Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Весёлый Волшебник
Гладиатор

Глава 1

Запахи появились до того, как я открыл глаза: гниль, соль, мокрая древесина. От пола тянуло кислятиной, неотделимой от первых трёх запахов. Я лежал на жёстком настиле. Чувствовал, что затылок гудел (как после удара). Попробовал сесть – темя уткнулось в… балку? Лёг обратно.

Верхний ряд амфитеатра, вечер, море вдали – это последнее, что помнил. Потом вспыхнула боль в груди, и… всё. А потом появились эти запахи. Ещё… меня сейчас качало: ровно и ритмично. Соль, дерево, гниль и качка. Корабль? Запах соли. Значит, море? Значит, я не на полу гостиничного номера в Севастополе.

Что происходит?

Три версии происходящего. Быстро.

Первая версия: сон. Верёвка давила на запястья: онемение левой кисти было совершенно реальным – эта версия отпала сразу. Потому что сны так не работают.

Вторая: кома. Галлюцинация, которую разыгрывает мозг, пока в больнице врачи делают своё дело. Версия красивая; она объясняет запахи, объясняет качку. Но галлюцинации не выдерживают логические цепочки. Где-нибудь последовательность событий обязательно сломается. Или пропадёт их реалистичность: верёвка исчезнет, балка над головой окажется мягкой. Я проверил: верёвка на запястьях осталась верёвкой – пока.

Третья версия: всё по-настоящему. Это неудобная версия, и самая похожая на правду. В галлюцинацию я не поверил сразу. Поэтому третью версию принял за рабочую и начал разбираться.

Проверил: левая рука слегка онемела – её передавила верёвка. При нажатии на запястье оно отзывалось лёгкой болью. У правой руки работоспособность была лучше. Пальцы двигались. Я пересчитал их: пять – всё правильно. Способность считать осталась со мной, хотя тело было явно чужим – это я уже понял.

Я пощупал подушечками пальцев костяшки на кулаках: ни мозолей от ударов, ни стёсанной кожи не почувствовал. Это тело в кулачных боях не участвовало. На подушечках пальцев кожа огрубела – раньше владелец тела работал руками, и много. Я потрогал губами запястье левой руки – нашёл шрам: ровный, твёрдый, старый.

Я сжал левую руку в кулак – мышцы под кожей выступили отчётливо. Мощные, рельефные. Сжал правую – случилось то же самое. Эти руки раньше работали много, без сомнения. Я не знал, чьим было это тело. Но оно меня слушалось – и это пока главное. Сейчас оно моё.

Сел: медленно. Голова не закружилась. Попробовал встать; с первой попытки не вышло: ноги затекли. Со второй – получилось. Когда вставал, сразу почувствовал, что мой рост стал другим, выше прежнего. Я машинально оценил расстояние до балки и ошибся. Потому что снова приложился о балку темечком. Не сильно, но достаточно, чтобы понять: я ещё помнил свои прежние пропорции – это тело было длиннее.

Встал, поднял связанные руки к лицу. Факел у лестницы давал немного света, но того хватило, чтобы я различил: у меня теперь длинные пальцы, а ладони уже, чем были у меня раньше.

Я вдохнул трюмный смрад и не закашлялся. Сердце билось спокойно. Колени не скрипели – ни намёка на хруст, который у меня появился лет в тридцать пять. Голова после удара о балку гудела умеренно – и гул уже стихал. Горло пересохло, но не критично – значит, меня поили. Мышцы ног затекли сильно – лежал долго. Тело уже двигалось, молодое. Я немного постоял, пока онемение в ногах не прошло, потом сделал несколько шагов. Пошатнулся.

Я ощупал лицо: скулы острые и выступающие, нос прямой и без горбинки, щетина на щеках жёсткая (три дня не брился, может четыре), лоб высокий. Осязание – плохой способ себя изучить, но другого пока не было. Потом себя увижу; сейчас важны не детали, а сам факт того, что это не моё прошлое тело. Вновь промелькнули мысли о сновидении и галлюцинации – я отогнал их.

Сейчас меня интересовали только факты.

Уже сейчас понятно: у меня молодое тело, физически крепкое. И (это важно) принадлежало левше. Я поднял связанные руки и вытянул их перед собой. В левом плечевом суставе угадывалась привычная уверенность, которой у меня в левой руке никогда не было. Моя рабочая – правая. Его рабочая – левая. Придётся переучиваться?

