Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17

Охранник махнул нашему ряду: подъём. Внизу глашатай уже объявлял новую пару, последнюю. Мы пошли к проходу друг за другом. На нагретый нашими телами камень сидений тут же полезли сверху – зрители, прежде стоявшие у нас за спинами.

В туннеле под трибунами теперь горели факелы, и наши тени вереницей двинулись по стене. Под ногами захрустела шелуха. Улицы после пребывания в чаше амфитеатра показались мне тихими и будто бы вымершими.

Площадь перед амфитеатром была покрыта мусором: корки, кости, раздавленный виноград, сандалий без пары. Под трибунами заливали водой жаровни, и над ними вставал пар. Торговцы складывали лотки.

Двое подметальщиков сгоняли мусор к стене мётлами из прутьев. Камень мостовой отдавал ступням дневной жар, а воздух уже стоял холодный, вечерний. Из проулка потянуло конским потом: там находились чужие повозки.

Наша повозка ждала за углом; мулы стояли, опустив головы. Оружейник сдвинул щиты к бортам, освободил середину. Двое служителей принесли Катурикса и уложили его прямо на доски.

Накрыли его той самой рогожей, которой утром накрывали скутум. Его шлем охранник принёс отдельно, продев ремень в кулак. Ближний мул дёрнул ухом. Возница оглянулся на груз и подобрал вожжи.

Повозка тронулась. Рядом с ней пошёл Дакс. Один, у заднего борта. Колесо подпрыгнуло на камне, громыхнуло по доскам. Дакс положил ладонь на борт. Шёл он, склонив голову, не глядя на раненого.

Спикул шагал, как и утром: неспешно, вразвалку. Жевал хлеб. На левом предплечье появился синяк – там, где кривой клинок прошёлся по наручу. Спикул разминал это место большим пальцем.

Пальмовая ветка торчала у него из-за пояса и моталась при каждом шаге; один лист уже обломился. Спикул повернулся к охраннику и задал вопрос. Я поймал знакомое слово: puls. Каша. Охранник пожал плечами.

Ворон шёл впереди всех, в одиночестве. Пальмовую ветвь он нёс на весу, перехватив за середину. Пояс ему оттягивал туго набитый кошель. На прохожих он не смотрел – те шарахались от него к краям дороги.

Город готовился к ночи. Лавочники ставили в пазы деревянные ставни и стучали по ним ладонью. Пекарня у перекрёстка стояла уже без света, из неё пахло остывшей золой. Из верхних окон пахло чечевицей и луком.

Пробежали двое мальчишек с пустой корзиной. У перекрёстка раб с фонарём дожидался хозяина – огонь в окошке фонаря дрожал от ветра. На нашу колонну смотрели из дверей – провожали глазами повозку.

Стоявший на пороге дома мальчишка показал на Ворона пальцем; мать сгребла его в охапку и утянула внутрь.

Рудольф пристроился ко мне ещё около амфитеатра. Поначалу шагал, молча – будто размышлял.

Теперь заговорил вполголоса, глядя перед собой:

– Наших сегодня никого не убили. Заметил, Арн? Наследник считать умеет. Он заплатил за зрелище, не за трупы.

Мы прошли лавку горшечника; хозяин загонял внутрь мальчишку-подручного. Из-за забора тявкнул пёс.

Рудольф сказал:

– Спикул сделал свою работу. Только его никто не запомнит. Народу он не понравился – получил только ветку.

Впереди, над головами ветеранов, покачивалась пальма Ворона.

– Ворон бой сегодня не просто выиграл. Он его ещё и продал. Оттого и получил подношение.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

Махнул рукой и сказал:

– Шипели на него зря. Просто… ставили на местного. Здешний боец свой, капуанский. Не из варваров. Я стоял у столов. Слышал.

Повозка впереди переехала водосток, и железо под рогожей звякнуло. Катурикс застонал. Дакс перехватил ладонь ближе к задней части борта.

Рудольф взглянул на повозку.

