Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Спикул смещал вес тела, ставил щит перед чужим клинком.

Толпа завыла – в поддержку фракийца. Захлопала в такт его ударам. Голосом погнала фракийца вперёд. Будто бы сама готовилась ринуться вниз, к песку, впрыгнуть в круг, ринуться в бой.

Фракиец не сбавил темп. Удар. Снова. Будто бил по столбу. Кривое жало меча скользнуло за край щита, вскользь лизнуло Спикулу руку – чуть выше локтя. Чиркнуло по железному наручу.

Толпа взревела: не разобрала, что случилось. Вскинулась, зашлась единым воплем, привстала, будто внизу забили гол.

Я и сам привстал. Затаил дыхание.

Спикул довернул щит… и снова замер. Будто стена.

Толпа выдохнула и осела обратно, на свои места.

Я взглянул теперь не на клинки – на ноги бойцов.

Фракиец носился, скакал, менял стойку; топтал песок часто и суетливо.

Спикул за бой сделал едва ли пять шагов. Он не рубил в ответ, не лез вперёд – стоял стеной и ждал, пока его соперник устанет.

Пот проступил на туниках бойцов тёмными пятнами. Солнце раскалило песок. Над ареной повисла мелкая жёлтая пыль.

Я считал удары фракийца. Двадцать. Тридцать.

Один из судей шагнул между бойцами и вскинул палку.

Гладиаторы замерли, опустили клинки. На ринге был бы гонг – тут обошлись взмахом палки.

Фракиец упёр руки в колени, грудь его ходила ходуном, с подбородка капало на песок. Спикул стоял спокойно, дышал ровно, будто пока и не дрался. Толпа загудела недовольно – палка взлетела снова и рубанула воздух: продолжайте.

Фракиец пошёл вперёд, но уже не так резво. Скачки стали короче, круглый щит пополз вниз. Удары посыпались чаще, но будто бы стали слабее.

Я считал их – будто бы по привычке.

На сорок первом ударе его рука у него пошла совсем низко.

Сидевший рядом со мной Нумид хмыкнул.

С верхних рядов зазвучал свист. Поначалу нестройный, потом он стал гулом. Дудки внизу застрекотали быстрее, будто и они поторапливали бойцов.

Спикул стоял. Он выждал удар, и ещё, а потом качнулся вперёд.

Фракиец купился: дёрнулся, открылся.

Спикул шагнул к противнику, толкнул его щитом.

Фракиец качнулся. Короткий меч мелькнул в воздухе, чиркнул по руке, что держала кривой клинок. Кривой клинок упал на песок.

«Habet!» – грохнуло сверху. Это слово зазвучало разом из тысячи глоток. Рёв будто ударил мне в затылок.

Ещё толчок щитом – фракиец сел на песок. Острие уже стояло у его горла. Но не окрасилось кровью: Спикул придержал руку.

Всё замерло, дудки смолкли.

Шлем у фракийца сбился набок; боец стащил его сам – открыло лицо: молодое, мокрое от пота, с прилипшей ко лбу косицей. Фракиец поднял руку. Один палец оттопырил кверху.

Пощады.

Спикул стоял над ним. Меча от горла противника не убрал. Ждал. Ждал не только он – ждали мы все. Ждали и смотрели вниз: на застывшую у барьера тень.

Секунда. Ещё одна. Тишина. Двадцать тысяч человек молчали и ждали движения одной руки.

Побеждённый не отводил глаз от прятавшегося в тени под навесом человека. Именно от того сейчас зависело, встанет ли фракиец с песка или же ляжет на песок и украсит арену своей кровью.

Толпа заработала руками и глотками. Пальцы пошли вверх, вниз, вбок – тысячи пальцев тыкали в стороны одновременно. Из общего рёва вырывались короткие и злые слова; я не разбирал их, но и без перевода читал в них слово «кровь».

В книжках, которые я читал, всё было чётко: палец показал вниз – смерть, палец направили вверх – жизнь. Здесь и сейчас пальцы указывали, в разные направления.