Вес этого тела тоже был другим, непривычным. Когда вставал – почувствовал: оно явно легче, чем то, к которому я привык. Молодое тело, без лишнего жира. Центр тяжести чуть выше – придётся это учитывать. Колени без хруста, восстановление быстрое. Тело лёгкое, рефлексы явно опережают мышление. Ему… лет двадцать? Может и меньше.

Ещё одна деталь, которую я заметил не сразу: человек у лестницы пошевелился, и моё… новое тело напряглось раньше, чем я успел решить, опасно это движение человека или нет. Рефлекс. Раньше у меня такого не было – у того меня, которому было за сорок.

– Пффф…

Я выдохнул и огляделся. Трюм. Небольшой. Лестница в дальнем конце трюма (до неё на глаз метров пять), а дальше темнота. Низкий потолок с похожими на рёбра балками. Светил факел у лестницы, да шёл слабый свет из щели в настиле. Рядом со мной лежали тюки. Бочки и… амфоры вдоль правого борта обвязаны верёвками. Товар?

Я приподнял брови. Снова проверил крепость верёвок на запястьях. Связали меня (моё нынешнее тело) умело. Зачем?

Вдоль левого борта сидели и лежали человек шесть-семь – тоже связанные, как я. Один не двигался совсем, сидел лицом к борту – давно уже, судя по позе. Двое лежали на боку. Один спал – это я понял по его дыханию, нечастому и глубокому. Отметил, что спать в таких условиях – это или привычка, или полное изнеможение. Ещё двоих-троих человек я угадал по редким шорохам в дальнем углу, хорошо разглядеть их не смог.

Никто не разговаривал.

Человек у лестницы держал факел, меч висел у него на бедре. Меч? Охранник?

Запах пленников смешивался с морским – пот, грязная одежда и страх. Страх тоже пахнет. Это я знал по боксёрским раздевалкам. Здесь был почти тот же запах, только куда насыщеннее.

Пленник у борта зашевелился. Повернул голову в мою сторону. Молодое лицо, упрямый взгляд, который в моём представлении не вязался со связанными руками. Смотрел он спокойно, словно оценивал меня. Молчал. Мы смотрели друг на друга несколько секунд и одновременно отвернулись.

Я снова сосредоточил внимание на звуках.

За бортом плескалась вода. Корабль покачивался и поскрипывал. Мачта скрипела не так, как корпус – её голос звучал выше, тоньше. Такелаж гудел на ветру. Я отметил, что дерево скрипело иначе, чем металл. Оно издавало будто бы живой звук, меняющийся с каждой волной, с каждым порывом ветра.

Я помнил, что металл гудит иначе: монотонно. Я знал этот звук по двадцатилетнему опыту строительства. В основном я строил мосты и промышленные объекты. Голос металла слышал не однажды. У металла всегда один и тот же тон, пока нагрузка на него не менялась.

Я прижал ладонь к борту и почувствовал вибрацию: слабую, безостановочную. Принцип надёжности корабля тот же: его конструкция выдерживает нагрузки, пока каждый элемент чётко делает свою работу. Здесь каждый работал исправно. Корабль построил грамотный инженер.

Но о канализации он не позаботился: наверное, не имел такой цели.

В щелях обшивки – смола. Я пощупал её пальцем: конопатка плотная, профессиональная – пенька набита без зазоров, смола поверх застыла ровным слоем. Я потрогал паз между досками. Твёрдо, без люфта. Сделано профессионально.

Не похоже на галлюцинацию.

Я почувствовал, что смола имела горьковатый запах. Пенька пахла пылью и травой. Снизу, из-под настила, тянуло рыбой и гнилью – давней, въевшейся в доски, неотмываемой. Соль была везде, она пропитала дерево насквозь. Морская соль пахла резче поваренной. Я однажды строил на побережье – там так же пахло после шторма. Здесь было то же самое, только запах не выветривался.

Я прислушался. На верхней палубе топали, перекликались. Латынь? Я такие фразы слышал от студентов медиков. Только сейчас звучала живая речь: короткие слова, резкие окончания. После каждой фразы случалось движение: шаги, скрипели снасти.