– Рыжему не повезло, – сказал он. – Некрасивый бой. Двух больших щитов не хочет никто. Обычно половина трибун болеет бойца с малым щитом, а половина за того, что с большим. А там вышли два одинаковых. Не бой, а возня. Такое никто не любит. Никакого интереса. Скукота.

Рудольф сплюнул под ноги.

– Я говорил: зачем рыжего взяли? Хотя… наши не виноваты. Это устроители просчитались. Не тех бойцов купили. Вот и поставили в конце щитовиков. Две пары подряд. Позор. Хотели, чтоб все уснули от скуки.

Рудольф покачал головой, повторил:

– Скукота.

Улица пошла под уклон: мы шли к городским воротам.

Под аркой водовода наши шаги отдавались эхом. Мулы упёрлись, возница натянул вожжи. Повозка покатилась медленнее, вперевалку с камня на камень. Катурикс заскрежетал зубами.

Рудольф качнул головой.

– За убитого бойца наследник заплатил бы школе полную цену, – сказал он. – Мёртвый рыжий принёс бы Требонию деньги.

Рудольф прошёл несколько шагов молча.

Затем добавил:

– Живой рыжий не стоит ничего. За смех не платят.

Впереди возница причмокнул мулам.

У ворот перекликалась стража. Нас пропускали по одному, пересчитывали по головам, и колонна стянулась в нитку.

Факел в руке стражника зашипел. Стражник тыкал в нас пальцем, шевелил губами.

Указал он и на повозку.

– Подешевеет теперь не только рыжий, – сказал Рудольф. – Подешевеет весь людус. Требоний придёт торговать бойцов – а ему припомнят того, рыжего, которого гнали по песку плетью. Цену собьют на всех.

Он посмотрел на меня.

– Проиграть здесь можно, Арн. Проигравших покупают снова. Смешным быть нельзя. Смешного больше не покупает никто. Требоний сейчас считает. И у него выходит, что мёртвый рыжий был бы выгоднее живого.

Я посмотрел на повозку.

Дакс шагал у её борта.

– Теперь ещё лечить его будут, – сказал Рудольф в сторону, тем же голосом, каким называл цену на ячмень. – Лекарства денег стоят. А кто потратит деньги на ненужный товар? Деньги вкладывают в рост.

Повозка перевалила черту тени от надвратной башни и вышла из города. По сторонам пошли тёмные сады, запахло прелой листвой.

За воротами повозка встала: возница поправил упряжь. Оружейник откинул задний борт, вытянул из-под рогожи связку клинков и разложил их на досках в ряд, остриями в одну сторону. Последний он протёр ветошью, прежде чем положить обратно.

Вытертые, клинки тускло блеснули в свете факела. Мимо, к городу, прогромыхала пустая телега. Оружейник потрогал каждый клинок пальцем – будто проверил сохранность и количество вверенного ему имущества.

Я невольно усмехнулся.

Вспомнил.

Краеведческий музей, суббота. Витрина, стекло тёплое от света ламп. На выцветшем сукне – наконечники копий и клинки. У каждого лежит бумажка с номером; номерки написаны от руки, чернила порыжели от времени.

Под потолком гудит лампа.

Артём упёрся лбом в стекло и дышит на него.

– Пап, а этот настоящий?

Пахнет мастикой и пылью…

Стоп.

Я потряс головой. Не сейчас.

Мулы потянулись к поилке; возница удержал их вожжами.

У поилки задержался Бранд. Он шёл замыкающим от самой арены. Сейчас он поравнялся со мной и с Рудольфом.

Бранд нагнулся к каменному корыту – вода в нём стояла тёмная, с сенной трухой по краю, – зачерпнул её ладонями и выпил. Зачерпнул ещё раз.

Я заметил, что ладони у него дрожали – едва заметно, но безостановочно; и вода вытекала сквозь пальцы на камень. Он вытер их о тунику. Дрожь пропала. Бранд выпрямился и пошёл рядом с нами за повозкой.

Рудольф произнёс:

– Вот Ворон однажды…

Он оборвал сам себя. Посмотрел на Бранда, опустил глаза.

