Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22

Я бросил пальмовую ветвь на рогожу, к связке клинков; черенок лёг между двух рукоятей. Левая рука ныла: Квинт во время недавнего боя колотил по щиту на ней, и прятавшиеся тогда под скобой пальцы до сих пор не отошли. На правой руке засохла кровь (его кровь) – я потёр её большим пальцем. От сваленных под рогожу стёганок несло кислятиной: за день в них впитался человеческий пот.

Шагавший впереди меня южанин придерживал ладонью бок под рёбрами и шёл чуть покосившись, постоянно отклоняясь вправо. Он будто почувствовал мой взгляд: обернулся, посмотрел мои руки, затем отыскал глазами на повозке пальмовую ветвь. Нахмурился и тут же скривил губы, словно от боли, прибавил шаг.

В трёх шагах впереди меня шла Хлоя, на ходу поправляя сумку на плече. Она обернулась, на секунду встретилась взглядом с моими глазами. Секунду мы смотрели друг на друга. Мне почудилось, что Хлоя улыбнулась (или это так легла на её лицо тень?). Хлоя отвернулась и опустила взгляд себе под ноги – будто бы задумалась.

Справа от меня брёл Спикул, волочил свою наградную ветвь по камням, черенком вниз. Ветка шоркала по камням и поднимала в воздух тонкую полоску пыли. Спикул глазел по сторонам (задерживал взгляд на женских лицах), жевал хлеб.

Черноволосый ветеран шёл с прямой спиной прямо: приподнял вверх подбородок, развёрнул плечи. Я заметил, как его качнуло вправо, к стене. Он выбросил руку, выправился. Покосился на шагавшего у колеса телеги оружейника. Тот придерживал рукой верёвку, которой стянули рогожу (на каждой выбоине та натягивалась, и он поправлял её большим пальцем).

Дорога пошла вниз. Мы двинулись к городским воротам, мимо лавок с закрытыми ставнями. Я заметил на стене под факелом красные буквы. Ниже букв виднелись нацарапанные фигурки: две, с мечами, одна над другой. На перекрёстке в нише ларария горела плошка, блестели отполированные ладонями медяки.

Запахло жаровнями и чесноком. За квартал от нас скрипел ворот колодца. Я услышал, как женщина позвала ребёнка домой – слов не разобрал, но этот зов узнал бы на любом языке. Я шёл и слушал, как шаркали по камню сандалии колонны: один и тот же тяжёлый, безразличный звук от арены до самых ворот.

К нашему шествию присоединился Рудольф, пошёл рядом со мной.

– Арн, – окликнул он.

Хитро сощурился.

– Ты теперь знаменитость. Германец! Весь город только о тебе и говорит.

Я хмыкнул.

Рудольф кивнул.

– Так и есть, – сказал он. – Ты всех удивил. Такое запоминается. Вот и тебя запомнили. На тебя ведь никто не ставил. Почти. Все ставили на Квинта. Ещё бы: ветеран, восемь боёв за плечами. Против такого редкий новичок выстоит – так все и думали.

Он потёр ноготь указательного пальца.

– Вот ты и оказался тем самым редким. Не просто выстоял – победил. О тебе вон, даже у ворот шептались. Тоже спустили деньги. Рассчитывали на надёжную ставку.

За забором тявкнул и осёкся пёс.

Рудольф дёрнул головой, снова посмотрел мне в лицо.

– Кто ставил против тебя, злой теперь ходит, – сказал он. – Кто не ставил – радуется. Это ведь весело, когда другие проигрывают: людям такое нравится. Тирон уложил ветерана, да ещё и быстро. Никто такого не ждал. Половина рядов думала, что Квинт тебя размажет по песку.

Рудольф дёрнул плечом.

– Теперь ты не тирон, – сказал Рудольф. – По другому разряду подбирать противника будут. Тирону – тирона или ветерана послабее. Ты сегодня уработал ветерана с восемью боями. Ума не приложу, чего тебя вообще с ним поставили. Должны были новичка тебе дать. Как этому твоему дружку фракийцу, как его…

– Даксу.

