Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Ворота распахнули настежь. В проёме ворот толклись люди с ближайших улиц: задние напирали на спины тех, кто стоял впереди, и вытягивали шеи. Свет наших факелов освещал их лица. Люди разглядывали нас в открытую, показывали на нас пальцами и говорили в полный голос. Парень в заляпанной тунике жевал свой хлеб и хохотал с набитым ртом. Женщина подняла ребёнка повыше и показала ему на наш стол. Двое спорили, загибая пальцы: один держал другого за плечо, не позволяя уйти.

Мальчишки пролезали у взрослых под локтями к самому порогу. Охранник отогнал их древком, но через минуту они пролезали снова. Один из мальчишек показывал приятелям, как бьют мечом. Приятели его поддержали: устроили в воротах людуса потешный бой. Я понаблюдал за их сражением. Видел, как за спинами толпы ходила старуха с корзиной, она совала людям в руки солёные бобы; ей платили, не отрывая любопытных и будто бы завистливых взглядов от нашего стола.

За столом во дворе собрались те, кто выйдет завтра на песок арены. Ветераны уселись ближе к жаровне, где на углях источало приятный аппетитный аромат мясо. Свободные места остались с другого края – я примостился там, напротив жилистого новичка южанина. Дакс остался в столовой (там ели бойцы, не участвовавшие в завтрашних боях). Пару минут назад мы обменялись с ним парой фраз – мне не показалось, что он мне завидовал. Я взял со стола кусок хлеба, придвинул к себе чашу.

Ветераны стучали локтями о доски стола, звуки их голосов разносились по двору. Один рвал мясо зубами и говорил с полным ртом. Второй разливал вино по чашам соседям и себе, не дожидаясь просьб. Третий тыкал пальцем в сторону ворот и будто бы вызывающе хохотал. Смеялись ветераны явно громче, чем стоило бы смеяться над шутками; хлопали друг друга по плечам. Пили торопливо, кувшин опустел быстро – с кухни (по сигналу из-за стола) принесли ещё один.

Сидевший напротив меня южанин положил кулаки по обе стороны миски и смотрел в неё, точно сканировал состав её содержимого. Когда ветераны за столом хохотали, он опускал руки и вытирал ладони о тунику. Спикул бросил себе в миску мясо. Бранд устроился у самого края (будто бы отдельно от нас): придвинул кружку и ел медленно, поглядывая то на ворота, то на нас – в беседе ветеранов не участвовал, а те его словно не замечали. Перед нами лежали мясо и хлеб. Вино подали неразбавленным.

Я сунул в рот кусок хлеба. Корка была ещё тёплая, мякиш прилипал к пальцам. Мясо оказалось жилистым, подгоревшим; жевать его пришлось долго. Со стороны углей несло жаром и дымом. Я ел, и посматривал на ветеранов. Не выпускал из поля зрения и ворота. Краем глаза заметил, как через порог с улицы в мою сторону показал пальцем мужчина в бурой тунике; он сказал соседу два слова, и оба засмеялись. Я услышал, как Спикул разговорился со своим соседом по столу.

Увидел: Спикул поднял левую руку и согнул её в локте – будто бы изобразил щит размером от подбородка до бедра. Сосед кивнул. Тогда Спикул поднялся из-за стола, занёс правую руку в широком замахе. Тут же сместился в сторону – точно занял место своего противника – шагнул под собственный замах (напомнил о нём жестом): левым плечом подался вперёд, вплотную к тому месту, где стоял бы нападающий. Он замер, взглянул на собеседников и развёл руками.

Ветераны захохотали. Ветеран (галл) хлопнул ладонью по столешнице так, что подскочили миски, и крикнул Спикулу через весь стол четыре слова на латыни – они прозвучали для меня, как лишённые смысла звуки. Сосед поколотил его кулаком по спине и всё повторял неразборчивую фразу, тыча пальцем в землю. Зрители в воротах вытянули шеи: там тоже смотрели на Спикула. Спикул отмахнулся и сел. Южанин напротив меня катал между пальцами хлебный мякиш.