* * *

У ворот людуса в кольце света горел факел, и под ним стояли двое: Требоний и Хлоя с лампой в руке. Ворон подошёл первым, сунул пальму под мышку, снял с пояса кошель и подал – сам. Требоний взвесил кошель на ладони, достал восковую табличку и черкнул зарубку. Глаза его при этом взглянули на повозку.

Повозка встала у самых ворот.

Хлоя поставила лампу на тумбу; огонь дёрнулся от её движения и замер. Она откинула рогожу и посмотрела на ногу Катурикса. Открыла свой ларец. Потянуло уксусом.

Требоний сказал два слова. Оба мне незнакомые.

Хлоя нахмурилась. Будто бы неохотно закрыла ларец и понесла его обратно, к валетудинарию. Лампу она подхватила другой рукой, и свет двинулся по двору вместе с ней, вдоль стены.

Требоний повернулся к оружейнику и заговорил о железе. Принимал оружие и доспехи по счёту, загибал пальцы. Оружейник кивал в ответ на каждый согнутый палец. Двое рабов перехватили Катурикса под колени и под спину, сняли с повозки и понесли через двор.

Дакс отошёл от борта последним, когда повозку уже откатывали.

Во дворе оружейник разгрузил повозку при свете факела: щиты к стене, шлемы на колышки, клинки на стол. Сика Ворона, вытертая насухо, легла отдельно от связки: с краю. Сам Ворон прошёл в дом; пальму он оставил у стены оружейной, прислонив её черенком в угол.

Из валетудинария донёсся вопль – громкий, с надрывом. Он звучал, пока я шёл в свою камеру.

Стал глуше. Ещё глуше. Стих.

Сердце у меня в груди будто отсчитывало секунды.

«Семь дней, – подумал я. – До боя осталось семь дней».

* * *

Я вышел из столовой после завтрака во двор и услышал:

– Ad me!

Мысленно перевёл: «Ко мне!»

Бранд.

Он стоял около оружейной, дверь в которую была распахнута настежь. Из дверного проёма во двор падал свет, лежал на земле длинной полосой. Я прошёл по этой полосе и вслед за Браном вошёл в оружейную. Вдохнул запахи масла и пыли. Увидел сидевшего за столом старика-оружейника: перед ним лежали на столешнице восковая табличка и костяная палочка.

Бранд отошёл к стене, сложил руки на груди. Посмотрел на оружейника. Я почувствовал, что сердце у меня в груди забилось чаще. Бранд произнёс вслух незнакомое мне слово на латыни. Оружейник кивнул и палкой провёл на воске дощечки черту. Выбрался из-за стола, прошёлся вдоль стеллажей.

Первыми он принёс обмотки: стёганые, тёмные от впитавшегося в них чужого пота. Старик сунул их мне в руки. Указал пальцем на мои ноги. Я принялся наматывать на голени грязную льняную ткань. Никакой брезгливости. В голове заметались мысли не о микробах и антисанитарии – о том, что я сейчас получу оружие.

Старик снял с полки поножи. Две. Обе высокие: будут мне выше колена. Тяжёлые. Я примостил бронзу поверх обмоток. Старик затянул ремни под моими икрами. Я сделал шаг. Ноги стали словно чужие. Я прошёлся до двери и обратно. Килограмма полтора каждая. Терпимо. Могло быть и хуже.

Маника (наплечник) легла на правую руку. Внизу на ней были полотняные валики, они витками шли от кисти к плечу – поверх них мелкая чешуя, нашитая на кожу внахлёст. Старик стянул ремешки на моём предплечье и под мышкой, правая рука перестала быть рукой – она стала будто бы манипулятором робота. Я приподнял её. Пальцы двигались, локоть сгибался. Чешуя собиралась складками в локтевом сгибе. Левая рука осталось неприкрытой.