Слов я не понимал, только слышал ритм: приказ – пауза – ответ. Людей наверху было человек восемь, может девять. Я сосчитал их по шагам и по голосам. Одно слово повторилось трижды с одинаковой интонацией: каждый раз перед тем, как корабль кренился влево. Команда поворота, скорее всего.

У лестницы стоял охранник с факелом. Открытый огонь. Пенька в щелях борта – в полуметре от него. Прогорклое масло горело в плошке у ног охранника. Дерево вокруг сухое там, где соль не успела пропитать его насквозь. Понятие пожарной безопасности здесь, существовало только в теоретическом виде? Один неловкий шаг – и всё закончится одновременно для всех, включая меня.

Охранник смотрел не в мою сторону. Он слушал команды с палубы, чуть приподняв голову. Кожаный панцирь – выглядел подстать мечу: будто на исторической иллюстрации. Факел охранник держал спокойно и привычно, без напряжения – как человек, для которого открытый огонь в деревянном трюме давно стал привычным фоном.

Не мой корабль. Здешний правил я не знал. Но пока не причалили, у меня было время, чтобы их выяснить.

Я начал с того, что точно знал. Латынь слышу. Значит… Италия? Нас везут как груз, связанных, в трюме. Есть охрана. Куда везут и зачем, неизвестно. Это не начало истории – это продолжение.

До трюма были события. Какие именно – этого я не знал. Был человек, который жил в этом теле до меня: наверняка был. Тело молодое, хорошо физически развитое. Человек – левша с хорошими рефлексами. Пленник. Теперь все эти определения, похоже, относились ко мне.

Из щели у настила потянуло свежим воздухом: прохладным, с запахом моря поверх трюмной вони. Через ту же щель пробивалась полоска света. День. Это тоже важно.

Я подсчитал: новое молодое тело, корабль в море, Италия. Три факта – это уже не полная неизвестность.

* * *

Пока не причалили, у меня было время, чтобы разобраться в происходящем.

Я огляделся.

Пленник у левого борта (тот, что сидел лицом к доскам) оказался ближайшим ко мне. Ему лет двадцать пять на вид. Светлые волосы, острые скулы. Потёртый плащ, сандалии с оборванной подвязкой. Его правая рука лежала на колене, и большой палец двигался сам по себе: тёр ноготь указательного пальца – суетливо, но едва заметно. Привычка, которую хозяин давно перестал замечать?

Он не смотрел на меня. Следил за охранником. Когда охранник отвернулся, а латынь с палубы стала громче, пленник подполз ко мне.

– Как тебя зовут? – спросил он тихо.

Говорил по-немецки? Неужели я так хорошо помнил немецкий язык, который учил ещё в школе?

Ответил автоматически:

– Арн.

Сам не понял, откуда появился этот ответ.

– А я – Рудольф.

Рудольф разглядывал меня.

– Три дня, – сказал он. – Ты три дня был без сознания. Не двигался. Я думал…

Рудольф не закончил.

Посмотрел на меня и сообщил:

– Ты крепкий парень, Арн. Мы, германцы, все такие.

Рудольф снова потёр ноготь указательного пальца.

– Знаешь куда нас везут? – спросил он.

Я покачал головой.

Рудольф опустил взгляд и заговорил – тихо, по-немецки. Капуя. Он слышал в порту – нас везут туда. Говорил Рудольф спокойно, краем глаза смотрел на меня, будто проверял мою реакцию.

«Капуя». Я повторил про себя это слово. Капуя – город в Италии. Латынь, парусный корабль, охранник с факелом и с мечом.

Я пробежался взглядом по наряду своего собеседника. Промелькнувшая в голове мысль показалась мне фантастической. Но я тут же напомнил себе: а чужое тело – это не фантастика?

Сказал:

– Рудольф. Какой сейчас год?

Я договорил – лишь после этого сообразил: спросил по-немецки. Причём, произнёс я вопрос с тем же акцентом, с каким говорил Рудольф. В школе мне преподавали иной немецкий.

Я кашлянул. Подумал: «Что ещё я получил в наследство от прошлого владельца тела?»

Рудольф поднял взгляд.

– Сейчас год консулов Глабриона и Пизона, – сообщил он. – Так говорили в порту.

