Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Меч в руке – станок, я – расходник у станка. Спрос диктует брюхо, чужое. Предложение выкатывает ланиста. Всё просчитывается заранее, ещё до того, как открыли ворота на арену.

Как-то так.

Я кивнул.

Спикул глянул не мне в лицо – на мою правую руку, на блестящую от мази корку мозоли поперёк ладони. Хмыкнул под нос. Отпил из кружки.

Он заговорил дальше. В потоке всплыло слово, которое Спикул подал грубым тоном, выделил его голосом:

– Media.

«Середина».

Он поставил кружку на скамью. Поднял руку и показал на западную стену. За ней, в квартале отсюда, находилось кладбище людуса. Жест был резкий. Спикул назвал вещь своим именем и опустил руку.

– Media harena.

«Середина песка»?

Спикул снова заговорил и зажестикулировал.

Я мысленно переводил.

Кто в середине – тот живёт… выживает. По одному её краю – слишком слабые: их ставят «для крови», чтобы разогреть «брюхо» перед главным зрелищем, их отдают первыми, дёшево. По другому краю – слишком яркие: звёзды, любимцы толпы, их гонят против сильных противников, раз за разом, ставят им всё более сложные задачи, пока не сломают на потеху публике.

Выжить помогает не сила удара, не скорость движения клинка. Выжить поможет место в рейтинге: моя категория (как товара), причина, по которой меня выставили на арену. Держись середины, говорил он мне, держись подальше от обеих крайностей. Не будь дешёвым мясом. Не будь дорогой звездой. Будь серым, обычным, стандартным бойцом – тем, кого выставляют на песок снова и снова, потому что он окупается и не погибает.

Это был его совет – для меня.

Спикул допил. Перевернул кружку вверх дном над песком – вытряхнул из неё последние капли. Они темными точками упали на землю у его сандалии. Встал. Скамья пошатнулась, скрипнула. Спикул постоял секунду, глядя на стену, поверх палусов. Потом пошёл к западному крылу, к камерам ветеранов. Не оглянулся. Не сказал ни слова на прощание.

Я остался на скамье в одиночестве.

Со стороны города пахло дымом – из таверны у дороги.

Песок совсем остыл. Сверчки не унимались. Мазь на мозоли на правой ладони подсохла, стянула кожу липкой плёнкой.

У дальнего палуса ещё работал Дакс.

Он бил мечом по столбу, в одиночку. Устало. Каждый его удар был словно слабее предыдущего. Я слышал через двор, как он шумно тянет воздух ртом, с присвистом.

Амулет на кожаном шнурке – тёмный, костяной, фракийской резьбы – болтался у него на груди, ловил свет факелов, вспыхивал тускло при каждом замахе.

Дакс замахнулся ещё раз. Меч выскользнул из потной ладони. Упал на песок. Дерево вошло в песок торцом и завалилось набок. Дакс выругался – на родном языке, не на латыни.

Во дворе появился Ворон. Тёмные короткие волосы, ни одной отметины на лице, будто его за семь лет ни разу не достали на арене мечом. Шёл спокойно и уверенно. Ни одного лишнего движения.

Дакс поднял голову, заметил Ворона. Замер над упавшим мечом, на полусогнутых ногах. Рука протянута к рукояти – так и застыла. Дакс смотрел на Ворона снизу вверх, будто бы хотел поздороваться.

Ворон прошёл в трёх шагах от Дакса. Его взгляд прошёл через тирона насквозь. Ни поворота головы, ни приветственного наклона. Дакса будто бы и не было в его поле зрения.

У двери в дом Ворон остановился. Замер. Я начал считать: «Один. Два. Три». На счёт «три» он поднял руку, тронул дверную ручку, распахнул дверь и вошёл в дом. Дверь захлопнулась с глухим звуком.

Дакс подобрал меч. Отряхнул с него песок – ладонью. К палусу он больше не встал – вернул меч на стойку и направился к своему крылу дома. Я поднялся со скамьи и пошёл за ним следом.

Скрипели сверчки. Рёбра отозвались болью при каждом шаге.

Глава 13

Каша у повара в это утро вышла жиже вчерашней: ячмень он не доварил – крупа скрипела на зубах, масло собралось поверху мутными разводами. Я уже уяснил для себя в этой новой жизни, что вкус пищи – это не главное. Главное, чтобы эта пища вообще была. Поэтому выскреб деревянной ложкой миску до дна.