«Мой» шлем стоял на полке отдельно от других шлемов, тульёй вниз. Сделан из бронзы. Высокая тулья, гребень загнут вперёд, надо лбом козырёк, по бокам на ремешках два длинных нащёчника. Старик поднял его и подал мне. Я надел. Темя заныло сразу. Старик подтянул ремешок под подбородком, и я сглотнул – проверил, что сглатывать ремешок не мешал.

Щит оружейник мне подал двумя руками. Щит – небольшой, выпуклый, обтянутый кожей, окантованный исчерченной царапинами бронзовой полосой, с умброном посередине – чашей размером с мой кулак. Я перевернул его. За чашей поперёк щита шла скоба. Кулак вошёл под неё впритык, костяшки пальцев прижались к бронзе. Я поднял щит перед собой. Верхним краем он прикрыл мой подбородок, а нижний оказался чуть ниже пояса.

Оружейник кивнул, вытер ладони о фартук. Вручил мне клинок: короткий – длиной от локтя до кончиков пальцев и ещё примерно пять сантиметров сверху. От рукояти клинок изгибался плавной дугой. Острие смотрело внутрь дуги: туда, куда сгибались пальцы. Заточка была только по внутренней, вогнутой стороне; снаружи шёл обух – тупой, толстый, в палец шириной, и вдоль него тянулся желобок.

Я провёл по обуху большим пальцем. Холодный, шершавый от старых царапин. Кромку трогать не стал. С клинком в руке я повернулся к двери. Полоса света прошла по вогнутой стороне клинка, легла на неё тонкой белой нитью – от рукояти до самого острия. На обухе свет не задержался. Сама кромка была матовая, серая, без блеска. Её точили много раз, и клинок от этого сточился внутрь: линия лезвия ушла уже явно глубже, чем задумал кузнец.

Рукоять деревянная, покрытая кожей; кожа на ней с одной стороны была отполирована – под чужой большой палец. Я поднял руку. Меч потянул кисть вперёд. Центр тяжести находился далеко от рукояти: за изгибом; и он тянул, словно поворачивал кисть по дуге – клинок будто бы сам знал, что ему нужно делать. Я сделал пробный замах. Рука ушла дальше, чем я планировал: деревянный тренировочный меч был раза в два тяжелее.

Финальный штрих: старик снял с крюка нож в кожаных ножнах и передал его мне рукоятью вперёд; я продел петлю от ножен в пояс сдвинул его на бок.

Шесть предметов: поножи (две штуки), маника, шлем, щит, меч, нож.

Бранд взял у меня из рук сику (кривой клинок) и заговорил на германском наречии.

– Железо дают, перед боем, – сказал он. – В первый раз: за месяц. Чтобы рука привыкла к весу.

Он вложил рукоять мне обратно в ладонь и подождал, пока я сожму на ней пальцы.

Произнёс:

– Тебе дали за пять дней. Работай больше.

* * *

В оружейную заглянул Дакс. Оружейник подманил его к себе рукой. Даксу сперва выдали то же, что и мне: обмотки, поножи, манику. Потом шлем: у него был с полями и с двумя перьями на гребне – перья оружейник вставил сам, послюнив пальцы. Щит Даксу подали круглый: бронзовый, выпуклый, размером с миску для каши. Дакс взял его за скобу. Поискал глазами меч. Меч ему подали – прямой, в простых ножнах, короткий: в две ладони длиной. Дакс подвесил ножны с мечом у пояса.

Старик снял со стены копьё.

Бран у меня за спиной сказал:

– Hasta.

Копьё было выше Дакса на две головы, наконечник – узкий длинный лист, и на нём виднелись зазубрины, оставленные чужим оружием. Дакс взял древко двумя руками: у середины и у самого края, словно жердь, которой толкали по реке плот. Бранд подошёл к нему и сдвинул его ладони, молча.

Дакс кивнул, подержал копьё перед собой – и подтянул круглый щит к подбородку, будто спрятаться ша ним. Вот только прятаться ему было особо не за чем. Дакс понял это. Опустил щит. Вздохнул. Тронул висевший на шее амулет и вышел во двор. Меч, драться которым его обучали уже два месяца, болтался у него на бедре – теперь он стал лишь вспомогательным оружием.