– Против него, как и положено, тирона выставили.

Рудольф замолчал, прошёл несколько шагов.

– Помнишь, Арн, я тебе в трюме считал деньги за выкуп. Тирону за победу дадут двести-триста сестерциев. Ветерану с именем – тысяча перепадёт, а то и две.

Он потёр ноготь.

– Тебя теперь по тирону считать перестанут.

– И что с того? – спросил я.

– Доля твоя вырастет. Пятая часть твоей будет: пекулий. Только уже не от трёхсот – от тысячи.

– Хорошо.

Рудольф хмыкнул.

– Ты только не радуйся наперёд, – сказал он. – Дороже платят на песке – дороже и выкупать будет. А выкуп – это твоя цена и есть.

Рудольф пожал плечами.

– За тебя, заготовку, Требоний отдал тысячу с небольшим. Нынче ты стоишь втрое. Побьёшь ещё ветерана – снова дороже станешь. За такого и все пять тысяч запросят.

По улице потянуло вечерним холодом. Пот у меня на спине уже остыл, но рубаха всё ещё прилипла к лопаткам.

– Ты только помни, Арн, – Рудольф понизил голос и роглядел уже не на меня, а на связку клинков под рогожей. – Кого запомнили, того и берегут. Пока это выгодно. А выгодно ровно до того дня, когда за твою смерть заплатят больше, чем за твою победу.

Он замолчал, пожевал губами, будто прикидывал, договаривать ли. Не договорил.

У городских ворот колонна сбилась с шага, притиснулась к арке. Стражники стояли, опершись на копья; один тыкал древком в грудь каждому, кто протискивался под свод, и вёл счёт. Над аркой в железной скобе чадил факел и ронял на камни искры.

У самых ворот Рудольф придержал шаг и повернулся ко мне.

– Левую твою нынче видела вся Капуя, с верхних рядов – всё, как на ладони было.

Он посмотрел мне в глаза.

– Один раз – это неожиданно, Арн. А во второй раз чем возьмёшь?

* * *

Я шагнул в распахнутые ворота людуса – в лицо дохнуло дымом и чадом факелов. Пробежался взглядом по двору. Картина, похожая на вчерашнюю. У прижатых друг к другу торцами столов галдели завтрашние бойцы: один тянул через весь стол миску, другой хохотал, запрокинув голову. Кухонный раб переворачивал на жаровне мясо.

Следом за мной вкатилась повозка. Мулы остановились, устало всхрапнули. Спикул перегнулся через борт, выудил из-под рогожи мою пальму, тряхнул ею – надломленный лист сорвался и лёг на землю.

Спикул оскалился, сунул мне ветвь черенком в грудь; я перехватил. Спикул хлопнул меня по плечу ладонью и пошёл к столам: отломил кусок от общего каравая, втиснулся на лавку между ветеранами, а свою пальму бросил под скамью и придавил её ногой.

Оружейник откинул задний борт и полез разбирать повозку. Я заметил, как он вынул «мою» сику, обтёр её ветошью, сунул в связку к остальному железу и унёс в тёмный проём оружейной. Дверь за ним стукнула.

Заметил, как Хлоя придержала рукой черноволосого ветерана и повела его к валетудинарию. Тот переставлял ноги будто бы через силу, то и дело опирался о плечо Хлои.

Я невольно отыскал взглядом Требония – тот беседовал около западного крыла с Брантом. На раненого он даже не взглянул. Из открытой двери лазарета потянуло уксусом, звякнули амфорки.

Я замер посреди двора с пальмовой веткой в руке. Заметил: в углу, у водостока, валялась чья-то старая пальма: лист облетел, стебель высох до состояния соломы, черенок побурел – будто та победа уже забылась.

За столами потеснились, дали место вернувшимся. Двор загудел с новой силой. Мимо меня раб пронёс бадью с водой, плеснув через край на камни; двое ветеранов потащили от кухни котёл на палке: переваливались под его тяжестью и переругивались, и котёл мотался, расплёскивал варево.