За столами ели молча: правило Требония, тишина за едой. Утром оно почти не нарушалось. Слышно было только, как стучат ложки о глину, да как у котла кухонный раб скребёт черпаком по дну, снимая пригар.

У дальней стены, широко расставив локти, доедали завтрак ветераны. У прохода теснились тироны. Снаружи, из-за дверного проёма, уже стучало дерево: трое ветеранов позавтракали и приступили к тренировкам. Удар, пауза, удар. Я отнёс миску к стойке у стены, поставил в стопку. Вышел во двор.

Солнце поднялось над восточной стеной на ладонь, но пока не согревало. Роса лежала на камнях каменной кладки мелким бисером, на песке темнели влажные пятна – прошедшая ночь была прохладная. Небо сейчас стояло чистое, без единого облака. Сентябрь здесь держался сухой; дождя не было уже дней десять.

В воздухе пахло мокрой пенькой от вымоченных с вечера ремней (что висели на жердине), сырой глиной, дымом и пригорелым ячменём из кухни, кислым потом вчерашних туник, сохнущих у крыла. От пруда в углу двора тянуло тиной и стоячей водой. Чернела копотью плита алтаря: на неё на рассвете уже плеснули вино (приношение ларам), камень ещё не просох – источал приятный винный запах.

У ворот стоял охранник, скрестив руки. Смотрел не во двор, а на улицу. За воротами скрипнула телега, погонщик хрипло гаркнул на мула. До меня долетел обрывок чужого разговора – двое шли к рынку, один говорил другому на латыни: я разобрал только упоминание масла, моря и Помпея. Другой охранник сидел на скамье у кухонного крыла, жевал корку хлеба, повернулся к тренировавшимся у столбов бойцам спиной. Он чуть заметно улыбался – явно размышлял не о подвигах Помпея.

Я снял со стойки деревянный меч. Встал к своему столбу. Качнулся с пятки на носок и обратно, ударил справа сверху. Дерево стукнуло о дерево, глухо. Довернулся корпусом, качнулся на пятки и ударил снизу, под ребро воображаемому противнику. Не сходил с места, оставаясь в воображаемом круге. Пятка нашла в утоптанной земле старую вмятину (ещё вчерашнюю или утреннюю, оставшуюся тут после утренней тренировки левой руки), я осталась в ней – удерживал дистанцию. Чуть поморщился: бок под правыми рёбрами ещё постанывал после вчерашней встречи со щитом Спикула.

Двор понемногу наполнялся бойцами. Дакс встал к своему палусу, поднял меч, но ударил вполсилы, будто не спешил растрачивать полученнве за завтраком калории. Двое галлов заняли столбы у стены. Краем глаза я заметил, что у ворот задержался прохожий (ворота днём были приоткрыты). Прохожий наблюдал за тем, как разминались ветераны – охранник его не гнал. Такое часто бывало: на нашу тренировку смотрели с улицы. Требоний против зевак не возражал: наверное, считал, что такие подглядывания служили рекламой для его людуса.

Бранд вышел на середину двора, как и всегда бесшумно. Но его заметили. Потому что ждали его появление. Стук деревянных мечей о столбы резко прекратился. Все бойцы (без исключения) повернули головы и посмотрели на Бранда. Я опустил меч. Бранд взмахнул руками. Бойцы двинулись к нему, встали полукольцом. Подошёл и я, замер рядом с темнокожим Нумидом, от которого попахивало кислым потом. Бранд вытянул руку перед собой, показал нам три пальца.

– Tria, – сказал он.

«Три».

Он рубанул рукой по воздуху – раз, два, три. Развёл руки, показал нам ладони, словно он от нас отгородился.

– Sustine, – сказал Бранд.

«Держи». Защищайся.

Один из галлов недовольно скривился. Ветеран у стены хмыкнул в бороду.

Бранд указывал рукой то в одного, то в другого бойца: разводил нас по парам. Указал на меня. Направил к Спикулу.

– Scuta, – бросил Бранд.

«Щиты».

Я снял с жердей стойки плетёный ивняковый щит, продел левое предплечье под ремень. Меч сжал в правой руке. Спикул уже стоял напротив со щитом наготове. Глядел куда-то поверх меня, в стену, ждал команды.

Бранд отступил на шаг назад, развёл руки.

Двор оживился. Со всех сторон застучало дерево мечей об сплетённые из ивняка щиты, вразнобой.