Тень с венком повела рукой – решилось.

Спикул убрал меч от горла фракийца и отступил. Помиловали.

Толпа засвистела. Те самые тысячи глоток, что секунду назад ревели «Habet!», теперь свистели зло и обиженно. Им не дали крови: показали и отняли. Так на привычных для меня стадионах свистели судьям, отменившим гол.

Спикул на свист не среагировал – повернулся к трибунам спиной. Неспешно пошёл к тому проёму, откуда вышел. Проём проглотил его. Живого. Спикул ушёл некрасиво, без поклонов. Но на своих ногах – победителем.

Побеждённого бойца подняли с песка. Повели к широкому проёму, не к чёрному. Он шёл сам, но голову держал опущенной.

Бранд внизу кивнул и повернулся к проёму, куда ушёл Спикул. Нумид дожевал, сплюнул шелуху. «Satis», – сказал он в пустоту и тоже кивнул. Ветераны были довольны – толпа нет.

Я смахнул со лба пот. Посмотрел на Дакса. Тот не отрывал глаз от того места у прохода, где скрылся побеждённый фракиец.

Толпа вокруг нас ещё гудела, недовольная, обманутая. Внизу мальчишки ровняли песок.

Снова затрубили дудки. Толпа, обиженная и голодная, подалась вперёд: ей задолжали смерть, и она ждала следующего боя.

Глава 16

Из широкого проёма показался оружейник – он поднял на плечо щит Спикула и унёс его вдоль стены прочь. Толпа проводила щит низким обиженным гулом: новая пара гладиаторов на бой не вышла – толпе второй раз за короткий промежуток времени недодали. По рядам пошли разговоры. Люди спорили и тыкали пальцами вниз, в круг из песка.

Я поёрзал и встал со скамьи. Утром этот камень остудил бы ладони – к полудню он обжигал даже через тунику. Октябрь здесь работал в две смены: ночью по-нашему, по северному, – днём по-здешнему. Туника у меня на спине уже взмокла.

Понизу пошли разносчики с корзинами. Над корзиной с колбасками вились осы – осенние, сытые и ленивые. От жаровен под трибунами несло горелым жиром. Сосед справа сторговал горсть жареного гороха и захрустел.

Протрубил рог.

Гул на трибунах стих.

На песок вышел глашатай, набрал в грудь воздух и закричал: нараспев, с раскатами, куда более длинными фразами, чем те, которыми он объявлял о начале боя. Слова из него лились почти непрерывно. Из всего этого словесного потока я выуживал только числа: tria… снова tria… bini… Числам Рудольф обучил меня в первую очередь. После каждого числа глашатай замолкал, и трибуны отзывались гулом. С трибунала тянуло сладким дымком: там дымились жаровенки.

Глашатай сделал паузу. Все лица на воронке арены повернулись в одну сторону: двадцать тысяч человек (я сам не понимал, почему у меня в голове вертелась именно такая цифра) повернулись к навесу над трибуналом. Я сделал это вместе со всеми. Рядом с устроителем игр стояло кресло с высокой спинкой: лучшее место на арене. На сиденье лежала подушка. На подушке – восковое лицо: жёлтое, с закрытыми глазами, в свежем зелёном венке. Глашатай прокричал последнюю фразу и вскинул обе руки.

Двадцать тысяч человек закричали, будто бы обращаясь к креслу. Кричали стоя, тянули к креслу пальцы – к пустому креслу, к лежавшему на подушке куску воска. Здравица? Она дважды обошла воронку арены и стихла. Сосед справа кричал вместе со всеми; горох сыпался у него из горсти. У нас на поминках ставили на стол фотографию в чёрной рамке. Здесь – принесли маску, сделанную с лица покойного при помощи воска. И целый город кричал, глядя в её закрытые глаза.

Ряды зрителей опустились на каменные лавки.

Зов рога прозвучал снова.

