Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

По виску скользнула капля пота. Такая же капля пробежала воль позвоночника. Обманный удар слева, шаг вперёд. Серия ударов: слева, справа, слева – быстро, как учил меня Кравцов. Бранд принял первый удар на щит, второй увёл вниз кромкой. На третьем ударе я снова открыл бок, и Бранд прижал палку к моим рёбрам.

– Мёртв, – сказал он.

Я опустил меч.

Двор серый, ещё сонный: сумерки едва начали выцветать над стеной. Земля под подошвами пока сырая и холодная. Мою камеру Бранд сегодня снова отомкнул раньше других, вышел вместе со мной к столбам, пока людус спал. Сейчас он держал в левой руке ивняковый щит, в правой руке у него была палка в локоть длиной, обструганная добела. У меня тоже были в руках меч и щит, но только держал я их иначе: щит на правом предплечье – рукоять меча в левой ладони. Изо рта у нас шёл пар.

Весь мой расчёт был на один удар. Пока противник не приноровился к бою с левшой. Промахнусь – и пойдёт долгая возня щитами, для которой у меня пока не достаточно ни сил, ни опыта. В этом случае исход поединка решит опыт. Моему опыту сражений с мечом в руке – три недели. Да и меч я пока держал в руках только деревянный, который хоть и тяжелее настоящего, но настоящим оружием всё же не был.

– Работай слева, – сказал Бранд на знакомом мне германской наречии.

Он поднял щит.

Я пошёл на него снова. Сдержался: не ринулся вперёд, нанося град ударов. Обманное движение вправо… – ударил сверху вниз, наотмашь.

Бранд качнул щитом, принял мой меч вскользь. Я провалился под весом меча… и снова оголил правый бок. Бранд ткнул меня палкой под рёбра.

– Мёртв, – повторил он.

Отступил, снова поднял щит.

Я шагнул к нему, качнул плечом – очередная попытка обмана – и ударил слева.

Бранд принял мой меч на щит, шагнул навстречу и ткнул меня палкой в живот. Я согнулся: перехватило дыхание.

– Мёртв.

Я не без труда выпрямился, утёр лоб предплечьем – уже мокрым от росы и от пота: от чего больше, не разобрать.

Вспомнил тренировки со Спикулом (те, на которых тренировался в правосторонней стойке). Вспомнил круг, нарисованный сандалией Спикула на песке. Выдержал дистанцию, поводил деревянным острием меча у нижнего края щита Бранда. Снова задышал ровно, подсчитывал выдохи.

Бранд выжидал. Секунду. Ещё одну. Во дворе тишина, лишь стучало в груди сердце и скрипел под подошвой сандалии песок.

На четвёртом выдохе Бранд качнул щитом вправо – сдвинул его на палец, не больше. Брешь.

Удар слева, резко, снизу вверх. Меч прошёл в брешь, но не встретилось с телом Брада – пробил пустоту в сантиметре от его рёбер. Палка Бранда замерла в воздухе. Далек от моего горла или живота.

Бранд хмыкнул. Опустил щит чуть ниже – будто бы приглашал. Потом двинулся ко мне сам. Шагнул вперёд и устремил палку на меня: в плечо, в бок, в висок. Бил быстро, без остановок.

– Держи, – бросил он.

Я закрылся щитом. Отвёл первый тычок, увёл второй удар кромкой, поднырнул под третий.

Бранд пошёл на меня спокойно, без злобы. Колол и бил палкой – в плечо, под локоть, в колено, снова в плечо.

Я отступал внутри воображаемого круга, черты не переступал. Моё дыхание сбилось, руки потяжелели, плечо под щитом ныло будто бы от ушиба. Пульсировало в висках.

Бранд не сбавлял темп атаки. Он бил всё чаще. Мой щит гудел под каждым его ударом. Нанёс четвёртый удар. Шестой.

От седьмого удара я отмахнулся щитом. Моя рука рванула в контратаку, будто бы без команды. Ушла вперёд и открыла бок.

Бранд ткнул меня палкой под мышку: туда, где настоящий клинок проткнул бы сердце.

– Мёртв.

Я опустил меч, перевёл дыхание.

Бранд посмотрел на мою левую руку – на ту, которая самовольно атаковала. Качнул головой. Опустил щит.

– Завтра продолжим, – сказал он.

Повернулся и неспешно понёс щит к стойке.