Слева от меня галл погнал новичка к стене: бил резкими злыми ударами – но на третьем остановился: вспомнил про объявленные Брандом ограничения, отступил, закрылся щитом. Справа кто-то уже сцепился щит в щит, кряхтел, толкался. Задание будто сбивало ритм поединков: все считали до трёх, с трудом удерживаясь от четвёртого и пятого ударов.

Спикул ударил первым. Справа сверху, от плеча – стремительно.

Я принял деревянный меч на щит, довернулся корпусом, качнулся на пятки. Руку тряхнуло. Я остался на месте.

Спикул ударил ниже, под щит – я развернул кисть, встретил меч кромкой, закрыл бок. Устоял в воображаемом круге.

Спикул поддел щит снизу – я качнулся назад, но ноги не сдвинул.

Три удара. Всё.

Спикул остановился. Опустил меч. Кивнул: нападай.

Я посмотрел на его стопы, на грудь – как он сам меня учил вчера. Спикул стоял спокойно, дышал ровно. На выдохе он чуть качнулся вперёд – и я ударил. Раз: в плечо. Два: с поворотом корпуса – в бок. Три – укол в живот.

Спикул отразил все удары. Первый – щитом. Второй удар сбил мечом вниз. Укол он принял на кожаную кромку щита, не сходя с места. Но… едва успел. Хмыкнул. Свёл брови. Глянул на меня с пробудившимся интересом.

Дальше пошло веселее.

Спику погнал меня по кругу. Мечом он теперь орудовал зло, не давал мне передышки. Три удара. Я отразил все три. Пот полез в глаза. Я мотнул головой, стряхнул его на песок. Бок заныл при резком повороте – вчерашняя травма отозвалась.

Справа от меня охнул Дакс. Я не обернулся. Слышал только, как темнокожий нумидиец что-то бросил ему ровным голосом – не зло, поучительно. Провёл «свои» три удара – на этот раз Спикул отразил их будто бы играючи.

Снова Спикул. Мы стояли друг напротив друга, и я ловил ритм его дыхания: он делал вдох на замахе и выдох при ударе. Ровный ритм. Я подстроил своё дыхание под его – и по этому ритму увидел его третью атаку на мгновение раньше, чем она случилась.

Спикул чуть опустил меч, одобрительно кивнул.

Мы продолжили обмен ударами. Он выдавал тройку – я закрывался. Я выдавал свою – он ловил мои удары на щит. Счёт тикал где-то на краю сознания, спокойно, сам по себе. Десять серий. Ни одного пропущенного удара.

Бранд поднял руку.

– Satis.

Незнакомое слово.

По реакции бойцов я догадался о его значении: достаточно.

Стук мечей о щиты во дворе стих.

Спикул опустил щит. Обтёр лоб предплечьем. Посмотрел на меня. Ухмыльнулся. Мотнул подбородком в сторону: отдышись, мол.

Я шумно выдохнул. Отступил к стойке для щитов, глотнул из стоявшего там ковша – вода была с привкусом каменной крошки и древесины.

Бранд прошёл вдоль двора, глянул на пары. Кому-то бросил слово, кому-то махнул. Дошёл до середины, поднял руку. Обвёл взглядом двор, развёл руки шире прежнего.

– Libere. Sine numero.

«Свободно. Без числа».

Бей сколько нужно, до чистого касания.

Бранд снова разбил нас на пары. Спикула отправил к смуглому ветерану. Меня поставил в пару к Катуриксу, рыжему бойцу, который в столовой сидел с краю ветеранского стола.

Правша. Ветеран, но из молодых: не по возрасту, а по опыту боёв на арене. Без единого «боевого» шрама на теле. С высокомерной ухмылкой на лице. Прошлой осенью, он вышел на песок в первый раз. Победил.

Про ту победу мне рассказал Рудольф.

«Катурикс, – сказал тогда Рудольф и хмыкнул в кулак. – Здоровый, рыжий. Первый бой взял, да смех один. У его противника на песке ноги разъехались, шлёпнулся сам, а этот сверху и навалился. Толпа хохотала. Победа есть – славы нет».

Рудольф тогда отхлебнул из кружки, вытер губы.

«Оттого он и злой, Арн. Ветеран, а ветераны над ним посмеиваются: победил, мол, случайно. Ему бы вторую победу, чистую. Настоящую. Держись от таких подальше – они при новичках свою спесь выказывают».