Из боковых проходов на трибуны поднялись рабы в одинаковых серых туниках, по двое на каждый клин, с корзинами на плечах. Передние ряды встали им навстречу, за передними – все остальные.

Рабы шли вдоль рядов и кидали в толпу ломти хлеба и куски варёного мяса – через головы, в самую гущу толпы. За каждым куском одновременно взлетал десяток рук. Мальчонка перед нами поймал хлеб в прыжке, двумя руками, и нырнул с добычей под скамью. Старику через два ряда от меня локтем разбили губу; он утёрся, вытащил свой хлеб из-под ног, сел и жевал его, глядя вниз, на песок. Осы взлетели с колбасок и направились вслед за мясом.

Глашатай вышел на арену и снова прокричал: на этот раз всего пару фраз. Из чёрного проёма – из того, куда утаскивали крюками трупы, – вывели четверых мужчин. Без шлемов, без щитов, в одних серых туниках. Служитель вложил одному из мужчин меч в руку и отступил. Толпа подалась вперёд и загудела – сыто, по-хозяйски.

Я повернул голову к нашим. Ветераны смотрели вниз спокойно и будто бы равнодушно. Дакс сидел, упёршись локтями в колени – словно о чём-то задумался.

Внизу прозвучал крик, предсмертный. Толпа ахнула и загудела. Я повернулся лицом к арене – один из мужчин уже лежал, уткнувшись лицом в песок. К нему подошли двое в крючконосых масках. Первый присел и прижал к голой ноге лежащего железный прут. Конец прута чуть светился.

Мне показалось: я услышал, как под раскалённым прутом зашипела кожа. Лежавший на песке человек не шевельнулся. К мужчине с мечом подошёл служитель. Убийца отдал ему меч. Служитель обтёр клинок о серую тунику лежавшего на песке и понёс меч дальше – к тем двоим, которые ждали посреди круга.

Трибуны разобрались в происходящем раньше меня. На нашем клине завопили и затыкали пальцами вниз.

Служитель снова протянул меч – теперь уже другому.

Я сжал кулаки, на этот раз не отвернулся. Под мокрой туникой, вдоль позвоночника, пробежал холодок. Я поймал себя на том, что дышу через рот, и сжал губы. Спину выпрямил. Смотрел вниз, на арену. Туда, где люди убивали друг друга. Происходящее казалось дикостью и бредом.

Казнь?

Внизу заработали крюки. К чёрному проёму на песке легли тёмные полосы, одна возле другой. Следом выбегали мальчишки и сыпали на них свежий песок. Сидевший двумя рядами ниже меня мужчина окликнул разносчика и купил колбаску на палочке.

У меня в голе будто бы застрял ком – я сглотнул.

Песок ещё ровняли, а из бокового прохода уже появились двое: толстый здоровяк с плетью в руке и тощий мужичок с кривой палкой. Железа на них не было. Толстый погнался за тощим по кругу и захлестал его плетью по заду. Тощий взвизгивал, подпрыгивал и удирал, высоко вскидывая колени. У самого барьера тощий споткнулся и зарылся носом в песок.

Арена грохнула хохотом.

Хохотал и наш ряд: Нумид похлопал себя ладонью по колену и вытер с глаз слёзы. Оскалился даже охранник в проходе.

Дакс не рассмеялся.

Мне тоже было не до смеха.

Но я сообразил, что происходит. У нас в перерывах между хоккейными таймами, пока машина ровняла лёд, выпускали ростовых кукол – веселить трибуны. Тут до похожего номера додумались на две тысячи лет раньше. Толстый с тощим кувыркались как раз там, где недавно прошлись крюки: по только что разглаженному песку.

Ухнул рог.

Клоуны убрались с арены, и по рядам пошла сытая, ленивая возня: зрители перекликались, дожёвывали купленную и принесённую с собой еду, пересаживались с места на место. Над ободом амфитеатра пролетела стая скворцов – птицы растянулась чёрной сетью, которая вдруг сжалась в ком и умчалась на юг, к морю. По песку пробежала рябь её тени.