Со стороны кухни уже запахло кашей и подгоревшим маслом. Небо посветлело. По спине снова скользнула капля – холодная.

Я посмотрел на спину Брада, сунул по мышку щит, переложил меч в правую руку.

Тренировка левши на сегодня завершена.

* * *

«Официальная» утренняя тренировка началась после завтрака с того, что Бранд отвёл в сторону троих: Спикула, Ворона и рыжего Катурикса. Повёл их к дальней стене. Остальные топтались у стойки со щитами, переглядывались. Словно почувствовали себя брошенными. Прошла минута, две. Бранд не вернулся. Мы разошлись к палусам, застучали по ним мечами.

Я бил по столбу, то и дело посматривал на в сторону беседовавшего с троицей ветеранов Бранда. На них посматривали сейчас многие тренировашиеся у столбов бойцы. Если бы палус мог напасть – сейчас бы многие из нас потерпели поражения из-за невнимательности. На своём столбу я изучил каждую зарубку. Сейчас я колотил по этим зарубкам, точно их пересчитывал. Проводил заученные комбинации: обманный удар справа, доворот, укол слева…

Бранд и ветераны пошли к оружейной. Бойцы у палусов посмотрели им вслед, обменялись вопросительными шепотками. Удары мечей по столбам стали реже. Словно палусы всё же пошли в атаку. Мы посматривали на вход в оружейную чаще, чем на столбы. Продолжали тренировку. Даже ветераны сейчас помахивали мечами, будто отгоняли ими назойливых насекомых. Я поймал на себе вопросительный взгляд Дакса – пожал плечами в ответ.

Бран появился из оружейной первым. Следом за ним во двор вышли ветераны. Спикула я бы узнал в любом наряде. Узнал и сейчас. Мурмиллон: большой прямоугольный щит во весь корпус, короткий гладиус в руке, шлем с гребнем и решёткой на лице. Спикул и без железа обычно давил на противника массой (я это хорошо прочувствовал во время спарингов), а в железе он и вовсе превратился едва ли не в ходячую стену.

Ворон нёс в руках сику – короткий кривой меч – и малый щит. Я разглядел поножи на его ногах. Чёрные волосы Ворона спрятались под шлемом с широкими полями. Меч он держал в левой руке: левша. Чуть помахивал сикой, будто бы заново привыкал к её весу.

Последним из оружейной появился Катурикс. Рыжий шагал в облачении секутора: гладкий шлем без полей, с двумя маленькими глазницами, большой щит, короткий клинок в правой руке. Я прикинул: в таком шлеме дышать тяжело, да и по сторонам не посмотришь – зато спасёт лицо от уродливых шрамов… если с тебя его не снимут вместе с головой.

Троица ветеранов вслед за Брандом проследовала всё туда же: к дальней стене, где на пару минут замерла под прицелами любопытных взглядов. Ветераны выслушали наставления Брана – я не услышал ни слова из этого рассказа, поэтому выместил досаду на палусе: осыпал его ударами. Такой же град ударов посыпался и на другие столбы: не только я испытал разочарование. Тем временем Ветераны и Бранд приступили к тренировке.

Спикул сходился с Вороном – щит-стена против кривого меча. Били вполсилы, придерживали удары у самой цели: портить друг друга никто не собирался. Звенело железо о железо: звонко, с весёлой злостью. Этот звон будто насмехался над звуками наших «беззубых» ударов. Я видел: то один боец с деревянным мечом в руке вдруг забывал о тренировке, то другой замирал, глядя на облачённых в доспехи ветеранов.

Я тоже смотрел. При этом ещё и колотил мечом по столбу – проводил серии бездумно, словно на автомате. Видел, как Спикул теснил Ворона к стене, давил на него щитом, а гладиусом бил резко, из-за края. Ворон не упирался – уходил вбок, разрывал дистанцию и резал слева, скупо, без лишнего замаха, в одну точку. На него я смотрел дольше всех. Ворон был тем, кем мне надо стать: левша, которому не мешала память правши.

Я снова провёл серию и сместил своё внимание на другую пару. Бранд гонял Катурикса. Рыжий дрался зло, вкладывал силу в каждый удар, то и дело ухал сквозь зубы. Катурикс будто почувствовал моё внимание. В паузе между ударами он прострелил взглядом через весь двор. Наши взгляды на секунду сошлись – Катурикс оскалился. Я отвернулся к столбу и набросился на него серией ударов, будто снова вспомнил боксёрские навыки.