Я посмотрел на то место, где только что стоял Спикул. Вспомнил, ту сценку, которую он разыграл. Сообразил: этот шаг под удар я уже видел – на арене. Или мне показалось? Я сунул в рот новую порцию хлебной корки. Нет, действительно видел – в том бою, где ранили Катурикса. Мурмиллон с рыбой на гребне шлема тогда толкал рыжего окованной шишкой щита – бил в одну точку. А под конец, когда рыжий занёс клинок за спину, мурмиллон шагнул ему навстречу и вбил шишку щита в его грудь.

Я положил на доску так и не доеденный кусок хлеба и вытер пальцы о тунику. Сосед сказал Спикулу несколько слов на латыни – я не разобрал ни одного – и кивнул в мою сторону. Спикул обернулся, посмотрел на меня, перелез через скамью и пересел ближе. Спикул заговорил вполголоса: длинная фраза, за ней фраза покороче, потом ещё одна. Я выхватывал отдельные слова – scutum, pedes – но смысл его монолога не уловил. Спикул замолчал – выжидающе посмотрел мне в глаза.

Я покачал головой. Спикул секунд десять подумал, взял свою миску и поставил её на край стола. Рядом поставил вторую, пустую; сдвинул их край к краю. Толкнул одну рукой – вторая миска проехала по столешнице. Толкнул ещё раз, и ещё: тот же эффект. Потом он убрал вторую миску, а на её место положил ложку. Толкнул – миска съехала по черенку и остановилась, ложка осталась лежать. Спикул сдвинул на край стола почти всё: миску, ложку, хлебные корки. Осталась одна миска.

Он показал её мне и поднял палец: один. Махнул правой рукой, размашисто. Левой рукой будто бы показал движение прямо на этот замах и остановил её на полпути. Снова поднял палец: один. И покачал головой. Потом он ткнул пальцем в меня, а следом – в пустое место рядом со мной. Я покачал головой. Спикул выдохнул через нос, потёр щетину на подбородке и постучал пальцем по доске рядом с миской.

На том конце, где сидели ветераны, зашумели. Я невольно взглянул туда. Двое ветеранов кричали друг на друга через стол, будто бы спорили и не желали друг другу уступать. Тогда один пустил по доскам монету. Она прокатилась между мисок и легла кверху чеканным профилем. Тот, кто бросил, захохотал и хлопнул ладонью по столу, а второй махнул рукой, поднялся и, ворча, пошёл к кухне.

Я посмотрел на монету. Голова – мужской профиль. «Орёл».

Я поднял глаза на ворота. Встретился взглядом с глазами стоявшего там мальчишки лет восьми: тот держался за створку и смотрел на нас, разинув рот.

– Пап, ты скоро домой?

Артём замер в дверном проёме. Портфель брошен на пол, куртка нараспашку, снег на плечах ещё не растаял.

Из кухни пахло жареной картошкой…

Стоп.

Я тряхнул головой, прогнал воспоминания, вернул свой взгляд на лицо Спикула.

В груди громко колотилось сердце.

От дальней стены, где стояли палусы, доносился стук: дерево ударялось о дерево. Бух. Бух. Бух.

Дакс?

Бранд повернул голову в ту сторону: пару секунд прислушивался, затем хмыкнул и снова поднёс ко рту кружку.

Спикул тем временем продолжал наставления. Он ткнул пальцем вниз, себе под ноги, и сказал несколько слов; я разобрал одно – pedes. Потом он поднял передо мной раскрытые ладони: вот руки. И притопнул ногой под столом. Я посмотрел на его ноги, потом на руки.

Нога идёт раньше руки?

Южанин напротив меня по-прежнему смотрел в миску. Мясо перед ним лежало нетронутым.

Спикул поднял кувшин и налил мне доверху. Кивнул на мою кружку.

Я взял кружку обеими руками и отпил немного. Вино было кислое, терпкое и крепче того, что давали к каше. Я поставил кружку на стол и отодвинул её от себя. На дальнем конце стола закричали, чтобы принесли третий кувшин.

* * *

На «раз» левая пошла к груди, правая – ей навстречу, и ладонь легла на ладонь под подбородком. На «два» правая рука накрыла левую сверху и придержалась к ней. На «три» левая выходила из-под правой и тянула воображаемую сику на себя, и пальцы смыкались на пустоте.

