пороге – как плохой сон или, наоборот, слишком яркое дежавю – стоит знакомая женщина.

– Алина? – выдыхаю я, сонно и одновременно резко протрезвев, и ловя взгляд матери моего ребёнка.