В полдень нас развели на обед. Ели молча мы: ячмень, масло, хлеб. Мухи вились над мисками, да из-за стены долетал уличный шум. И всё же тишина в столовой была не полной. То с одного края стола, то с другого доносился шёпот: латынь. «Munus». «Mortuus». Я вылавливал знакомые слова по одному. Слова понимал, но общий смысл фраз от меня ускользал. Жевал кашу; слушал чужую речь – доставались мне от неё лишь крохи смыла.

После обеда мы снова пошли к палусам. Теперь бойцы говорили и на тренировке: вполголоса, на латыни, поглядывая на троих у дальней стены. По лицам ветеранов я видел, что они уже разузнали в перерыве между тренировками новости. Я бил по столбу и не понимал ни слова из того, о чём говорили совсем рядом со мной.

Дакс подошёл между подходами, встал рядом. Увидел в моих глазах вопрос – заговорил. Искал слова, помогал себе жестами: тыкал пальцем в сторону троих ветеранов и Бранда, потом в сторону ворот, чертил в воздухе непонятно что. «Mortuus», – повторил он и развёл руками, будто и сам не мог это понять. Я поймал «tres» – три. Услышал «cras» – не то завтра, не то после. Смысл прочих слов от меня ускользнул. Я покачал головой. Дакс разочарованно махнул рукой и вернулся к своему столбу.

Я снова взглянул на облачённых в доспехи ветеранов, прислушался к лязгу железа. Одно стало ясно: сам я тут ничего не разберу. Латыни у меня было – кот наплакал. Мне нужен был человек, который пояснит смысл всей этой суеты на понятном для меня языке: Рудольф. Я снова повертел головой. На этот раз посмотрел в сторону ворот. За ними находился город. И где-то там сейчас был Рудольф. На рынке? В таверне? Я снова ударил по столбу – будто сделал в уме зарубку: смотреть по сторонам, не пропустить возвращение Рудольфа.

* * *

Рудольфа я встретил уже на закате. Выглядел он уставшим, но довольным. Он пересекал двор наискось: шёл от ворот к кухонному крылу. Шагал медленно, вперевалку, и на ходу потирал ладонью шею.

Я двинулся ему наперерез.

– Рудольф, привет. Может, ты мне объяснишь? Что здесь сегодня происходит?

Рудольф остановился. Выдохнул. Сандалии в пыли по щиколотку, на висках капли пота. Пахло от него вином и жареным мясом.

– День был долгий, – произнёс он.

Стёр пот с висков и продолжил:

– На рынок ходил дважды. Мясо купил, вино, соль. Выгодно. Повозку сговорил за недорого – железо довезти. К оружейнику наведался, к писцу, к Требонию три раза заходил. С рассвета на ногах.

Он усмехнулся.

– Зато к вечеру всё на местах. Требоний доволен. Платить он мне пока не платит. Зато ценить теперь больше будет.

Рудольф зевнул.

У него за спиной у дальних столбов стучал мечом Дакс – один, в густеющих сумерках. Солнце уже ушло за западную стену, двор наливался синевой; от земли ещё тянуло дневным теплом, но воздух похолодел.

Кроме Дакса во дворе сейчас никто не работал. Свободное время: разговоры, споры, смех.

– С чего вдруг такая суета? – спросил я.

– Так… помер человек, – сказал Рудольф. – Из богатых, здешний. Земля у него тут, дом у форума, имя. Мунус будет. Наследник даёт по нему игры. Я тебе уже говорил: мунус дают и в честь знатных покойников. Вот тебе и повод для очередного.

Рудольф пожал плечами.

– Мунус ведь уже объявляли, – сказал я. – Ты говорил, что программки уже пишут. Дату изменили?

Рудольф покачал головой.

– Это другой мунус. Тот большой, загодя. Этот спешный. Хоронят здесь на девятый день, в тот же день устраивают игры. Помер человек пять дней как. Считай.

– Ещё четыре дня.

– Четыре. За четыре дня игры нужно подготовить. С хозяевами людусов договориться. Наших взяли троих: Спикула, Ворона и рыжего. Против них выставят чужих, из других школ.

Я нахмурился, спросил:

– Наших будет только трое?

– За скольких заплатили, столько и будет.

– Сколько боёв?