Дальше пошёл удар: замах, диагональ, доворот. Рука прошла вдоль чёткой линии, бедро довёрнулось, за ним потянулось плечо, и кисть дошла до конца дуги без рывка.

Я вытер о тунику вспотевшие ладони и начал заново. На очередном повторе поймал себя на том, что не дышу: выдохнул, отсчитал два вдоха и прогнал связку ещё дважды.

Дакс спал на соломе в двух шагах от меня. Перед тем как заперли дверь камеры, он долго не давал мне начать тренировку: сидел на тюфяке, размахивал руками, тыкал себя в грудь, потом показывал на меня.

Говорил он на своём, гортанном, наречии (не на латыни). Из всей его речи я не выловил ни одного знакомого слова.

Дакс разводил ладони, словно показывая длину древка копья, сводил их снова и смеялся. Под конец он поймал меня за запястье, сжал их и кивнул на дверь камеры – на ту, через которую я утром пойду к воротам.

Потом он лёг лицом к стене, сжал в кулаке амулет.

Я посмотрел на него сверху вниз.

Удар, перехват…

Завтра проделаю те же движения на арене.

Завтра, или уже сегодня?

Мне было одиннадцать. Тогда, в ночь перед первым официальным боем на ринге, я долго лежал поверх одеяла с открытыми глазами. Сумка уже стояла у двери, собранная с вечера, и я поднимался к ней трижды: проверял, на месте ли кеды, на месте ли капа.

Я считал тогда трещины на потолке, сбивался на третьем десятке и начинал сначала. За стеной шумели соседи, потрескивала под напором ветра оконная рама. Под утро я задремал, и меня почти сразу растолкали: в восемь часов я должен бы сесть в автобус.

В раздевалке перед соревнованиями пахло мятными конфетами – я чётко запомнил тот запах. Пацан, с которым меня свели, был на голову ниже, но шире в плечах; бил только правой. Три раунда, гонг, ведро в углу.

Проиграть тогда значило… просто проиграть: домой мы поехали в одном автобусе – и те, кто выиграл, и те, кому не повезло.

Дакс всхрапнул и повернулся на другой бок; солома под ним зашуршала.

Я продолжил: замах, диагональ, доворот. Рука снова прошла чисто.

В кулаке у Дакса скрипнул шнурок амулета: пальцы разжались во сне. После этого в камере стало тихо.

Левое плечо чуть побаливало. Я потёр его: размял мышцу пальцами. Хватит, надо спать.

Я лёг. Солома в тюфяке свалялась, колола сквозь ткань. На языке ещё держался привкус вина. Пальцы пахли горелым жиром и дымом от углей.

За дверью прошёл охранник. Я привычно подсчитал его шаги: один, два, три, четыре – поворот. Охранник пошёл обратно – один, два, три, четыре.

Я посмотрел на тёмный прямоугольник окна.

Уверенно подумал: бой не завтра – он будет сегодня.

Глава 20

Утром во дворе все обитатели людуса встали полукругом у алтаря. Тридцать с лишним человек молчали. От плиты тянуло старой копотью. Впереди стояли ветераны, за ними тироны; все смотрели на выемку в камне.

Кувшин держал сам Требоний; охранник, который лил вино на алтарь каждое утро, замер за его плечом и сцепил руки за спиной.

Требоний плеснул на плиту. Тёмная струйка сбежала по камню и собралась в выемке. Требоний сказал несколько слов на латыни, опустив глаза. Строй рядом со мной переминался с ноги на ногу и сопел.

В столовой ели быстро. Я протянул миску к котлу, повар зачерпнул кашу и подержал черпак над миской, пока с него стекало. Я взял хлеб и вернулся к столу. Миска грела ладони.

Ложки стучали о глину чаще обычного. Хлеб был вчерашний, корка царапнула нёбо. Я проглотил три ложки каши, четвёртую стряхнул обратно в миску и встал. Одёрнул тунику.

За соседним столом торопливо дожёвывал свою кашу Дакс: работал челюстями, уткнувшись в миску, и не выпускал хлеб из руки. Рядом с ним сидел южанин. К каше он так и не притронулся – грыз ноготь на большом пальце, и ноги у него под скамьёй вздрагивали.

Во дворе бойцы людуса разделились на две группы. Одни потянулись к воротам, другие остались у столбов.