Катурикс оглядел меня с ног до головы. Усмехнулся углом рта. Мы стали друг напротив друга. Я качнулся с пятки на носок. Катурикс оскалился. Сразу напал. Ударил справа сверху, от плеча, всем корпусом – древесина моего щита взвыла.

– Хо!.. – выдохнул он, разбросал по сторонам капли слюны.

Мою руку под щитом тряхнуло, травма в боку тут же напомнила о себе тупой болью. Я устоял в круге. Вдавил пятку в песок.

Он тут же ударил снова: с той же стороны. И снова. Три раза подряд, в одну точку: в верхний край моего щита.

Он не считал ударов, не глядел на мои ноги. Он был тяжелее – давил весом.

– Хо!..

Щит снова завибрировал. Пятка зарылась в песок. Я не отступил, погасил его наскок доворотом корпуса. Как показывал вчера Спикул.

Его меч снова прошёл вскользь, с шумом распорол воздух.

– Хо!..

Я глухая стена. Я могу лишь закрываться. Я не опасен.

– Хо!..

Он бил всё размашистее, всё резче, вкладывался по максимуму в каждый удар.

Я стоял в круге, качался с пятки на носок, смотрел на его правое плечо. Оно семафорило мне перед каждым замахом – за долю секунды до взмаха руки.

Катурикс замахнулся снова. Шире прежнего, с потягом всем корпусом. Взмахнул правой рукой – меч взлетел высоко.

Приоткрыл рот для нового «Хо!». Его щит ушёл в сторону: вслед за корпусом. Оголились рёбра. Как у меня вчера.

Я сделал шаг. Навстречу. Резко – под занесённую руку. Сократил дистанцию, встал к его правому боку.

Меч Катурикса пошёл вниз – клинок скользнул вдоль моего плеча: в пустоту.

Я ударил щитом – с поворотом корпуса, навалился всем своим весом. Резко ткнул кромкой снизу вверх: под его рукой – в рёбра. В ту точку, куда вчера меня ударил щит Спикула.

Катурикс ухнул – воздух вышел из него с сиплым шипением. Его качнуло, щит окончательно отвалился в сторону, открыл грудь.

Короткий поворот кистью – я положил меч плашмя ему на ключицу. Дерево легло на кость. Только касание.

Готово.

Я отступил на шаг, опустил щит. Сердце подскакивало к горлу, пот заливал глаза, но руки не тряслись.

Посмотрел своему противнику в лицо. Прежней высокомерной усмешки на его лице не увидел. Катурикс дышал тяжело. Он сплюнул на песок, выругался – я не разобрал слов.

У ворот зевака хмыкнул, качнул головой – то ли одобрил мои действия, то ли посмеялся над моим противником. Соседние пары стучали мечами о щиты. Каждый был при деле, за чужими поединками не следил.

Следил только Бранд.

Он поглядел на мой меч, на ключицу Катурикса. Потом перевёл взгляд на моё лицо. Кивнул. Не похвалил, не сказал ни слова. Кивнул – и пошёл дальше вдоль ряда, разглядывая стучавших мечами о щиты бойцов.

Спикул у дальнего столба опустил меч. Взглянул в нашу сторону. Хмыкнул и погнал своего противника в сторону палуса.

Катурикс махнул мечом.

– Iterum, – сказал он и сплюнул на песок себе под ноги.

Посмотрел на меня исподлобья, но уже без прежнего высокомерия.

«Снова», – перевёл я.

Продолжаем.

Поднял щит и приготовился к бою.

* * *

Двор после ужина почти опустел: многие бойцы разбрелись по камерам. Факелы у стены чадили, роняли на землю дрожащие пятна света. За воротами затихал город: всё реже громыхали телеги, всё глуше звучали голоса. Я стоял у стены, разминал левое плечо, которое большую часть утренней и вечерней тренировок принимало на себя удары меча через сплетённый из ивняка щит. Сжимал и разжимал пальцы: гонял по руке кровь.

Тишина во дворе не наступила, даже после того, как большинство бойцов завершили занятия. Во дворе раздавался одинокий стук. Дерево о дерево. Дакс. Он ещё занимался: колотил мечом палус. Он вдыхал воздух, тяжело, с натугой. Туника на его спине потемнела, прилипла к коже между лопаток. Меч в его руке становился тяжелее с каждым замахом – я видел это по тому, как медленно он его поднимал, как проседал локоть. Дакс опустил меч. Постоял, упёршись ладонью в колено и свесив голову. Отдышался.