– Шесть, может, восемь, – ответил Рудольф. – Для знатного человека в самый раз: не бедно и не по-царски.

– Кого хоронят-то?

– А тебе не всё равно?

Он зевнул, добавил:

– Важный человек. Из городского совета. Тебе его имя ничего не скажет. Наследник сговорился с Требонием на троих. Спикул с Вороном – не первый год на мунусы ходят. Из лучших тут. Зачем только рыжего взяли…

Рудольф дёрнул плечом.

– И… что теперь? – спросил я. – На смерть дерутся? Или как? Какие условия, что говорят?

Рудольф развёл руками.

– Как выйдет, – ответил он. – Наследник платит за зрелище. За труп заплатит вдвое: убьют бойца – возместит его школе полную цену. Заведётся толпа, потребует крови – будет ей кровь. Нет – разведут бойцов, и оба живы останутся. Тут, как получится.

Рудольф зевнул и тряхнул головой, точно отгонял сонливость.

– А я?

Рудольф потёр ноготь. Оглядел меня с ног до головы.

– Что, ты?

– Почему меня не взяли?

Рудольф хмыкнул.

– Ты настоящего меча-то в руках не держал. Разок на скутум поглядел в оружейной – вот и вся твоя подготовка. Да и не нужен ты там: троих просили, троих дали. Ты про большой мунус сейчас думай. Вот в тот тебя уже вписали. Сам видел. Германец, боёв ноль. А это чужие поминки, наспех. Тебе там делать нечего.

– Вот, значит, как.

Я хмыкнул.

Рудольф посмотрел мне в лицо и сказал:

– Успеешь ещё подраться, Арн. Не торопись.

Он усмехнулся.

– Сейчас посмотришь, как дерутся другие. Может, и полезного что узнаешь. Секреты чужие подглядишь. Весь людус погонят на бои смотреть. Всегда так. Повар сказывал. По городу вас проведут, до самой арены. Тут недалеко – через город, к амфитеатру на север. Требонию на руку: пусть весь город глядит, как его товар идёт по улице. Железо на повозке, бойцы – на своих двоих. Так что песок увидишь. Пока со стороны.

Я кивнул.

– Посмотрю.

– Только главное пока пропустишь.

Рудольф ухмыльнулся.

– Главное? – переспросил я.

– Cena libera, «вольный ужин».

Рудольф выговорил латынь медленно, будто учил меня новым словам.

– Бойцам перед боем дают есть и пить вволю, – сказал он. – Так положено. Может, в последний раз поедят. Как получится. Кто наедается впрок, кто куска не проглотит…

Рудольф прервался на полуслове: зевнул.

– Всё, – сказал он. – Пойду. Ноги домой просятся.

Он двинулся к кухонному крылу, неспешно растворяясь в сумерках. Я смотрел ему вслед. Слушал, как всё ещё стучал по палусу деревянным мечом Дакс – при свете факела.

Я слушал этот стук и вспомнил о ринге.

В спортзале всегда стоял запах пота, дешёвой кожи и нашатыря. Я вспомнил, как взвешивался на весах: в одних трусах. Потом наматывал на кисти бинты. Секундант шнуровал перчатки, вбивал кулак в мою ладонь. Капа, шлем, вазелин на скулах. За секунду перед выходом на ринг сердце прыгало до горла, во рту пересыхало. Выходишь на ярко освещённый ринг, прижимаешься спиной к холодным канатам. Звучит гонг. И понеслось: джеб, джеб, размен, клинч, разняли – снова джеб… К концу раунда руки наливались свинцом, лёгкие горели – звук гонга дарил передышку. Три раунда по три минуты. Рефери ходил между бойцами, разнимал, когда мы замирали в клинче. У канатов дежурил врач. За столом разместились судьи. Кравцов орал из угла – слов обычно не разберёшь, но я знал все его «крепкие» выражения наизусть. В перерыве он совал мне загубник, плескал водой в лицо, кричал в самое ухо то, что я обычно пропускал мимо ушей. Зал шумел. Вокруг я замечал знакомые лица: ребята из секции, тренеры, вдоль стен пара десятков болельщиков. Всё это я видел мельком во время боя. Затем звучал финальный гонг. Судья сводил тебя с противником снова: в центр ринга, держал за запястья (словно опасался, что мы продолжим бой). Поднимал руку только одному. Другой – проиграл. Иногда взлетала вверх твоя рука, а иногда чужая. Затея я стягивал перчатки, обнимал соперника, уходил в раздевалку, где пахло мазями и чужим потом. Гоше Пантелееву я как-то продул в финале по очкам – вечером мы с ним уже пили пиво и ржали над воспоминаниями о финальном поединке.