Рог ударил в полную силу, дудки подхватили.

Глашатай выбросил руку вверх и выкрикнул имена.

Арена взорвалась.

В рёве колотилось одно слово – резкое и будто бы каркающее. Звук я узнал: так окликали Ворона у нас во дворе. Целый клин зрителей слева от трибунала встретил это имя шипением, дружным, в сотни глоток; двое в хороших туниках бросили передние места и полезли к выходу, наступая соседям на колени.

Глашатай прокричал второе имя. Трибуны отбили его ладонями – хлоп-хлоп, все разом, и ещё раз: хлоп-хлоп. Само слово утонуло в этом громе. Второго бойца здесь тоже знали.

Появился судья.

Из широкого проёма вслед за ним вышли бойцы.

Ворона я узнал по сике в левой руке – он покачивал ею у бедра. Второго бойца я рассматривал внимательно. Гребень с высоким пером. Круглый щит – маленький, размером со сковороду. Голые грудь и живот. Две поножи чуть выше колен. И копьё – на голову выше своего носителя.

С трибунала на песок сошёл человек в тоге. Бойцы подняли к нему оружие. Человек провёл большим пальцем по кромке сики, по жалу копья. На этом движении примолкли все двадцать тысяч зрителей. Человек кивнул.

Рёв поднялся такой, что заложило уши.

Я приставил к бровям ладонь козырьком: солнце било теперь со стороны навеса. Копейщик внизу перехватил древко, попробовал песок ступнёй. Перо на гребне его шлема шевельнулось на ветру.

Я прикинул. Копьё длиннее сики шага на два: столько Ворону идти под прицелом его острия. Щит у копейщика маленький – получалось, что стратегия боя у копейщика держалась именно на этом выставленном вперёд острие. Шея, правая рука выше наруча и ноги под коленом – всё это не прикрыто доспехами. Мой палец сам прошёлся по колену: там точка для входа после выпада, пока остриё идёт назад. Я накрыл это место ладонью. Ладонь была мокрая; я вытер её о тунику.

Судья отступил и махнул палкой.

Дудки сорвались в частый перебор звуков.

Ворон пошёл на копьё. Боком, короткими шагами, нарезая круг влево от себя.

Копейщик поворачивался за ним, переставлял ноги. Острие копья смотрело Ворону в грудь.

Над песком задрожало марево. Трибуны отбивали ритм ладонями; ритм ломался всякий раз, как только Ворон замирал.

Раз: Ворон хлестнул сикой по древку, сбоку. Копьё вздрогнуло.

Два: сика коснулась пальцев на древке. Копейщик отдёрнул руку и перехватил его выше.

Три: удар сики сверху, через круглый щит – по плечу над наручем. Копейщик мотнул рукой; по локтю поползла тёмная полоса.

Трибуны взвыли.

Копейщик ударил. Выпад от плеча, длинный, всем корпусом – я вскочил. Сосед слева дёрнул меня за подол и усадил назад, на камень.

Четыре: Ворон шагнул на копьё – остриё прошло вдоль его рёбер, впритирку, – и рубанул сверху по запястью.

Копьё упало в песок.

Пять: копейщик метнулся ладонью к поясу, к короткому клинку.

Ворон громыхнул малым щитом в его щит – копейщика развернуло вполоборота. Дудки давно не поспевали за темпом боя.

Шестой и седьмой удар пришлись в один вдох, слева: один по предплечью – и второй, по дуге, в обход щита, лёг плашмя на плечо.

Короткий прямой клинок уткнулся жалом в песок.

Копейщик рухнул на колени.

Семь… – сика замерла в воздухе.

Дудки замолчали.

Копейщик стоял на коленях посреди арены, его шлем съехал набок. Копейщик вскинул руку с вытянутым пальцем и повернулся лицом к навесу.

Ворон на него уже не смотрел.