Я снова взвесил в руке сику и последовал за Даксом – на тренировку.

* * *

Днём я отрабатывал праворукий бой.

Бранд повесил на палус передо мной старый щит – плетёнку, покрытую посечённой кожей – и показал пальцем за её край.

Бей сюда: моя нынешняя цель находилась за краем щита.

Я ударил. Клинок обошёл кромку, острие нырнуло в пустоту: прошло в пяти сантиметрах от столба. Мимо.

Ещё удар. Теперь острие сики клюнуло воздух уже ближе. Но столба она не коснулась.

При четвёртом ударе жало зашло за кромку и воткнулось в дерево. Я повернулся излишне резко – шлем увлёк меня в сторону: высокий гребень поймал воздух и потащил голову, словно парус.

Бранд подошёл, положил ладонь мне под подбородок, приподнял его вверх. Отпустил. Отошёл.

Я снова ударил.

За следующие десять ударов я только пять раз воткнул сику в столб.

Заметил: за моей тренировкой наблюдали другие новички. Вспомнил, как сегодня жилистый паренёк (Дакс называл его южанином) шагнул было вслед за Даксом в оружейную. Бранд жестом прогнал его во двор: к деревянному оружию. Южанин сейчас бил деревяшкой по палусу; как и два других новичка.

Бранд поставил Дакса через два палуса от меня. Я изредка посматривал на то, как мой сосед по комнате орудовал полученным от оружейника копьём. Вот и сейчас: Дакс поднял копьё, ударил. Острие клюнуло дерево. Дакс сменил стойку, ударил снова – древко ушло вбок и стукнуло о столб плашмя.

Бранд подошёл к Даксу: взял древко за середину, поставил Дакса против столба. Отмерил расстояние – показал зарубку на столбе. Подвёл острие к этой зарубке. Подвёл конец древка Даксу под рёбра. Ударил в зарубку. Подвёл. Ударил. Отступил. Теперь ударил уже Дакс: наконечник вошёл в столб – точно в зарубку.

Бранд кивнул и пошёл к следующему бойцу.

Дакс снова ударил.

Я выпустил его из виду: клевал спикой прятавшийся за щитом столб.

Ближе к концу тренировки я заметил, как из валетудинария вышла Хлоя с тазом. Выплеснула его содержимое в сток. Вода из таза была розовая и мутная – к ней тут же слетелись мухи.

Хлоя вернулась в лазарет.

За дверью валетудинария вскрикнули – пронзительно. Катурикс.

Бойцы во дворе замерли, повернули лица в сторону лазарета. Мы с Даксом переглянулись. Дакс нахмурился и снова ткнул копьём в столб, словно с удвоенной силой. Я поднял щит, встал в стойку.

На пару секунд задумался. Свёл шит и меч вместе, переложил сику из правой руки в левую, щит перехватил правой. Кулак с зажатой рукоятью меча в скобу не пошёл: слишком мало было пространства под скобой – дерево рукояти упёрлось в бронзу. Я потянул… меч не пролез.

Разжал пальцы, взмахнул рукой – рукоять не поймал. Меч чиркнул меня по пальцу – клинок свалился мне под ноги, лязгнул о камень. Я замер со щитом на левой руке, с безоружной правой. Поднял меч и попробовал ещё раз. Тот же результат: в скобу щита сика не проходила – перехватить падающий меч я не успевал.

Идея хорошая, но… Факир был пьян и фокус не удался. Быстрая смена стойки не получилась.

Я заметил на песке справа от себя тень, повернул голову.

Бранд. Он посмотрел на мои руки, на лежавший у моих ног меч.

В валетудинарии снова закричал Катурикс. Сердце в моей груди пропустило удар. Я поднял меч, обтёр рукоять о тунику и вернулся к столбу.

Краем глаза заметил, что Бранд пошёл к северному крылу дома.