Дакс выпрямился, поднял меч и ударил снова. Словно посчитывал количество ударов, которые нанесёт своему противнику на арене: ударов, которые принесут ему победу. Словно он рассуждал так же, как ещё недавно рассуждал я: наивно. Будто он тоже мыслил намертво вбитым за восемь лет в боксе алгоритмом: быстрые и длинные серии принесут победу. Обманный джеб левой, уход с линии, стремительная серия из четырёх-пяти ударов (левой-правой), добивающий хук… – всё это годилось лишь для ринга.

Я поначалу решил, что использую эту стратегию в боях на арене. Размечтался о «скрытой левой», которой выдам серию из пятнадцати ударов, пока правша-противник будет в ступоре от неожиданности. Красивая теория, и смертельная: для меня. На ринге мои руки были всегда свободны. Я мог колотить своего противника, хоть бесконечно. Здесь руки держали снаряжение. Концепция «длинного скрытого комбо левой рукой» разбилась в реальности о суровую физику гладиаторского боя.

Скутум (я полюбовался на этот щит в оружейной) – это не боксёрская перчатка, которой можно махать перед глазами противника. Это семь-восемь килограммов дерева, кожи и бронзы. Выписать мечом пятнадцать траекторий вокруг такого щита в чужих руках – не вариант. Противник просто примет их на дерево, выберет момент и ткнёт меня в открывшуюся при очередном ударе зону под рукой.

Я вспомнил утренний спарринг со Спикулом. Parsimonia. Spatium. Punctum. «Экономия». «Дистанция». «Точка». Спикул не бил сериями. Он почти не двигал ногами, рисуя сандалией круг на песке. Он не тратил силы на пять ударов, если первый его удар не достигал цели. Он ждал. Он контролировал геометрию, отбирал пространство, и когда я допускал ошибку – наносил только один удар: точный, экономный, смертельный.

В боксе длинная серия нужна, чтобы оглушить, чтобы сломать защиту противника. Здесь (где цена ошибки – это пробитое лёгкое или размозжённая голова) серия из пятнадцати ударов – это просто трата кислорода в раскалённом шлеме. И подарок для противника. Здесь не нужно бить долго. Здесь можно ударить один раз. Но туда, где нет зашиты из дерева и металла – попадание мечом в такую точку принёсёт тебе победу. И сохранит тебе жизнь.

Правша годами нарабатывал мышечную память в спаррингах с такими же правшами. Он привык, что щит противника заходит справа, что удары мечом идут по привычным, просчитанным траекториям. А мой щит пойдёт слева. Мои углы атаки для него неожиданны. Его привычная дистанция окажется ложной. Если только он не подготовится к бою с левшой заранее.

На арене мне не нужно было прятать левую руку, чтобы нанести «внезапную серию». Мне нужно было спрятать левую руку до боя. Потом – просто встать в стойку и позволить геометрии сделать свою работу. Первый удар слева, под непривычным и неожиданным углом, который мозг правши просто не успеет обработать. Один удар, который сломает чужую «точку» и открывает моему мечу доступ к телу противника.

Если в самом начале поединка мой первый удар не достигнет цели, или он не откроет брешь в защите противника – элемент внезапности будет потерян. И тогда на арене начнётся не боксёрский обмен ударами, а тяжёлая работа двух бойцов щитами и мечами. В которой победит тот, кто лучше экономит силы и лучше держит дистанцию. Победит тот, кто усвоил уроки Банда и Спикула.

Я был не фокусником, прячущим в рукаве длинную серию из ударов левой рукой. Я сейчас был ошибкой в чужом уравнении. О которой мой противник пока не догадывался. И чтобы выжить в первом бою, мне нужен был не шквал ударов. Мне нужен был всего один удар: правильный, нанесённый до того, как мой оппонент к нему подготовится.

Я наблюдал за тем, как Дакс молотил мечом по палусу. Потирал плечо. Подсчитывал количество ударов в каждой его серии.

Со стороны двора подул ветер – мне в лицо. От дома потянуло вином, оливковым маслом и чем-то пряным. Так пахло от стола, за которым ели не только кашу. Я повернул голову и заметил Рудольфа. Тот шёл через двор от той части дома, где жило начальство людуса. Он шёл неспешно, чуть враскачку, отирал губы тыльной стороной ладони.