Он вскинул сику над головой. Для смертельного удара.

Я посчитал про себя.

Раз.

Два.

Три.

Ворон повернулся к стоящему на коленях спиной и пошёл вдоль трибун. Трибуны взревели. Ворон вскинул сику над головой, и воронка из зрительских тел будто бы сошла с ума: передние вскакивали, задние лезли на скамьи, женщина через проход от нас била в ладоши и кричала одно и то же слово, зажмурившись.

Кричали теперь и там, где час назад шипели. Через ряд от меня уже расплачивались – молча, передавали монеты из ладони в ладонь. Мальчишка впереди поколотил соседа по спине; обоих трясло от возбуждения.

Копейщик стоял на коленях. С вытянутым вверх пальцем, повернувшись лицом к навесу. Стоял, пока Ворон делал свой круг почёта. Стоял, пока рёв прокатывался по зрительским рядам.

Ворон завершил круг.

Лишь после этого под навесом шевельнулась рука: устроитель едва повёл ладонью. Судья коснулся палкой плеча копейщика.

Помиловали.

Я выдохнул.

Копейщик встал на ноги сам и пошёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой.

Дакс сидел рядом со мной бледный: белее собственной туники. Он вцепился руками в кромку скамьи так, что побелели и костяшки.

С трибунала сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Ворон её взял. Поднял над головой – рёв пошёл по трибунам снова. Второй мальчишка нёс поднос. На подносе блеснули монеты.

Я повернул голову к проёму, куда не так давно ушёл Спикул. Увидел его – Спикула. Он стоял у стены, держал в руке такую же ветку. Опустил её вниз: держал оливковую ветвь не как награду – как метлу. Я вспомнил: поднос с монетами ему не выносили.

Озадаченно вскинул брови. Тут же снова прикрылся ладонью от солнца.

С трибуны на песок швырнули кость: белую, обглоданную; она подскочила и легла в трёх шагах от Ворона. Ворон не повернул головы. Судья ногой отбросил кость с его пути.

Бранд внизу стоял на прежнем месте и смотрел мимо Ворона – на песок, на оставшиеся там следы боя. Требоний всё так же замер лицом к чужим плащам. Я увидел, как ему протянули руку. Он пожал её.

Ниже всех, у самого барьера, среди людей со столиками и кошелями, мелькнула пыльная спина Рудольфа – мелькнула и вклинилась между чужими плечами.

Ворон ушёл в широкий проём с оливковой ветвью победителя на плече. Сику и щит из его руки принял оружейник – тот самый, который уносил щит Спикула.

Я тыльной стороной ладони стряхнул с бровей каплю пота. Рёв на трибунах стих вслед за уходом Ворона. На песок опять высыпали мальчишки с граблями.

* * *

Тень от западного обода амфитеатра легла на песок и отрезала от его круга большой ломоть. Ветер гонял по нашему ярусу гороховую шелуху. Ветераны лениво переговаривались, зевали. Камень скамьи ещё держал тепло, но заметно поостыл.

Рог внизу промычал и смолк. Глашатай прокричал два имени и опустил руку раньше, чем стихли звуки его голоса. На нижних рядах недружно хлопнули в ладоши. Хлопки утонули в общем гуле голосов. В этом многоголосом гуле утонуло и второе названное глашатаем имя.

Ряд под нами поднялся целиком и потянулся вниз к проходу, за водой. Разносчик тряхнул мехом – в мехе плескалось на донышке – и пошёл навстречу очереди. Второй разносчик сел на ступень, поставил пустую корзину между колен и устало вытянул ноги.

Через проход от меня мужик в бурой тунике спал сидя, уронив подбородок на грудь. У девчонки впереди выскользнула из ладони монета и запрыгала по ступеням вниз; за ней кинулись сразу трое мальчишек.

Я подался вперёд, упёр локти в колени. Внизу, в глубине широкого проёма, замаячила рыжая голова. Она подскакивала и уходила вбок: Катурикс там прыгал на месте и водил плечами – разминался.