Южанин протолкался к столу, задрал тунику, повернулся к сидящим боком. От его рёбер до пояса тёмнела полоса, шириной в ладонь. Ткнул ткнул пальцем в синяк, загоготал, выдал на своём наречии длинную фразу. Двое новичков привстали, вытянули шеи; один присвистнул и полез было пощупать – южанин отбил ему руку и снова захохотал.

Новички обернулись на меня, оглядели пальму. Переглянулись и притихли: один поскрёб ногтем столешницу, другой уткнулся взглядом в миску. Сидевший за столом Дакс на южанина даже не смотрел – он не сводил глаз с пальмовой ветви в моей руке.

Один из ветеранов поднял в мою сторону чашу и гаркнул одно слово – то самое, что кричала трибуна в амфитеатре: Германец. Стол подхватил, стукнул чашами и тут же вернулся к мискам. Ветераны вернулись к веселью, к спорам и к хвастливым рассказам.

Дакс выбрался из-за стола, едва не своротив скамью. Сосед крикнул ему вслед – Дакс отмахнулся. Он подошёл ко мне, будто бы нерешительно протянул руку ладонью вверх, растопырил пальцы – не сводил глаз с листьев. От него дохнуло вином.

Я вложил ветвь ему в ладонь. Дакес поднёс её к факелу – свет коснулся его лица, показал побелевшие скулы. Дакс провёл пальцем по краю пальмового листа (будто проверил остроту заточки).

Поднял на меня глаза и заговорил: быстро, взахлёб, на своём наречии. Ткнул пальмой себе в грудь, указал головой в тёмный угол двора, на палусы, снова тряхнул пальмой. Губы у Дакса разъехались, оголили зубы. В его глазах задрожал огонь факела. Дакс вскинул мою пальму над головой.

– Cras, – выдохнул он.

Я мысленно перевёл: «Завтра».

* * *

Я вошёл в камеру. Со двора ещё доносился гул: грохотали миски и кружки звучал смех. Тюфяк Дакса пустовал: Дакс остался за столом.

Я прилёг. Расслабил мышцы. Гул за стеной то усиливался, то становился тише – я не уловил тот момент, когда он смолк.

Открыл глаза. Словно по команде.

Темно.

Огляделся.

Дакс лежал, повернувшись лицом к стене.

Я присмотрелся – заметил прислонённую к стене около моего тюфяка пальмовую ветвь. Вспомнил, что оставил её вчера во дворе. Листья на ветке за ночь обвисли, край одного листа свернулся в трубку.

Ветка как ветка.

В руке Данса скрипнул шнурок.

Я вздохнул и закрыл глаза.

* * *

В людусе оставили только двоих бойцов: тех, кого вчера ранили на арене. Они тоже поначалу направились к воротам. И черноволосый ветеран, и южанин. Бранд загородил им дорогу – встал в проёме ворот. Ткнул пальцем в сторону дома. Черноволосый разочаровано выдохнул, побрёл назад. Южанин потоптался у ворот, сплюнул себе под ноги и поплёлся следом за собратом по несчастью.

Колонна ушла без них.

Улицы выглядели так же, как и вчера. Тот же камень под ногами, те же запертые ставни, та же лужа у водоразборной колонки, не высохшая за ночь. Из дворов потянуло дымом и запахами еды. Народ валил в одну сторону: к амфитеатру. Наша колонна влилась в общий поток.

Прошли мимо той же таверны: под навесом стол со скамьями, у коновязи навьюченные мулы, из двери – ароматы жареного лука и кислого вино. По камню катился тот же тяжёлый, равнодушный звук шарканья подошв, что и вчера. Разница была одна: вчера у меня холодело в животе, сегодня я шёл и спокойно жевал хлеб.

Впереди шёл Бранд. За ним, будто бы отдельно от всех, – Ворон: между ним и колонной оставалось шага три пустоты. Голову он держал прямо, плечи развёрнуты, шаг уверенный, неспешный. Спикул отломил от каравая кусок, кинул в рот. Он брёл вразвалку, глазел на лавки, задерживал взгляд на женских фигурах.