У ворот уже стояла повозка. Два раба под присмотром оружейника укладывали в неё железо. От повозки тянуло железом и старым маслом. Рабы уложили поножи одну к одной, шлемы повернули гребнями внутрь. Мелькнула кромка большого щита, и её тут же накрыли мешковиной. В связке глухо звякнуло железо. На оси повозки блестел свежий жир: раб провернул колесо – оно прокрутилось без визга.

Оружейник подсчитывал вооружение: дотрагивался до каждой вещи и загибал пальцы на руке.

Я шагнул к повозке и остановился. Мелькнула мысль: забудут сику – драться будет нечем, и бой не состоится. Дурацкая мысль. Я отошёл на два шага от повозки и разжал кулаки: на ладонях остались вмятины от ногтей.

Я оглядел двор. Нумид стоял у своего столба, опустив деревянный меч, и смотрел, как загружали повозку. Ворон тренировался: удар – шаг назад – удар. Я насчитал шесть ударов, все пришли с одной стороны, легли в одну зарубку.

Последним из дома появился Бранд. Он прошёл вдоль строя и пересчитал нас, шевеля губами, а после черкнул стилем по восковой табличке.

– Ad portas, – сказал он.

«К воротам» – это выражение я уже слышал.

Мы двинулись к воротам.

Охранники развели створки, петли взвизгнули. Бранд шагнул со двора первым, за ним попарно потянулись ветераны. Следом покатилась повозка – мулы тянули её медленно, оружейник шёл рядом и прижимал ладонь к борту. Я пристроился рядом с южанином позади повозки.

За воротами дорожная пыль сразу же осела мне на щиколотки. Колонна шла шумно: на всю улицу шаркали сандалии, топали ноги, цокали копыта мулов. Молчали.

Ставни в домах были закрыты, у стены с вечера осталась прислонённая лестница. На перекрёстке мальчишка гнал прутом двух коз, он прижался вместе с ними к стене, пропустил нас. Над крышами уже светлело.

Я вспомнил. Так же молчали и пассажиры автобуса, который вёз меня на первые соревнования по боксу. Раннее утро, запотевшее стекло. Сумка с перчатками стояла у меня на коленях, ремень от неё я намотал на кулак. Впереди сидели наши, четверо, и все смотрели в окна. Первые «настоящие» соревнования.

Над головой хлопнули ставни.

Я моргнул – отогнал воспоминания.

Улица пошла под уклон. Оружейник с рабом придержали повозку за борт, колонна сбилась плотнее.

Я обернулся, увидел Хлою. В прошлый раз, когда бойцов водили на арену, она осталась в людусе. Сегодня пошла с нами.

Я невольно представил, как сейчас там, во дворе бойцы расходились к своим столбам. Дакс, наверное, уже бил по палусу жердью (копьё ему не выдали) – по двору разносились звуки: бум, бум, бум.

Бой Дакса состоится завтра.

Мой – уже через несколько часов.

* * *

Народ шёл к амфитеатру отовсюду – из переулков, из подворотен, от рынка, – и наша колонна увязла в этом потоке, как телега в грязи. Охранник впереди толкался локтями. Перед нами расступались заранее, шагов за пять. Толпа смыкалась за нашими спинами, будто вода позади корабля. Мужчина с двумя жердями на плече протолкался мимо, едва не задел жердью мою макушку (я вовремя уклонился) и даже не обернулся.

Шум арены я услышал раньше, чем увидел толпу. Он не смолкал ни на секунду – только менял тональность: то становился глуше, то усиливался. В прошлый раз я задирал голову и разглядывал кладку на стенах. Сегодня архитектура меня не интересовала. Я смотрел под ноги: на пятки идущего впереди ветерана (чтобы не распластаться на дороге). Выдерживать дистанцию в такой толпе – задача не из лёгких.

Бранд поднял руку. Впереди меня ветераны сбились с шага, и я сбавил темп вместе со всеми. Остановились. Охранник с оружейником взялись за телегу. Щиты они снимали охапками, по три и по четыре разом, шлемы брали за ремешки, поднимали гроздьями. Оружейник выкладывал нашу амуницию на расстеленную у стены тряпку и после каждой переложенной из телеги охапки проводил палочкой по восковой дощечке.