Вчера вечером будущих участников мунуса покормили отдельно, за столом на козлах, под факелом. Факел трещал и плевался. Троице ветеранов выставили гору мяса, хлеб и неразбавленное водой вино.

Спикул ел неспешно, до блеска подчистил миску хлебом. Ворон отломил от лепёшки маленький кусок, прожевал его, отодвинул миску в сторону. Катурикс ел за троих: рвал мясо руками и зубами, хлестал вино, смеялся.

Судья прошёл на центр арены, замер, устало огляделся. Потоптался на месте. Будто бы нехотя взмахнул палкой.

Катурикс вышел из проёма первым, обгоняя служителя. Судья упёр ему палку в грудь и завернул назад, к метке. Служитель догнал его и подал щит; Катурикс рванул щит на себя и вскинул на руку. Встал. Покрутил шеей. Стукнул клинком по кромке щита – раз, другой.

Ряды зрителей гудели: там делили воду, пересчитывали сдачу, подзывали детей. По нижнему ярусу, прошёл торговец горохом – спиной к песку. Катурикс развернулся к трибунам и вскинул щит над головой. Подержал его с минуту и опустил. Ярусы гудели в прежнем ритме.

Шлем на Катуриксе был гладкий, без полей и без гребня – голое железо с двумя узкими прорезями. Он скрыл и рыжие волосы, и лицо. Остались на виду щит в человеческий рост и клинок в локоть длинной. Метку Катурикс то и дело переступал, песок рядом с ним был истоптан уже в радиусе двух шагов.

Второй гладиатор вышел следом за Катуриксом. Шлем он нёс на сгибе руки. Лет тридцати пяти, массивный, с шеей борца, с сединой в щетине на голове. На гребне его шлема красовалась рыба – металлическая, с приподнятым хвостом.

Седовласый боец посмотрел себе под ноги. Прошёлся по своему пятачку, попробовал плотность песка подошвами сандалий. Носком сандалии провёл на песке черту. Подвигал плечом, дважды присел на левой ноге, проверяя поножу. Посмотрел на Катурикса – и опустил взгляд на песок.

Я окинул взглядом его вооружение. Щит – от подбородка до голени. Короткий клинок в три пальца шириной. Металлический наруч справа, от кисти до плеча. Поножа на левой ноге. Правая голень – в тряпичной обмотке. Большой щит и короткий меч – Спикулов набор, я знал его наизусть.

Человек в тоге сошёл на песок и провёл большим пальцем по обоим клинкам. Кивнул и ушёл к лестнице. Перед боем Ворона на этом движении замолчала вся чаша. Сейчас наверху всё так же делили воду и звали детей.

Заиграли дудки – вяло. Мурмиллон надел шлем; рыба на его гребне поймала последние солнечные лучи, ярко блеснула. Судья развёл бойцов палкой – показал каждому его метку – и отступил. Дудки замолчали. Палка рубанула воздух. Я чуть подался вперёд.

Катурикс бросился в бой. Ударил сверху, от плеча, вложился в удар всей массой, с уханьем. Похожими ударами он бил по моему щиту на тренировке.

Мурмиллон поднял щит – громыхнуло – и шагнул вперёд. Толкнул щитом в щит Катурикса, окованной шишкой, которая торчала в центре. Щит Катурикса загудел.

Снова шаг. Толчок.

Катурикс ударил от другого плеча – мурмиллон встретил меч углом щита и шагнул снова. Громыхнуло.

Третий замах Катурикс оборвал сам: чужой щит уже стоял у самой его груди. Он отскочил вбок – для замаха. Рубанул по верхней кромке – от щита брызнули щепки. Тут же присел и рубанул понизу, под щит.

Мурмиллон опустил кромку, поймал удар в древесину, толкнул щитом опять. Бил он без замаха, в одно и то же место – в середину чужого щита. Под нашей скамьёй мерно отдалось: бух.