Как? Год Глабриона? Я снова посмотрел по сторонам: на одежду других пленников, на охранника. Историческая реконструкция? Прошлое? Рим?

Историческую хронологию я примерно помнил по событиям. Но имена чиновников в голове не держал – я историк-любитель.

Пришлось считать от другого конца: Помпей получил командование против пиратов в 67-м – в год Глабриона. Помпей воюет… сейчас? Значит… сейчас шестьдесят седьмой год до рождества Христова?

«Капуя».

Я огляделся. Все пленники в трюме – мужчины. Молодые. Ни женщин, ни стариков. «Людус» – это слово, которым римляне называли свои гладиаторские школы, пришло само, словно вывод. Молодые мужчины, их везут в Капую. Они будущие гладиаторы? То есть… мы.

История Древнего Рима была моим давним увлечением – ещё со студенческих лет, задолго до работы в Херсонесе. Капуя – крупнейший центр гладиаторских школ в Древнем Риме, это я знал наизусть.

Я снова взглянул на своих спутников. Целевой отбор?

Хорошая новость в плохой упаковке. Хорошая: люди гладиаторы иногда доживали до свободы. Плохая: доживали они до свободы лишь иногда.

Пленник? Гладиатор? Древний Рим?

Снова огляделся.

– Сколько нас? – спросил я.

Собственный вопрос мне показался не уместным. Уместнее было бы спросить: что здесь происходит?

– Шестеро, может семеро, – ответил Рудольф. – Плюс двое там, в темноте. Но я не слышу их с полуночи.

Я дёрнул руками – снова почувствовал верёвки на запястьях.

Посмотрел на Рудольфа и спросил:

– Как ты попал в плен?

Понял, что снова спросил не то. На самом деле меня интересовало: как я здесь очутился? Или… как здесь очутился тот, кто был в этом теле до меня?

– Попал в засаду. На переправе через Рейн.

Рудольф потёр ноготь.

– Торговый обоз. Нас было восемь человек. Мы не ожидали нападения.

– Восемь человек?

Я бросил взгляд на наших спутников.

Рудольф покачал головой.

– Нет. Остался один. Были ещё двое. Раненые. Умерли.

Рудольф произнёс это спокойно.

Я мысленно повторил: «Шестьдесят седьмой год до рождества Христова».

Прислушался к своим эмоциям. Спокоен. Даже слишком спокоен. Словно всё ещё не поверил, что очнулся в чужом теле, в чужой стране, в другом времени.

«Цезарь живой», – промелькнула в голове мысль.

Гай Юлий, ему сейчас… тридцать три года? Рубикон (река, через которую он перейдёт и начнёт гражданскую войну) – через восемнадцать лет. Мартовские иды (праздник в честь бога Юпитера, когда Цезаря убьют) – через двадцать три. Когда я читал про него в университетских учебниках – Гай Юлий был бронзовой статуей на постаменте, текстом в учебнике с датами рождения и гибели.

Я посмотрел вверх – туда, где звучали команды на латыни.

Сейчас Цезарь ходил по Риму, строил планы, делал карьерные ошибки и исправлял их. Занимал деньги у Красса. Устраивал попойки, на которые не мог себе позволить тратиться. Был относительно молодым и честолюбивым. Ещё не знал… чем всё закончится. Живой человек с неоконченной биографией.

Совершенно бесполезное знание. Или нет? Если выйду из этого трюма – возможно, пригодится.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Сам себя мысленно успокоил. Бежать? Куда?

Я вздохнул.

«Капуя».

– Рудольф. Сколько стоит выкупить гладиатора?

Рудольф посмотрел на меня.

– Цена зависит от репутации бойца, – ответил он. – Говорят, что за хорошего иногда и четыре тысячи сестерциев просят. Иногда больше.

Капуя. Людус. Арена. Потом длинная серия побед и четыре тысячи сестерциев.

Пока это всё звучало… неправдоподобно.

Я усмехнулся – у меня это получилось.

* * *

Еду нам принёс охранник: под вечер. Он спустился в трюм с двумя корзинами и деревянной миской. Мы ели хлеб: тёмный, плоский, без соли – во рту он казался горьковатым от масла, которым смазали форму. Жевали маслины, твёрдые и кислые. Кашу из ячменя. Всё это не походило ни на привычную для меня еду. Да и выглядело… не очень (это ещё мягко говоря).