К повозке подошёл человек в нарядной тунике. Здороваться он не стал – взял с тряпки клинок и повёл по его лезвию большим пальцем от рукояти к острию. Положил обратно. Взял второй. Третий он отложил в сторону (перед этим он стукнул по нему ногтем и подержал его у уха). Я шагнул ближе и взглянул на отложенный клинок (не «моя» сика) – ничего примечательного в нём не заметил.

Человек в нарядной тунике сказал Бранду несколько слов на латыни. Бранд кивнул. Оружейник унёс отложенный клинок к повозке и принёс взамен другой.

Спикул перехватил мой взгляд.

– Editoris homo, – сказал он, провёл большим пальцем по воздуху и покачал головой.

Из всей фразы я понял только одно слово: homo. Человек.

Охранник махнул рукой, и наша колонна свернула к боковому входу в амфитеатр.

С жары я шагнул в тень, и пот на спине сразу же стал холодным. После яркого солнечного света, здесь, в тоннеле, мои глаза словно ослепли. Первые шаги я сделал, ориентируясь на шуршание чужих подошв. Стены вокруг себя рассмотрел только кода прошёл с десяток метров.

Коридор оказался узким: двое в доспехах разминулись бы здесь разве что боком. Свет падал с дальнего конца: оттуда, где проход выходил на песок. Ещё две полосы света легли поперёк пола – они пробивались сверху, из щелей между плитами лестницы. В освещенном этими полосами пространстве кружила пыль.

Подошвы вытоптали здесь пол до блеска. Строители продолбили посередине пола ложбину глубиной в палец – для стока воды. Стены оказались холодными, словно в подземном бункере. В воздухе витал коктейль из запахов пыли, плесени и гнили (словно неподалеку лежало протухшее мясо).

Ветераны остановились. Расселись вдоль стены на скамью. Один привалился затылком к камню и прикрыл глаза. Другой вынул из кармана лепёшку – отщипывал от неё по кусочку, совал их в рот и стряхивал крошки с колен. Третий вытряхивал песок из сандалии, стучал ею об пол, надевал, снимал и вытряхивал снова.

Я тоже присел. Посмотрел, как оружейник разложил железо вдоль стены: щиты рядком, шлемы, клинки на тряпке. Хлоя заняла место слева от меня. Сумку она раскрыла и поставила на скамью, рядом выставила два ведра – с водой и пустое. Время от времени она поднимала голову и посматривала в сторону арены.

Бранд прошёл коридор насквозь и встал в устье прохода. К нам он повернулся спиной. Я услышал: за правой стеной поволокли по камню железо, переговаривались. Голоса оттуда звучали глухо, слов я не различил. Один раз там засмеялись – двое или трое сразу, но смех тут же оборвался, словно по приказу.

Камень у входа потемнел от влаги: пол там окатили недавно водой, она ещё бежала по ложбине. Из бокового прохода потянуло запахами соломы, навоза и мокрой шерсти. Оттуда донёсся рык – глухой. Следом – визг, тонкий, почти щенячий. За стеной чиркнули по камню когти, по полу поволокли цепь – она звякнула о порог.

Я повернул голову к проходу.

Спикул это заметил.

– Venatio, – сказал он.

Ткнул пальцем в проход, повёл палец к выходу на песок и снова указал им на нас.

– Ante nos.

Слов я не разобрал, но жест Спикула сказал больше слов: сперва туда выходят они, после – мы.

* * *

Шум с трибун шёл в коридор через свод. Камень гасил высокие звуки, поэтому до нас добирался только гул. Он создавал вибрацию, от которой дрожали подошвы, и дрожь отдавалась в костях. Камень сливал звуки в общий шум. Но ближе ко входу на арену всё менялось: там раздавались и свисты, и отдельные голоса – я передвинулся на два шага ближе к проёму и услышал эту разницу.

Наверху ударила труба – протяжный звук. Гул стих. Зазвучал голос. Человек говорил нараспев, с растягиванием концовок слов. Говорил он долго, мнут пять. Дважды толпа отвечала ему хором, в два слова, и оба раза камень пола отдавал этот ответ толпы вибрацией мне в пятки.