Бух.

Катурикс замахнулся… попытался замахнуться.

Мурмиллон лишил его пространства для замаха – бух. Катурикс попятился. Пятками пропахал в песке две борозды.

Мурмиллон прошёл вперёд.

Бух.

Катурикс отступил.

На седьмом шаге оба пересекли тень от обода амфитеатра – сначала один (спиной), за ним второй. Зрители подо мной захлопали было в такт их шагам. Но бросили это занятие на пятом хлопке.

Моя пятка уехала под скамью. Я вдавил её в камень.

Катурикс размахнулся – занёс клинок себе за спину. Мурмиллон шагнул внутрь замаха и ударил щитом – в грудь противника.

Катурикс будто бы сломался, сел на песок. Тут же сдвинулся назад: сидя. Резво засучил по песку ногами.

Секунду чаша молчала. Потом высокий голос хохотнул. Хохот подхватили рядом с ним, затем через ряд. На третьем вдохе засмеялась вся воронка амфитеатра – с раскатом, со всхлипами.

Смех прокатился по ярусам. Он то стихал, то усиливался, едва Катурикс снова шевелил ногами. Рядом ниже меня старик с разбитой губой смеялся, придерживая губу пальцем. Мальчишка впереди повалился от хохота на плечо соседа.

Я взглянул на наших ветеранов. Нумид задумчиво глядел поверх круга арены, на дальний клин зрителей. Ветеран за ним изучал собственные колени. Молодой галл рядом со мной хмурился, смотрел в небо.

Внизу Катурикс поднялся – рывком, через перекат. И пошёл по кругу. По широкому радиусу, вдоль барьера. Махнул клинком по воздуху – до мурмиллона оставалось шага три недолёта.

Мурмиллон стоял, опустив щит на землю. Поворачивался на месте.

Остриё меча Катурикса ходило вверх-вниз. Катурис словно дирижировал. Но к мурмиллону не приближался – грозил издали.

Судья догнал его и стукнул палкой по щиту: работай. Катурикс шагнул к мурмиллону – и опять отступил в сторону, пошёл по дуге.

Судья пристроился сзади него и повёл его палкой, подталкивая под кромку щита. Катурикс прибавил шагу – по кругу, не приближался к противнику.

Пошёл на второй круг. Мурмиллон поворачивался на месте. Судья оглянулся на навес. У бокового прохода зашевелились.

С верхних рядов заулюлюкали. Начали мальчишки: тонко и наперебой. Взрослые глотки подхватили ниже и гуще.

Улюлюканье пошло по чаше волной и будто бы догоняло бродившего по кругу Катурикса. Кричали ему со всех сторон – каждый своё; слова звучали разные, тон у них был один.

Из бокового прохода вышли двое в масках с клювами. Первый на ходу разматывал с кулака плеть. Второй человек нёс железный прут. Конец прута светился. Мне показалось: я уловил запах горелой плоти.

Трибуны увидели людей в масках раньше Катурикса. Сначала один клин зрителей, а следом и вся чаша амфитеатра заголосила.

Зрители повторяли, в такт, снова и снова:

– Verbera! Ure! Verbera! Ure! Verbera! Ure!

Кричали и сверху, с нашего яруса, и снизу, из тени под навесом. Незнакомые мне слова. Но примерный их смысл я уловил.

Человек в маске с клювом щёлкнул плетью – у Катурикса за спиной. Второй человек поднёс прут к самой лопатке Катурикса: к голой коже.

Плеть щёлкнула ещё раз, ближе.

Катурикс прыгнул вперёд.

Чаша взвыла от хохота. Ряд перед нами колотил ладонями по коленям. Мужика, спавшего через проход от меня, растолкали и развернули лицом к песку: гляди.

Я сжал пальцы на своём колене. Дакс встал. Охранник дотянулся него с места, положил ему ладонь на плечо и усадил обратно, на камень.