Рудольф заметил меня, повернул. Подошёл, оглядел меня с ног до головы – привычно, оценивающе. Извлёк будто бы из воздуха и протянул мне горшок – небольшой, глиняный, закупоренный тряпицей.

– Держи. Мазь. Свежая.

Я взял горшок, поддел тряпицу пальцем.

Запахло мёдом и горьким жиром.

– Спасибо, – сказал я. – Прошлая уже закончилась.

– Знаю, – сказал Рудольф.

Он опустился рядом со мной на корточки, оперся спиной о стену, локти положил на колени.

– Оттого и принёс, – сказал он. – Я про такое помню.

Я тоже присел, поставил горшок с мазью у ног.

Рудольфом потёр ноготь указательного пальца.

Через двор до нас долетал стук меча Дакса – теперь он звучал реже и тише.

– Слыхал я про тебя нынче, – сказал Рудольф.

Скосил на меня глаз.

– На кухне болтают. Будто ты сегодня ветерана побил. Рыжего галла.

Я пожал плечами.

– В спарринге с ним постоял, – сказал я. – На песок не валил, голову ему не снёс.

– Всё равно.

Рудольф хмыкнул и добавил:

– Говорят: германец только две недели в людусе, а уже ветеранов побеждает.

Он растянул губы, показал жёлтые зубы.

– Так и ставки на тебя подрастут, Арн. Помяни моё слово. Скоро на тебя целый сестерций поставят. Может, и два.

Он засмеялся – сипло – своей же шутке.

– Какие ставки? – спросил я.

Рудольф перестал смеяться. Глянул на меня – уже без усмешки, внимательно.

– А ты не знал?

Он подобрался, устроился поудобнее, оживился.

– Мунус, Арн. Игры. На бои ставят. Всегда ставят.

Он повёл рукой в сторону ворот, за которыми лежал город.

– Повар мне сегодня напел – а ему люди префекта нашептали, а тем – писцы, что программу пишут. Кого с кем выведут, в каком порядке. Программу ещё лепят, а на рынке уже гудят. Менялы, лавочники, зеваки у таверны – все прикидывают, на кого класть монету.

Он потёр ноготь.

– Ставят промеж себя. По рукам. Сосед соседу, купец купцу – ударили ладонь о ладонь, и всё, уговор. Один говорит: мой боец возьмёт. Другой: врёшь, ляжет твой боец. Сошлись в цене, плюнули, разошлись. После игр сочтутся.

Стук у палуса смолк – и через паузу возобновился, медленнее прежнего.

Рудольф оживился, продолжил:

– Ставят, кто кого побьёт. Это первое. Дальше – долго ли протянется бой: иные любят, чтоб побыстрей, иные – чтоб подольше помучились. Ставят, выживет ли боец или ляжет навсегда. Ставят, кого толпа помилует, кого под нож пустит. На каждую малость – своя монета, свой уговор.

Он поднял палец.

– Главная ценность у игрока – программа. В ней всё расписано: какой боец, откуда, из чьей школы, сколько боёв за плечами, сколько побед. По ней и смотрят, на кого класть. Как купец на товар глядит: этот свежий, этот лежалый. За этого проси дорого, за того – гроши.

Он глянул на меня.

– И на новичков ставят. И на тебя поставят, Арн. Германцем в программу впишут: Germanus, из школы Требония, боёв ноль, побед ноль. И кто-нибудь да прикинет: а не рискнуть ли монетой, не поставить ли на тёмную лошадку?

Рудольф прикоснулся к кошелю, звякнул монетами.

«Тёмная лошадка, – мысленно повторил я. – По рукам ударили и разошлись».

Усмехнулся: вспомнил Гошу Пантелеева.

Секция на Автозаводской, подвал с низким потолком, запах пота и мазей. Мешки на цепях. Гоша не столько боксировал, сколько принимал ставки на тех, кто боксировал. Записывал он всё в затёртую книжицу в клеёнчатой обложке, огрызком карандаша. У него была своя система коэффициентов, которую не понимал никто, включая самого Гошу: он путал, кто фаворит, вечно пересчитывал, зачёркивал, спорил до хрипоты.

Однажды он принял ставки на спарринг, где я выходил против левши, поставил на левшу – а левша поскользнулся на мокром мате и лёг в первом же раунде. Гоша остался должен половине секции. Расплачивался, чем мог: одному отдал свои старые перчатки, другому отдал новые кроссовки прямо в раздевалке и пошёл домой в сменке. Кравцов смотрел на это и качал головой: «Пантелеев, голова у тебя работает хуже, чем у Савельева кулаки. А это, брат, приговор».