Я поднял глаза к своду, затем перевёл взгляд на Спикула.

– Editor, – сказал Спикул. – Vinum. Iovi.

Я понял только слово «вино».

Голос наверху смолк.

По камню ударило дерево. Следом раздался звук льющейся жидкости.

И стало тихо.

Тишина держалась примерно десять секунд.

Затем заполненная людьми чаша амфитеатра взревела будто бы единым голосом – этот звук придавил сверху так, что я упёрся затылком в стену.

Спикул стукнул костяшкой пальца себе в грудь и отвернулся.

Труба зазвучала снова.

Заговорил другой голос – размеренно, с затянутыми паузами между фразами. После каждой паузы трибуны отзывались: то жиденько, то в полную силу. Я вылавливал из речи человека знакомые числа: duo, quinque, decem. Между числами наверху случалась возня: будто там разом вставали и садились зрители, и их подошвы шаркали по камню над нашими головами.

На середине речи (мне показалось – зачитывали список) голос человека сорвался. Будто человек заторопился: он зачастил, фразы стали вдвое короче.

Трибуны ответили ему смехом.

Похожий смех катился по чаше амфитеатра в прошлый раз, когда по песку носились двое ряженых: толстый тогда гнал по арене тощего плетью, а тощий взвизгивал и удирал, вскидывая колени.

Спикул повёл углом рта.

Смех оборвался. Голос наверху выправился и снова продолжил – с паузами.

* * *

В боковом проходе загремело. По камням за стеной проволокли цепь, и к запаху соломы примешался резкий запашок амиака. Голоса служителей поднялись до крика и стали удаляться: их звуки вместе со звоном цепей уносило в сторону песка.

Сверху раздался рёв толпы. Это был не привычный крик во время боя, а непрерывный, волнообразный вой, в котором я даже различил женские голоса. Вслед за ним начался нечеловеческий визг.

Южанин в испуге посмотрел на потолок, а затем опустил глаза. Темноволосый ветеран, сидевший рядом с ним, даже не отреагировал на эти звуки и продолжил спокойно жевать лепёшку.

Всё это продолжалось долго: я перестал считать удары своего сердца, дойдя до двухсот, и потом просто смотрел на полосу света на полу – за это время она успела сдвинуться к стене на ширину ладони.

Наконец, сверху раздался последний громкий удар, и шум начал стихать. Послышалось шарканье сотен ног: толпа вставала и расходилась.

Когда наверху стало тихо, в нашем коридоре я отчётливо услышал, как в сток у бокового прохода капала вода. Ветеран, дремавший у стены, проснулся. Он вытер лицо рукой, поправил ремешок у пояса.

Оружейник встал, прошёл вдоль разложенного на полу снаряжения и перевернул щиты кожаной стороной вверх – лучи солнца из ведущего на арену проёма уже дотягивались до первого из них.

Световая полоса на полу тоже сдвинулась и теперь освещала сточную канавку. Наверху снова послышалось шарканье ног: зрители возвращались на свои места. Затем раздался звук трубы, возвещая о начале следующего выхода.

Спикул встал и развёл руки в стороны, глядя при этом не на оружейника, а поверх его головы в стену.

Оружейник принялся его снаряжать. Он трижды обмотал голени повязками, затем рывком затянул ремни на поножах. Просунул под них пальцы и потянул, чтобы проверить, не слишком ли туго они сидят. После этого надел на Спикула стёганый доспех и застегнул защитный наруч на правой руке.

Хлопнул Спикула по плечу – дал понять, что экипировка готова.

Спикул от этого только зевнул.

Оружейник двумя руками поднял щит с пола. Спикул продёл руку в скобу, пару раз качнул щитом, проверяя его вес и баланс, и поставил его нижним краем себе на ногу. Шлем он взял в правую руку, но надевать не стал. Седые волосы на его макушке торчали, примятые с одного бока.

К выходу он пошёл своей обычной неторопливой, слегка переваливающейся походкой. Бранд, не оборачиваясь, выставил руку и упёр ладонь ему в грудь. Спикул замер.

Раздался второй сигнал трубы.

Бранд опустил руку, и Спикул шагнул из полумрака на свет арены.

В туннеле осталось семеро бойцов.