Катурикс врезался в мурмиллона: вслепую, с поднятым клинком, с грозным рёвом. Мурмиллон принял удар на щит. Повернул свой щит наискосок и кромкой продавил щит противника книзу.

Руки Катурикса ушли вниз вместе со щитом. Мурмиллон шагнул к нему вплотную. Ткнул клинком снизу, из-под сцепленных щитов – в правое бедро. Вогнал клинок в ногу Катурикса, повернул кисть.

Отступил на шаг, за свою черту. Клинок он держал остриём книзу; с клинка срывались и падали на песок тёмные капли.

Катурикс шагнул за ним – его нога подломилась, колено врезалось в песок. Кровь из бедра потекла толчками.

Тёмные пятна на жёлтом песке.

Катурикс отшвырнул щит и вскинул руку к навесу. С вытянутым пальцем. Стоял на одном колене; вторую ладонь прижимал к бедру, но ладонь соскальзывала.

Он закричал. Сквозь прорези шлема. Второй раз – громче и тоньше, чем в первый раз. Палец его ходил из стороны в сторону, словно рука Катурикса устала.

Чаша всё ещё хохотала. Двадцать тысяч человек смотрели, как человек с дырой в ноге кричал, глядя в небо. Хохотали до слёз, толкали соседей локтями. В передних рядах тыкали вверх пальцами – передразнивали.

Я перевёл взгляд на мурмиллона. Тот стоял за своей чертой: щит у ноги, клинок направлен острием вниз. Мурмиллон смотрел на навес.

Судья встал над Катуриксом, поднял палку и повернулся лицом к навесу.

У барьера, между чужих плащей, открылся просвет: я увидел, что Требоний уходил вдоль стены к выходу, спиной к песку арены.

Сидевший под навесом эдитор махнул зажатой в руке чашей – и продолжил разговор с соседом.

Помиловали.

Хохот притих и тут же поднялся заново: с трибун в Катурикса полетели корки. Огрызок яблока лёг в песок у самого его колена. Кость стукнула Катурикса по шлему и отскочила.

Катурикс всё тянул вверх руку с оттопыренным пальцем.

Двое служек подхватили его под мышки и поволокли к широкому проёму – развернули лицом к трибунам. Правая нога Катурикса тащилась за ними по песку. У самого проёма служки перехватили раненного под локти.

За ногой по песку тянулась тёмная полоса – шириной в ступню.

Выбежали мальчишки с корзинами, засыпали полосу свежим песком, прошлись по нему граблями. Свежий песок выглядел светлее старого – казался заплатой. Я досчитал до тридцати – круг внизу стал целым, жёлтым, нетронутым.

Мурмиллону вынесли пальмовую ветвь. Похлопали ему только с двух клиньев – неуверенно, вразнобой; хлопки закончились раньше, чем мальчишка добежал обратно.

По ярусам вновь замелькали корзины разносчиков. Служители пронесли вдоль барьера охапку факелов – на вечер. Голуби взлетели с карниза и умчались за обод амфитеатра. Глашатай внизу уже готовил новое объявление.

Просвет у барьера, где с утра стоял Требоний, так и остался пустым. Нумид поднялся, одёрнул тунику и развернулся лицом к выходу. Дакс сидел и смотрел на свои руки: на ладони (будто видел на них то, чего не замечали другие).

Стоявший внизу Бранд смотрел он на мурмиллона. Тот стянул шлем, сунул его под мышку и вытер клинок о тряпичную обмотку на своей голени. Оружейник у проёма принял его щит и провёл ладонью по нижней кромке. Служитель тронул мурмиллона за плечо; тот кивнул и пошёл к проёму, устало.

Я довёл его глазами до самой темноты.

В проходах под нами зажигали факелы – потянуло горелым маслом. Ветер дотянулся до огня факелов – пламя легло набок. Тень от обода дошла до середины круга арены. Через проход от меня опять уснул мужик в бурой тунике. Камень скамьи под ладонью совсем остыл.