Там, на ринге, мы за поражение платили рассечённой бровью да пораненным самомнением.

Здесь другие расценки.

Я снова посмотрел туда, где исчез в темноте Рудольф. Подумал о том, что уже через четыре дня я сам увижу, чем расплачиваются за поражение здесь. Услышать – это одно. Увидеть – совсем другое.

«Воспитай в себе дух победителя, Савельев!» – требовал Кравцов.

«Зачем?» – отвечал я.

Теперь бы я такой вопрос не задал. Потому что знал на него ответ. Дух победителя мне здесь понадобится, чтобы выжить.

Глава 15

Оружейник затащил на повозку скутум, накрыл его рогожей и кивнул охраннику: готово. Железо везли отдельно – шлемы, поножи, три больших щита, связку мечей под мешковиной, – а мы шли налегке, в одних туниках. Обе створки ворот распахнули до упора, и в проём потянуло холодным осенним утренним воздухом.

Пока строились, я пересчитал колонну по головам – тридцать с лишним человек. Весь людус разом повели в город, а такое случалось нечасто.

Впереди, у повозки, шли Спикул, Ворон и рыжий Катурикс. Их вели драться за чужого покойника – на девятый день, когда хоронили декуриона. Меня повели смотреть посмотреть на бои – пока только посмотреть.

Впереди шёл охранник, позади охранник; колонна вытянулась на улице и двинулась на восток, к форуму.

В первый раз меня провели по Капуе с месяц назад. Тогда мы шли в другую сторону: с юга, к невольничьему рынку. Тогда я шёл туи с верёвкой на поясе – теперь шёл без верёвки, но мой статус остался примерно тем же. Руки и голова были свободны – я смотрел по сторонам. Рассматривал город и людей.

Мужчины нам по пути попадались всё больше в туниках до колена, из некрашеной шерсти, бурой да серой, подпоясанные кто верёвкой, кто ремнём, – рабочий люд. У лавки стоял мужчина в одежде почище: по тунике сверху вниз сбегала узкая пурпурная полоса – это уже был показатель состоятельности. Дальше, через дорогу, не спеша прошёл гражданин в тоге, придерживая у плеча тяжёлые белые складки, – такого все (и мы) обходили стороной.

Мясник рубил свинину: его правое предплечье наискось пересекал старый рубец, от кисти до локтя, а нос мяснику давно своротили набок. Отстоял своё на песке арены, теперь торгует? Бывших бойцов выдавали шрамы. Как и бывших солдат.

Женщины шли с покрытой головой. Матрона в длинной столе, палла на волосах. На её пальцах блеснули кольца, – а мимо неё, прошмыгнула длинноволосая и босая девка. Протащила бадью девчонка в тунике на одно плечо. Одной половиной туники прикрываться на людях положено, другой – нечем.

Рабов на улицах тоже хватало. За матроной, согнувшись под корзиной, семенил мальчишка; двое тащили носилки с тюками, третий подгонял их в спину; у колодца стоял мужик с железным ошейником – на пластине виднелись буквы. Читать я их не умел, но и без того знал, о чём они: чей он и куда вернуть, если сбежит. В этот город меня привели так же – босого, с верёвкой на поясе. Ошейник, правда, надевать не стали: будущему гладиатору хватит и клейма позора, а оно без железа.

Кожа у каждого выдавала его работу. У грузчиков дублёная, тёмная; у менялы под навесом, в тени, белая, непривычная к солнцу; носильщик амфор оказался лицом чернее Нумида. От прилавка с тканями потянуло говором нараспев – греки? – а рядом сирийцы перекидывали через руку крашеный лён и торговались. Старики у стены роняли слова с другими, мягкими звуками, – явно не та латынь, что я сейчас учил по слову.

Босых шло много. Кто обут – уже не из последних.

Мостовая под ногами лежала хорошая: плита к плите, с уклоном к краям, чтобы дождевая вода стекала в лотки сама. У нас в Сибири новые тротуары обычно три зимы пучило от морозов – а эту мостовую клали давно, на совесть.