Темнокожий Нумид держался рядом с ним. Обычно он улыбался (часто будто бы без повода), но сейчас плотно сжимал губы, смотрел под ноги. На середине пути он вдруг завёл песню – низкую, тягучую, на своём наречии: три ноты, пауза, снова те же три ноты. Гонял их по кругу, будто в его проигрывателе заело пластинку.

Спикул повернул к нему голову, бросил пару слов. Я выхватил только имя «Нумид» и «mortuus» – мёртвый. Шутка – шагавшие рядом с телегой ветераны улыбнулись, позади меня хохотнули тироны. Нумид не сбился, голову не повернул, продолжил пение. В телеге позвякивало железо.

Дакс с двумя новичками шёл в хвосте. Один тирон вертел головой, разглядывал окна и фасады домов. Другой нервно покусывал ногти – словно тоже собрался сегодня на арену. Дакс шёл между ними, смотрел вперёд, беззвучно шевелил губами – мне показалось, что он бормотал молитву.

У городских ворот возникла пробка – весь город ломился в одни створки. Стражники по бокам арки пропускали поток, не считая. Не сосчитали и нас. За воротами народу будто бы стало больше: люди спешили к амфитеатру из всех переулков. Мы шли плечом к плечу с горожанами.

В меня ткнули пальцем.

– Германец! – крикнул беззубый мужчина с порога лавки.

Он растянул губы до ушей и хлопнул себя ладонями по бёдрам. Его сосед отвернул от меня лицо и харкнул в пыль, себе под ноги. Окликнули меня снова. И ещё. Раз пять я услышал и имя Ворона. Назвали по имени и Спикула: за всю дорогу – один раз. Старик у колодца поднял ладонь, гаркнул его имя. Спикул ему подмигнул и зубами оторвал от зажатой в руке корки кусок.

У входа в амфитеатр наша колонна разделилась. Ворон, Нумид, Дакс и ветераны, кому сегодня выходить на песок, свернули к боковой арке – следом покатила повозка оружейника, железо под рогожей глухо брякнуло на выбоине. Туда же ушли Бранд и Хлоя. Дакс на ходу нашёл меня взглядом, улыбнулся (веселья я в его улыбке не почувствовал) вскинул подбородок и нырнул в тень арки.

Нас охранник погнал к лестнице – наверх, на трибуны. Места нам достались почти те же, что и неделю назад: тот же ярус, тот же наклон ступени под спиной. Я оглядел ряды напротив – и лица показались знакомыми: женщина с ребёнком на коленях, мужчина с перевязанной кистью. Может, те самые. А может, город лепит такие лица тысячами – осунувшиеся от усталости.

Ряды ещё заполнялись: по лестницам подтягивались опоздавшие, они протискивались мимо коленей сидевших на лавках зрителей, лезли выше. Гул: отдельных голосов почти не слышно. Камень арены ещё прохладный, но ветер уже разносил помимо прочих запахов и запашок пота. У дальнего барьера рабы дочищали песок граблями, ровняли борозды для боя первой пары.

Второй день мунуса только начинался. Я сел, зевнул, подтянул колени. Заметил, что Спикул садиться не стал. Он спустился по проходу к охраннику, сказал тому пару фраз на латыни. Охранник кивнул, качнулся вбок: пропустил Спикула дальше – за арку, где под сводом толкались торговцы. Сам он за Спикулом не пошёл – лишь поглядел ему вслед и повернулся к перилам.

На песок арены вывели первую пару.

Одного я узнал – наш ветеран, из людуса. Против него встал худой сутулый боец, в двух поножах. Глашатай объявил оба имени нараспев; трибуны встретили их вяло. Над скамьями замелькали монеты.

Бой я посмотрел вполглаза. Один напирал, другой пятился и отмахивался. Напирал наш. Он загнал чужого к барьеру, ударом сверху сбил ему щит вбок, поддел мечом под колено. Чужой сел в песок, выронил щит; наш придавил его коленом, приставил остриё к горлу.