Я поначалу брезгливо скривился. Но руки взяли хлеб, словно жили сами по себе. Я начал есть хлеб раньше, чем успел передумать. Ел быстро. Не рассматривал еду. Запоздало осознал: три дня без еды – этот факт тело запомнило это лучше меня. Я жевал маслины и хлеб, наблюдал за охранником.

Тот обратился к пленнику напротив.

Пленник ответил, коротко.

Охранник показал на корзину:

– Edite.

Интонация предложения, которое не обсуждают. Еда, есть, ешьте. Первое слово «живой» латыни с контекстом.

Охранник добавил фразу. Пленник ответил: «Noli». Охранник пожал плечами и отвернулся. Noli – запрет, отказ. Вот и второе слово.

Два слова за три дня (которые я сейчас не помнил). Через неделю – двадцать. Через месяц – достаточно, чтобы понимать, когда тебя предупреждают, а когда угрожают. Такой метод обучения работал медленно: звук плюс контекст плюс повторение.

Рудольф сидел рядом со мной, ел маленькими кусками. Экономил?

Я дожевал хлеб. Тело успокоилось – три дня без еды, организм не думал о стратегии, он думал о хлебе. Теперь хлеб был. Можно было думать о другом.

Я прокрутил в уме слова, которые узнал: Edite – ешьте, Noli – нельзя, Арн – имя, которое пришло мне на ум, как собственное; и Капуя – куда меня везут. Ещё одна команда охранника, которую я услышал дважды, – её значение пока не понял.

Начало обучению положено.

* * *

К ночи нас вывели на палубу. Охранник открыл люк, махнул: вставать, подниматься. Поднимались по одному – верёвку на запястьях охранник не снял. Погнал нас вдоль правого борта.

С правого борта был виден берег. Холмы, серые в сумерках. Потом прямая линия вдоль берега – слишком правильная для рельефа. Я угадал дорогу по линии – с борта покрытие не разглядел: базальт там или земля. Но такие прямые линии в рельефе не бывают случайными. Инженер-строитель в моём лице это точно знал.

Потом появился запах. Он пришёл раньше, чем я понял его природу. Сладковатый, тяжёлый. Гниль органическая – её я уже знал по трюму. Этот запах был другим: слаще и тяжелее одновременно.

Потом я увидел кресты. Через равные промежутки вдоль дороги – один, три, потом их стало много, и я перестал считать. На некоторых крестах ещё были фигуры. На других – только силуэты того, что осталось после фигур. Мухи то серыми облаками поднимались над крестами, то оседали обратно – на тела и силуэты.

Рудольф оказался рядом.

– Спартак, – сказал он тихо. – Всё ещё продолжается.

Шестьдесят седьмой год до рождества Христова. Шесть тысяч человек. Аппиева дорога (от Капуи до Рима). Крест через каждые тридцать метров. Я знал эту информацию со школы – одну из многих, лежавших в моей памяти без применения. Три года гражданской войны, сто двадцать тысяч рабов под знамёнами Спартака в лучшие дни. Финальный разгром у реки Силар четыре года назад.

Красс приказал распять шесть тысяч человек (бывших восставших рабов) на крестах вдоль Аппиевой дороги. Чтобы помнили. Чтобы следующий бунтарь увидел, чем бунты заканчиваются.

Я стоял у борта, повторял в уме цифру «шесть тысяч» и чувствовал запах.

Цифра – это одно, запах – совсем другое. Расстояние между известной мне цифрой, и запахом, который я чувствовал прямо сейчас – два тысячелетия.

Рудольф молчал. Тёр ноготь.

Над крестами кружили птицы и мухи.

Запах всё не исчезал.

«Это не Аппиева дорога, – подумал я. – Увидеть Аппиеву дорогу с берега нельзя. Да и восстание Спартака подавили четыре года назад. А эти кресты поставили недавно: запах гниющей плоти ещё не выветрился».

Не шесть тысяч крестов. Но тоже много: не меньше сотни распятых. Кто они? Последователи Спартака? Или эти рабы провинились иначе? Корабль двигался вдоль берега, но кресты на берегу всё не заканчивались.

Слишком круто для исторической реконструкции. Настоящая история. Только теперь она была для меня не прошлым, а настоящим.