* * *

Снаряжение я стащил с себя у палуса и понёс в оружейную сам, все шесть предметов: поножи и манику сложил в щит, шлем повесил на локоть, меч и нож сунул подмышку, щит понёс в руках.

Во дворе встретил Рудольфа. Тот шёл от крыла начальства. Увидел меня, помахал мне рукой.

– Стой, Арн. Дай-ка погляжу.

Он взял у меня шлем, повертел его в руках, стукнул ногтем по тулье и послушал.

– Бронза добрая. Старая, но добрая.

Он замер у бортика пруда.

Из окна валетудинария во двор падал жёлтый свет. В окне двигались тени, и оттуда, из-за ставня, донёсся голос Катурикса. Торопливый, обрывистый. Катурикс говорил на незнакомом мне языке.

Рудольф покосился на окно.

– Живой ещё, – обронил он.

Я тоже посмотрел на окно и спросил:

– Что такое satis illi?

Рудольф повернулся ко мне.

– Где такое услышал?

– У ворот. Когда вернулись с арены.

– А-а.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

– Satis – «довольно». Illi – «ему».

Я повторил вслух:

– С него хватит.

– Про лекарства это было сказано, – пояснил Рудольф. – И про рыжего. Лекарства, Арн, дорогие. Иные дороже коня. Хозяин их считает и попусту тратить не велит.

– Что значит, попусту? – сказал я.

– Попусту.

Рудольф хмыкнул.

– Наш хозяин человек расчётливый. Понапрасну не тратится. Кого поднять можно – на того лекарства и потратят: он после отработает, и на песке, и в кассе.

Рудольф повёл рукой в сторону валетудинария.

– А рыжий четвёртый день лежит с дыркой в бедре. Встанет – так не раньше, чем к весне, всю зиму жрать будет.

Он сплюнул себе под ноги.

– С него уже не вернётся. Напрасные траты.

– А если бы он выиграл?

– Тогда лечили бы!

Мне показалось: Рудольф удивился моему вопросу.

– Победителя лечат, Арн. Победитель – товар. Товар денежку несёт, в товар и вкладывают. Ты вот победи – над тобой всю ночь просидят и лекарств не пожалеют.

Он растянул губы: показал мне жёлтые зубы.

– Ты, Арн… живи, – сказал он.

Хлопнул меня по плечу и пошёл к воротам.

Я поднял железо и понёс его к оружейной.

Идти пришлось мимо валетудинария; дверь была приоткрыта, и оттуда потянуло уксусом. Под запашком уксуса ощущался и другой запах: сладковатый запах гнили. Я с таким уже сталкивался: под Каширой.

Монтажник Толик тогда замотал руку грязной тряпкой: пропорол ладонь арматурой. «До медпункта два километра. До свадьбы заживёт». Он смеялся, показывал руку мастеру. Через восемь дней у проходной висел лист с чёрной рамкой, и мастер обходил цеха – собирал деньги на венок.

Я дошёл до оружейной и сгрузил железо там на стол. Оружейник принимал все шесть предметов по очереди. Меч я положил перед ним последним, будто расставался с ним неохотно.

* * *

Ночью я отрабатывал движения в камере, в темноте.

Правая рука шла к груди, левая – ей навстречу. Ладонь ложилась на ладонь (в них не было сейчас ни рукояти сики, ни скобы щита). Перехват.

Раз. Два…

На «двух» вся конструкция перехвата оружия из руки в руку рассыпалась: кулак не проходил в скобу, если в нём зажата рукоять меча. Бронза упиралась в дерево, дерево упирается в бронзу… – даже в моём воображении.

Я начинал заново.

Поначалу Дакс наблюдал за моими стараниями (словно пытался понять, что за странные пасы руками я делал) – потом отвернулся лицом к стене.

По двору прошёл охранник – привычные звуки шагов, лязг железа у крайней двери, тишина. За стеной закашляли, долго, с паузами, и затихли.

Раз. Два…

«Три» никак не получалось.

Пальцы в темноте сходились и расходились – в моём воображении раз за разом встречались бронза и дерево.

Раз. Два…