Чтобы не смотреть на выход, я отвёл от него взгляд и начал считать удары сердца, разглядывая коридор.

Потолок над нами был не плоским, а ступенчатым – уступы поднимались вверх, уходя с наклоном в сторону арены. Я не сразу понял, на что именно смотрю. Потом сообразил: это изнанка трибун. Это те самые скамьи, на которых сверху сидели двадцать тысяч зрителей. Они снизу выглядели как гигантская перевёрнутая лестница.

Каменную кладку здесь никто не отделывал. Раствор выдавило из швов, и ему так и позволили застыть неровными наплывами. На одном из таких сгустков даже отпечатались пальцы древнего каменщика. Сам камень тоже не выравнивали – на нём виднелись косые борозды от зубила.

Снаружи, со стороны площади, стена выглядела совсем иначе: там камни тщательно подогнали и зачистили. Точно как на моих современных объектах: парадный фасад возводили строго по проекту, а в подвалах, куда заглядывали лишь слесари, клали как попало.

На восьмидесятом ударе моего сердца гул толпы наверху заметно усилился.

Взгляд зацепился за стену напротив: там чернел заложенный проём – старый проход, заполненный мелким камнем. Его закрыли позже, чем строили саму стену. Раствор в этом месте казался свежее, а рисунок швов не совпадал с основной кладкой.

Над каменной скамьёй в стену вбили железные кольца. Причём вбили аккуратно, прямо в швы между камнями, а не в сами блоки – мастер понимал, что если бить в цельный камень, то он треснет. Выше колец темнели следы копоти: здесь когда-то горели факелы. Я насчитал шесть таких мест.

Протяжно, на одной ноте заиграли дудки и тут же замолчали.

Сразу после этого послышался лязг металла. Толстые стены его глушили, но через арку доносились чёткие звуки: сухой стук металла о дерево, звон стали о сталь, и снова – более глухой удар.

В этот момент толпа у барьера над нашим выходом взревела. Люди закричали одновременно, их голоса слились в неразборчивый гул. Я не смог понять ни единого слова.

Я сжал зубы, сильно – заболела челюсть. Правая рука сама собой начала повторять: обманный удар сверху, поворот кисти, укол слева. Я остановил руку и прижал ладонь к холодному камню, но пальцы предательски зашевелились снова.

Я встал, сделал пару шагов к выходу. Бранд, даже не глядя на меня, поднял руку и показал мне ладонь. Я остановился и снова начал разглядывать стену.

Камень вокруг скамьи оказался весь в царапинах. Его царапали гвоздём или кончиком ножа. Там были непонятные мне буквы, а рядом – зарубки. Короткие вертикальные чёрточки, сгруппированные по пять штук (четыре прямые и одна косая черта поверх них).

В одной такой группе набралось больше тридцати зарубок. Вторая обрывалась на четвёртой черте, а третья – уже на первой. Я отвёл взгляд и снова вернулся к подсчёту ударов сердца.

Из арки в коридор потянуло песчаной пылью с арены. Она оседала на щитах, шлемах и мечах, и металл под слоем пыли сразу потускнел. Я провёл пальцем по бронзе на ближайшем щите – оставил там чистую борозду.

Сто.

Сто двадцать.

На счёте «сто семьдесят» гул толпы вверху внезапно стих. В этой относительной тишине я отчётливо услышал собственное дыхание.

Стиснул зубы.

На счёте «двести четырнадцать» в проёме появился Спикул. Он вошёл своей обычной, неторопливой походкой. В правой руке нёс пальмовую ветвь – знак победы; её стебель волочился по каменному полу и тихо шуршал.

Оружейник забрал у шагавшего за Спикулом служителя щит и приставил к стене. Спикул опустился на скамью и вытянул ноги. Ветеран, жевавший лепёшку, протянул ему флягу. Спикул сделал глоток, вернул ёмкость и вытер мокрые губы предплечьем. Вода потекла по его подбородку на шею, Спикул лениво размазал её по коже ладонью.

На левой голени у него засохла корка из песка и крови. Он подцепил её ногтем и сорвал длинной полосой. Кожа под ней оказалась целой.

Я не сводил глаз с его голени.

– Facilis, – сказал Спикул.

Это слово я знал: «лёгкий».