Глава 2

На палубе мы пробыли до заката. Затем нас загнали обратно в трюм. Охранник задраил люк. Темнота тут же вернулась: непроницаемая, пропитанная запахом смолы и гнили. Горел только один факел: около лестницы. Пленники улеглись. Двое, которые находились в дальнем углу, легли даже раньше, чем люк закрылся. По привычке или из безразличия?

Трюм был небольшой: шагов десять в длину, меньше пяти шагов в ширину. Вдоль бортов находился балласт – уложенные горизонтально амфоры, перевязанные верёвками. Между амфорами и настилом оставалось ровно столько места, чтобы человек лёг на бок, поджав колени. Мы, пленники, это уже выяснили: было время.

Под настилом плескалась вода. Её плеск звучал тихо, ритмично. Он убаюкивал. Но сонливость отгонял запах. Он шёл снизу, застоявшийся. Пахло смолой, гнилью и кислятиной. Корабль пропитался этим запахом. Этот запах стал частью корабля.

Я не лёг. Сел у борта, прислонился спиной к доскам. Корабль тихо покачивался на волнах. Качка сегодня изменилась: стала ровнее. Приближалось мелководье. Значит, плыть до Путеола оставалось недолго.

Пару минут я прислушивался к плеску волн.

Задумался. Прикинул свои активы.

Представил, что у меня есть. Мысленно всё это перечислил: быстро, по порядку.

Немецкий язык… его современный вариант, который достался мне по наследству от бывшего владельца тела. Слова на немецком я произносил раньше, чем успевал их придумать. Сегодня разговаривал с Рудольфом – предложения шли сами. Говорил я с тем же акцентом, что и Рудольф, с немного иной интонацией. Пригодится ли мне этот немецкий в Капуе? А вот с Рудольфом на этом языке разговаривать можно, а Рудольф мне пока полезен. Сейчас он мой единственный источник информации. И это, безусловно, тоже актив.

Я потёр подбородок костяшками пальцев. Бокс. Первый разряд, восемь лет тренировок: занимался до поступления в институт. Тренер Кравцов ставил меня в спарринги и говорил: «Голова у тебя работает лучше кулаков, Савельев». Тогда меня его слова расстраивали. Теперь это актив. Именно это сочетание мне сейчас и нужно. Мозги – мои. Плюс то, что умеет это тело. А тело умело многое – я это уже почувствовал. Двигалось оно быстро, резко. Молодое, сильное. Возможно даже чему-то обученное – это я выясню позже. На арене?

Я покачал головой. Арена. Рим. История. Моя работа – строительство. При этом на столе частенько лежали издания Моммзена и Светония. Капуя – центр гладиаторских школ. Там находился бывший людус Батиата – тот самый, откуда вспыхнуло восстание Спартака. Случилось это… четыре года назад, в семьдесят первом. Я видел сегодня кресты. Сто двадцать тысяч рабов было в армии Спартака в лучшие дни. Потом шесть тысяч рабов повисли на крестах вдоль Аппиевой дороги.

Сейчас шестьдесят седьмой год – людус Батиат работает, вот только теперь под другим названием. Принцип везде один: тренируют, кормят, выставляют на игры, иногда дают свободу – за выкуп. Редко. Но дают. Это мой шанс. Не просто на свободу – на легализацию в этом мире.

Для этой легализации понадобится и ещё один актив. Латынь. Сейчас у меня с ней… почти никак. Это сейчас самая опасная дыра. Я слышал звуки, слышал ритм разговоров. О смысле слов тех же охранников только догадывался. Без латыни я будто бы глухой и в римском городе, и в этом пока ещё чужом мире.

Что ещё у меня есть?

Молодое сильное тело. Без хруста в коленях, с рефлексами лучшими, чем те, к которым я привык. Колени и поясница у меня к сорока годам часто ныли и скрипели. Здесь они молчали. Странно, но приятно.

Ещё… левша – это и сложность, и преимущество одновременно. В сражениях, где чаще работают правши, левша выбивает их из привычного ритма. Кравцов намеренно ставил меня в спарринг с левшой. «Запомни угол атаки», – говорил он. Я запомнил: как можно победить левшу. Теперь надо было понять, как побеждать, будучи левшой.