Судья вскинул жезл.

Проигравшего бойца пощадили – увели с песка.

Вторая пара возилась дольше. Трибуны заскучали – сверху волной пошёл свист. Бойцы взмокли, туники потемнели на спинах, а судья их всё не разнимал. Кончилось тем, что наш боец споткнулся на разрытом песке – проиграл.

К небу снова взлетел палец. Зрители замерли в предвкушении. Пощадили и нашего.

Двоих подряд пощадили – трибуны заворчали: крови им так и не дали.

Под навесом, на возвышении, сидел человек в тоге с широкой каймой. Сверху я различал только светлое пятно тоги да руку на подлокотнике. Эта рука и решала, жить проигравшему или нет. Человек поднимал её, вёл пальцем – служители на песке смотрели не на судью, а на него. Куда указывал палец, с моего яруса было не разглядеть. Я видел только исход: после обоих боёв рука взлетала, и проигравших уводили живыми.

Спикул вернулся до начала следующего боя. Разжал кулак. На ладони лежал горох – тёмный, обваренный, в корке присохшей соли. Резко запахло чесноком. Первую горсть он сунул охраннику – тот принял подношение, кивнул. Дальше Спикул пошёл по кругу: мне сыпнул в ладонь, ветеранам – по горсти. Двоих он новичков обошёл. Уселся. Вытер ладонь о бедро.

Я разгрыз горошину – соль скрипнула на зубах. Труба ударила дважды. Гул трибун слился в одно слово и покатился по рядам. На песок вышел Нумид. Его встретили не так, как прежних: рёв поднялся сразу, ряды подхватили его имя, забили ладонями по коленям, и стук пошёл по ярусам. Наверху опять замелькали монеты – на бой Нумида ставили охотнее, чем на предыдущие.

Против Нумида выставили рослого бойца, прикрывавшего себя большим щитом от подбородка до голеней. Нумид рядом с ним казался хрупким и лёгким: небольшой щит, копьё, ничего лишнего на теле. Сближаться Нумид с противником не стал – пошёл боком, приседая, уходя то влево, то вправо. Нумид был быстр: я едва успевал следить за движением его правой руки.

Нумид и ударил первым – выстрелил копьём, будто жалом, и отскочил. Его противник качнулся, вскинул щит на полдвижения позже, чем следовало. Не успел. Второй удар Нумид положил ему в бедро, ниже края щита, – тот осел на колено, щит пополз вниз. Нумид тут же зашёл сбоку и ударил древком в открытый бок; его противник завалился на песок, выронил меч.

Судья взмахнул жезлом.

Бой длился меньше минуты. Я и не заметил, как вскочил: тряс кулаком над головой и орал вместе со всеми имя Нумида. Рядом орал Спикул, бил кулаком по груди в такт крикам трибун. Камень у нас под ногами вибрировал.

Мне показалось, что Нумид нас заметил – он вскинул голову, блеснул зубами. Потряс копьём, повернулся к поверженному противнику. Рука под навесом снова пришла в движение. Помилован.

Толпа разочаровано загудела.

Сверху на ряды осела мелкая водяная пыль – сладковатая, с запахом шафрана и смолы. Её пускали над трибунами: сбивали жар и заглушали вонь. Капли легли мне на плечи, на волосы. Пахнуло приторным шафраном, и тут же этот запах перебило потом и чесноком. Влага стекла быстро, кожа осталась липкой.

Внизу рабы прошлись по песку граблями.

* * *

Труба подала сигнал, и появился Ворон. Он встал посреди арены, развёл в стороны руки с мечом и щитом и медленно повернулся кругом, показывая себя зрителям. Ряды множеством глоток подхватили звуки его имени и покатили их по рядам сверху вниз. Ступил на песок и его соперник, широкоплечий мурмиллон. Он подошёл к метке, замер на ней со щитом в руке и будто бы обратился в статую.