Лёгкий бой.

Я поднял глаза и заметил, как на его шее, чуть сбоку, дрожала под кожей тонкая жилка. Спикул поймал мой взгляд, отвернулся к стене. Поставил флягу на край скамьи – фляга накренилась и чуть не упала. Он поймал её на лету. Ветеран, жевавший лепёшку, забрал флягу и протянул мне.

Я взял. Вода пахла кожей и была тёплой. Два глотка с трудом прошли в горло, встав неприятным комом под грудиной. Третий глоток я делать не стал и вернул флягу. Ветеран лишь пожал плечами, допил остатки воды и повесил флягу на деревянный колышек в стене.

Наверху, прямо над нашими головами, заскребли по песку. С хрустом тянули несколько грабель сразу – туда и обратно, разравнивая арену. Между гребками служители перекликались, но их голоса, как и раньше, доходили до нас лишь глухим, лишённым слов рокотом.

* * *

Раздался сигнал трубы.

Со скамьи поднялся темноволосый ветеран – тот самый, который вчера, услышав своё имя в списке, нервно переступил с ноги на ногу.

Он собрал волосы на затылке и стянул их в тугой узел. Затем провёл ладонью по стене, растёр каменную пыль между пальцами и вытер руки о бедро.

Старик-оружейник снарядил его быстро, всего за четыре движения.

Бранд поднял ладонь, преграждая путь. Раздался второй сигнал трубы, и ветеран шагнул в проём, не оглянувшись.

Теперь в туннеле дожидались своих боёв только шестеро.

Снова просигналила труба.

Оружейник повернулся к южанину и поманил его пальцами. Тот попытался встать, но в первый раз лишь неловко оперся о стену и рухнул обратно на скамью. Поднялся он только со второй попытки.

Оружейник сам намотал ему на ноги обмотки. На левую голень надел и туго затянул металлическую поножу, а правую ногу оставил лишь в тканевой повязке, без защиты.

Стёганый доспех. В нём в прошлый раз выходил на песок рыжий Катурикс.

Южанин схватился за ремешок под мышкой, но из-за дрожи в руках не смог попасть в пряжку. Попытался снова – и опять промахнулся. Оружейник терпеливо отвёл его руку и застегнул доспех сам.

Затем оружейник подал щит – огромный, в рост человека. Южанин продёл руку в ременной держатель.

Верхний край щита чуть заметно задрожал. Бронзовая окантовка ритмично застучала по металлической поноже. Этот стук идеально совпадал с частым, сбивчивым дыханием южанина.

Шлем старик тоже надел на него сам: гладкий, без козырька, с узкими прорезями для глаз. Он затянул ремешок под подбородком и дёрнул его, проверяя надёжность крепления.

Последним южанин взял гладиус – короткий меч.

Взял – и замер.

Старик мягко тронул его за плечо и подтолкнул обратно к скамье. Южанин сел, и его пятка нервно застучала по камню.

* * *

Из коридора донёсся резкий крик, который внезапно оборвался. Наверху, на арене, толпа сначала взревела – затем шум начал стихать.

В дверном проёме появились двое. Темноволосый ветеран шёл сам, хромая на левую ногу и прижимая правой рукой левое предплечье. Сквозь пальцы у него сочилась кровь, оставляя на камнях тёмные капли. Я проследил взглядом за этим кровавым следом до самого выхода.

Пальмовой ветви – знака победы – в руках у ветерана я не увидел.

Хлоя поднялась навстречу, не дожидаясь, пока они дойдут. Указала на скамью: туда, где лежала полоса солнечного света.

Раненого ветерана усадили. Хлоя аккуратно отвела его правую руку и подставила предплечье под свет, чтобы лучше рассмотреть рану. По очереди коснулась его пальцев, показала: пошевели ими. Ветеран пошевелил.

Она открутила крышку фляги – по коридору поплыл кислый запах уксуса – и обильно полила из неё рану. Ветеран сквозь зубы втянул воздух и вдавил затылок в стену.

Южанин уставился на его руку. Качнулся вперёд, удержал равновесие и приложился плечом к стене. Щит съехал по камню вниз, металлическая окантовка заскрежетала. Пальцы, сжимающие край щита, побелели от напряжения.