Дальше. Рудольф. Союзник? Пока – да. Как минимум, ценный источник информации. Пока единственный. И притом, единственный мне понятный. Бывший торговец, знавший немецкий язык. Держится рядом. Потому что и я ему пока полезен. Я сильный, молодой. Внимательно его слушаю. Вежливый. Других союзников у него пока тут нет.

Дальше.

Что будет дальше? Маршрут известен: Путеол, Капуя и… скорее всего, людус. Это не полная неизвестность. Это отправные точки.

Я запрокинул голову и взглянул на потолок. Сверху доносились звуки. Шаги вахтенного – размеренные, они перемещались от кормы к носу и обратно. Гудел такелаж – ветер в нём давал низкий, гулкий звук. Иногда звучала команда – короткий выкрик, без знания латыни слова не разобрать. Потом наступала тишина.

Потом снова шаги. Я слушал и считал промежутки: примерно двести ударов сердца на круг. Будто бы вновь и вновь мысленно повторял: «Латынь – ноль. Рим – есть». Охранник у лестницы задремал – его голова склонилась на грудь. Пленники тоже спали. Рудольф не спал. Сидел в полутора шагах от меня: колени согнуты, смотрел на факел у лестницы. Большим пальцем потирал ноготь указательного – привычно, монотонно, без остановки.

– Рудольф, – сказал я тихо.

Он поднял взгляд.

– А?

– Сколько в людусе платят за победу?

Рудольф пожал плечами.

– За тирона – мало. Двести, может, триста сестерциев. Вряд ли больше. Ветеранам с именем положено больше – тысяча, а то и две. Зависит от игр, от города, от того, кто организатор. В провинции одни цены. В Риме – другие.

Рудольф помолчал.

– Из того, что платят ланисте, – сказал он, – бойцу достаётся малая часть. Пекулий – личные деньги раба. По закону раб не владеет ничем. На практике – ланисте выгодно, чтобы боец дрался за свои деньги. Это мотивация.

– Малая часть – это какая?

– Пятая. Иногда, четвёртая. Зависит от хозяина.

Я прикинул. Двести за победу. Пятая часть – сорок сестерциев. Рудольф говорил, что гладиатор стоит примерно четыре тысячи. Сто побед. Эта цифра плохо повлияла на моё настроение.

Рудольф это почувствовал.

– Бои проходят не каждый месяц, – продолжил он. – Мунусы устраивают магистраты – во время выборов, на праздниках, в честь знатных покойников. В Капуе бывает четыре-пять мунусов в год. Иногда шесть. Бывают годы, когда только три.

– Три мунуса, – сказал я, – это три боя в год?

– Не обязательно. Ланиста может выставить бойца на нескольких мунусах в разных городах. Капуя, Нола, Кумы, Путеолы – все эти города рядом: дневной переход. Хороший боец дерётся четыре-шесть раз в год. Иногда и больше.

Рудольф посмотрел на меня.

– Но эти бои ещё нужно пережить, – сказал он.

Вопросы у меня не закончились.

– Аукцион состоится в Путеоле или в Капуе? – спросил я.

– В Капуе. Путеол – перевалочный пункт.

Рудольф помолчал.

– Если ты облажаешься на помосте, – сказал он, – нас продадут в разные места. А мне нужен человек внутри, которому я смогу доверять. Других… таких там не будет. Первое время так уж точно. Поэтому слушай внимательно. На аукционе тебя поставят на помост. Осмотрят. Покупатель подойдёт – смотри мимо него. Не ему в глаза, не в пол – смотри мимо. Глаза в пол – посчитают трусом. Глаза в глаза – слишком непокорный. Левее уха смотри. Правее плеча.

Рудольф чуть наклонил голову, показал.

– Вот так. Смотри на стену за его спиной. Спокойно. Руки держи расслабленными, не сжимай кулаки. Покупатель проверит твои пальцы – разжимай их сразу. Кто не разжимает – тот подозрительный. Подозрительный – это возможные проблемы. Покупателям нужны сильные молодые и смелые. Но не проблемные. Если будут щупать твои мышцы – не напрягай их. Пусть себе щупают. Напряжённое тело – это значит, что ты боишься. Боишься – значит, плохой боец, ненужный.

Я усмехнулся.

Сказал:

– Рудольф, научи меня латыни.