Глашатай выдал длинную предысторию битвы, которая вновь прозвучала для меня набором звучных (но бессмысленных) фраз. Противники на радость трибун обменялись приветствиями – дерзкими и вызывающими. Толпа будто почувствовала запах крови: растеряла сонливость – вопила наперебой имена бойцов (имя Ворона звучало явно громче). Внесли свою лепту и мы: едва не сорвали голоса.

Судья скомандовал: бой.

Щит-стена, против левши с сикой.

Ворон качнулся с ноги на ногу и пошёл мимо противника по дуге – раз, другой, третий.

Трибуны засвистели. Свист покатился по рядам.

Ворон будто бы дождался, пока свист наберёт силу.

Тогда и сорвался.

Он обозначил удар вправо, ушёл влево.

Большой щит качнулся не туда.

Кривой клинок зашёл сбоку, за край щита. Вошёл мурмиллону в открытый бок.

Воль боли.

Он тут же потонул в радостном вздохе толпы.

Мурмиллон согнулся, щит пополз вниз.

Ворон отступил на шаг и дал ему распрямиться.

Трибуны взвыли.

Мурмиллон не сдался – спрятался за щитом.

Второй заход вышел короче. Ворон опять обошёл слева и обрушил на противника связку: первый удар в щит, второй мимо щита – в плечо.

Мурмиллон рухнул на колено, меч выпал из его руки на песок. По плечу от ключицы потекла кровь, тёмная – капала на светлый песок.

Раненый бросил щит, вскинул руку, показал в небо пальцем.

Ворон занёс меч – и замер. Та самая пауза: я считал её на каждой тренировке и за месяц выучил наизусть. Раз. Два. Три.

Судья развёл бойцов.

Амфитеатр в такт скандировал: «Корвус!»

Рука под навесом сообщила: помилован.

Кровь на песке – но голова на плечах. Побеждённого подняли служители. Под негодующий вой трибун повели его к ближнему проёму. Поверженный мурмиллон заметно кренился вправо. Служитель держал его под локоть.

Рабы уже тащили песок к тёмному пятну – спешили засыпать след, пока не вышла следующая пара.

К Ворону подбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Следом вышел второй, постарше; он нёс перед собой поднос на вытянутых руках. На подносе блеснул браслет – светлый металл (серебро?)

Ворон передал оружие служителю. Принял ветвь одной рукой, браслет – другой. Надел браслет на запястье, повернул кисть – тот снова блеснул.

Поднял обе руки над головой – показал трофеи трибунам.

Трибуны встали. Весь амфитеатр одновременно. Рёв ударил мне по ушам.

Над рядами пахнуло гарью факелов и потом разгорячённых тел.

Я покосился на Спикула. Тот сидел, привалившись плечом к соседу, смотрел вниз без всякого выражения. Поймал мой взгляд, ухмыльнулся и забросил в рот горошину.

Ворон дошёл до края песка, поклонился навесу и ушёл в ту же арку, откуда вышел. Браслет на запястье прощально блеснул и пропал в тени. Следом за Вороном вошёл в арку служитель с оружием – словно оруженосец за благородным рыцарем.

На песок высыпали рабы с граблями, повели борозды по кругу. Трибуны задвигались, загудели. Зрители вставали размять ноги. Двое ветеранов рядом со мной вполголоса заспорили, тыча пальцами в сторону дальней арки.

Из-под навеса на песок сошли двое судей – в тогах, с жезлами. Они прошли к центру арены, встали; наклонились друг к другу, о чём-то переговорили. Один повёл жезлом по рядам, другой указал в сторону боковой арки.

Глашатай поднял руку – трибуны примолкли.

Я поднялся, повёл затёкшими плечами. Глянул вниз, на дальний край арены, откуда вчера я выходил на бой.

Увидел там Дакса.

Тот стоял с непокрытой головой: гребенчатый шлем гопломаха стоял у его ног. Древко копья Дакс сжимал в руке, круглый щит опустил к бедру.

Дакс смотрел на арену.

Его выход.