– …Арн. Оглох?

Рудольф ткнул меня в плечо.

– Слушаю, – сказал я.

Моргнул.

И тут же спросил:

– Рудольф, ты бы на меня поставил?

Рудольф пожевал губы, потёр ноготь.

– Ставки – забава для дураков, – сказал он. – Один дурак проиграл, другой дурак выиграл. Кому как повезло. Ненадёжное это дело. А я человек торговый. Люблю, чтоб вложил деньги в товар, а он продался да деньгу мне прибавил. Без этого вашего «повезёт – не повезёт».

Он сказал это спокойно, не глядя на меня.

Дакса стукнул мечом о палус, шумно выдохнул.

– Арн, ты вот спросил: поставил бы я на тебя, – сказал вдруг Рудольф. – А я тебе про другое расскажу. Был… один боец, про которого я тебе недавно уже говорил: воспитанник Бранда. Тот самый, который обеими руками хорошо бился.

Он глянул на дом, на тёмные окна.

– Слава о нём гремела на весь город. Как раз перед тем последним боем… ставки на него пошли огромные. Весь город на него ставил. Все ждали, что он обязательно победит. Против него было ставить монету – глупо: всё равно, что деньги в костёр бросать. Никто не верил, что он в том бою проиграет.

Рудольф ещё понизил голос.

– А кто-то поставил против него. Крупно, говорят. Не как все.

Он замолчал. Пошевелил пальцами.

– И тот бой… – Рудольф качнул головой. – Врут по-разному: кто говорит одно, кто другое. Одно верно: воспитанник Бранда с той вершины не спустился. А тот, кто против него поставил, – тот поднялся. Высоко поднялся. Разом.

Рудольф посмотрел на ворота, помолчал.

– Больно уж кстати тот боец проиграл: для того, кто на нём заработал, – обронил Рудольф и осёкся.

Он провёл ладонью по колену, стряхнул с него несуществующую пыль.

Произнёс:

– Хотя… мало ли что болтают. Не моё это дело.

Он поднялся, кряхтя, упёршись рукой в стену.

– Ну. Пойду.

Я тоже встал.

– Погоди, – сказал я. – Горшок.

Я взял свежую мазь, кивнул на стену своего крыла:

– Пустой стоит в камере. Заберёшь?

Рудольф качнул головой: неси.

Я пошёл к дому. Внутри пахло соломой и потом. Дакс ещё не вернулся – тюфяк его пустовал. Во дворе звучали удары – всё реже. Я поставил новый горшок в изголовье, на приступок в стене. Пошарил рукой у своего тюфяка, нашёл старый – лёгкий, пустой, тряпица на нём засохла коркой. Взял его и вышел обратно во двор.

Рудольф ждал у стены.

Я отдал ему пустой горшок. Он сунул его подмышку.

– Береги себя, Арн, – сказал Рудольф и побрёл к воротам.

Я остался у стены.

У дальнего палуса всё ещё стучал меч. Дакс не уходил. В темноте я уже не видел его – только слышал: удар, тяжёлый выдох. Удар, выдох. Всё реже.

Мне снова вспомнился Гоша Пантелеев. И слова Рудольфа.

А я сам… поставил бы на себя?

Я прикинул, что увидит тот, кто раскроет программу боёв и дойдёт до моей строки. Германец. Недавно в людусе. Боёв – ноль. Побед – ноль. Из школы Требония. Ставить тут не на что. Тёмная лошадка, каких в программе будет десяток. На таких ставят по мелочи: для куража или в расчете на большую удачу. Дешёвое мясо для разогрева публики. На такого поставит монету только дурак.

Это с одной стороны.

А с другой – то, чего в программе не будет. Противник против меня выйдет, готовясь к правше. Он тоже прочтёт мою строку в программке и увидит «Germanus, боёв ноль». Новичок, предсказуемый. Выйдет на арену в расчете на простой и понятный бой. Которого, как я надеюсь, не случится.

Да. Я поставил бы на себя. Потому что надеюсь не только на удачу, но и рассчитываю удивить противника.

Дакс снова ударил мечом по столбу. И ещё раз. Я посмотрел в его сторону и подумал: а поставят ли деньги на победу Дакса?