Он поднял взгляд. Помолчал секунду.

– Сейчас?

Я пожал плечами.

– Что ещё делать? Спать не хочу. До Путеола далеко.

Рудольф посмотрел на факел. Потом на меня.

– Ладно, – сказал он. – Десять слов. Потом вздремну.

– Десять, так десять, – согласился я.

Факел у лестницы задрожал – словно рядом с ним приоткрыли дверь, и оттуда потянуло сквозняком. Я посмотрел вверх. Люк был по-прежнему прикрыт.

– Ite. – произнёс Рудольф. – Идите. Это когда охранник показывает рукой вперёд.

– Ite, – повторил я.

– State. Стоять. Когда поднимает руку вверх.

– State.

– Sta-te.

– State, – повторил я.

– Surge. Встать. Это ты уже слышал.

Слышал. Surgite – утром. Surge – одному. Разница в окончании.

Я кивнул.

– Да и нет?

– Ita. Non.

– Ita. Non. Назови числа.

Рудольф задумался.

– Unus. Duo. Tres.

– Unus, duo, tres.

– Цены считают иначе. Но это потом.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

– Noli. Не делай. Noli tangere – не трогай. Скажут тебе – стой. Скажешь сам – не поможет. Хотя тебя поймут.

– Noli tangere.

– И последнее.

Рудольф посмотрел на факел. Смотрел на него больше минуты.

– Mitte me, – сказал он. – Отпусти меня.

Охранник у лестницы поднял голову – услышал голоса, посмотрел в нашу сторону. Мы замолчали. Охранник вздохнул и уронил голову на грудь.

Рудольф лёг, отвернулся.

Я тоже прикрыл глаза.

* * *

Новый запах появился в трюме перед рассветом: запах извести. Путеол жёг известь на верфях круглые сутки (об этом я читал): смола для конопатки сохла здесь везде, на каждом причале. Потом пришёл запах рыбы – тяжёлый, портовый. Потом дым. Город просыпался раньше, чем вставало солнце.

Снаружи светало. Сначала щель в настиле из серой полосы превратилась в белую. Потом белая полоса стала слепящей. Качка изменилась раньше, чем пришёл свет: большие волны сменились маленькими, беспорядочными. Мелководье. Защищённая бухта. Скрип корпуса тоже стал другим: с короткими паузами.

На палубе зашумели. Я прислушался. Голоса – громкие, команды – частые. В новой тональности заскрипели снасти. Раздался тяжёлый удар по воде. Сбросили якорь? Зазвучали новые голоса – уже со стороны берега. Незнакомые голоса, с другим акцентом. Тоже латынь.

Корабль замедлился.

Остановился.

Охранник у лестницы поднял голову и посмотрел наверх. Сверху его окликнули – он ответил: резко. Поднялся по ступеням, открыл люк.

Я зажмурился: дневной свет ударил в трюм.

– Surgite.

Пленники поднимались один за другим. Рудольф встал, поправил одежду. Я поднялся после него.

С палубы дохнуло резким солёный воздухом – немного иным, чем раньше: пропитанным тяжёлым рыбным смрадом. «Гарум», – промелькнула у меня в голове мысль. Портовый город. Там готовят гарум: рыбный соус, который здесь добавляли почти во всю пищу. Запах гарума въедался в доски, в одежду, в воздух – навсегда.

Рудольф оказался рядом со мной – я не заметил, когда он подошёл.

– Путеол, – сказал Рудольф.

* * *

Вонь гарума перебивала всё: и смрад трюмной гнили, и запах морской соли. Запашок гарума ещё на пристани заявлял о себе, как о главном аромате города Путеол.

Нас вывели через люк в носовой части корабля. Я отметил: охранник стоял у борта, охранник – на сходне. Мы шли по одному, неторопливо.

Я огляделся. Путеол. Большой город по меркам нынешнего времени.

Причал тянулся на сотни шагов в обе стороны. Суда разных размеров стояли вдоль свай, борт к борту. Люди сновали по пристани – деловито. Грузчики тащили амфоры: по двое, по трое – шли согнувшись, спины широкие, движения нартенированные. Верёвка через лоб – она держала груз на спине; голова наклонена, взгляд в настил. Плечи у грузчиков крепкие – натруженные тысячами перенесённых амфор.