Пахло осенью, и пахло в каждой части улицы по-разному: навозом от мулов и волов, что тянулись к бойням, дымом кузниц, где мерно били молотом по металлу, свежим хлебом от пекарни у ворот. За углом давили первое масло, и потянуло запашком оливы. У прачечной шибануло аммиаком, резко, до слёз, – я задержал дыхание и прибавил шагу.

Посреди города развернулся форум: базилика, храмы, столы менял. И речь здесь звучала иначе, не как на улицах. На рынке стоял сплошной быстрый лай, из которого я вылавливал одно-два слова из десяти; тут слова ложились раздельно, ровно и веско, каждое на своё место. Смысла я по-прежнему не улавливал – но и глухому слышно, что так говорят те, кому обычно спешить некуда. На нашу колонну поглядывали и сверху, с крыш и из окон. Мальчишка бежал сбоку и тыкал в Ворона пальцем, пока мать не его окликнула; пожилой в тоге плюнул под ноги колонне и отвернулся.

Солнце поднялось выше крыш, тени под ногами укоротились, а за форумом улицы пошли на север и запрудились народом. Народ стекался к арене отовсюду, семьями, с корзинами, с детьми на закорках. Гвалт впереди густел и вставал волной. Нас стиснуло в потоке, колонна сбилась плотнее, и охранник впереди заработал локтями. Рыжий Катурикс водил плечами, разминал шею, Спикул и Ворон шли спокойно.

В голове всплыли воспоминания.

Газпром-Арена. «Зенит» – ЦСКА. По эстакаде я поднимался в реке из шарфов, сине-бело-голубых и красно-синих вперемешку, и наверху, на дальнем ярусе, ровно и тяжело били в барабан. Чаша вспыхнула ярким светом, внизу лёг зелёный прямоугольник поля, подстриженный до нитки; в дальнем углу за оцеплением красно-синим пятном жался гостевой сектор, над ним колыхались флаги, и оттуда через всё поле тянуло сизым дымом фаера. Команды вышли из-под трибуны – и шестьдесят тысяч глоток взяли одну ноту. Одновременно. В один голос. Волна пошла по секторам, докатилась, подхватила и меня; мяч на поле ударил в перекладину, рёв на миг оборвался, ахнул и обрушился обратно, вдвое громче. Я орал вместе со всеми. Гол.

Тогда орали из-за забитого гола. Самое страшное, что могло тогда стрястись на поле, – небольшая травма, красная карточка да нулевая ничья. Домой болельщики расходились охрипшие, но целые и довольные.

Толчок в спину вернул меня в строй.

Тот же людской поток, тот же рёв на подходе, та же каменная чаша впереди – только этот зверь собирался кормиться не голами в ворота.

Амфитеатр встал над крышами сразу, едва только улица вывернула к нему. Каменное кольцо, ряд над рядом на сводах, а понизу – тёмные проёмы входов, и в каждый втекала толпа. Столько тёсаного камня я тут ещё нигде не видел: блок стоял на блоке впритык, арка прижималась к арке. Вся эта махина держала на себе тысяч двадцать человеческих тел. Нагрузку подсчитали грамотно, народ разводили по проходам, чтобы на выходе никого не задавили. Хорошо поработали. Я запрокинул голову, невольно присмотрелся к каменной кладке – и вспомнил, что через несколько дней сам выйду на эту арену, и кладка сразу перестала иметь значение.

У самых стен рёв ударил по нам сверху и накрыл с головой: гул катился по камню под ногами и отдавал в груди. Толпа втягивалась в тёмные проёмы входов, ряд за рядом, и проглатывала входящих в амфитеатр людей одного за другим.

Троих наших ветеранов отвели к боковому проходу, и я успел заглянуть внутрь. Оружейник разложил железо прямо на камне; Спикулу прилаживали большой щит на левую руку, Ворону подали малый щит и кривой меч. У другой стены готовились чужие – наёмные бойцы из соседних людусов: те самые, кого нашим предстояло встретить на песке. Я прошёлся по ним глазами. Отметил, что один сидел спокойно и грузно, локти на коленях; другой в третий раз перетягивал ремень на поножи, и руки у него не находили себе места.

За спинами бойцов чернел вход в арену – короткий каменный туннель. А в дальнем его конце горел белый, режущий глаз песок, залитый солнечным светом. Издали я заметил, что по нему уже прошлись граблями: тёмное пятно у стены заровняли и засыпали. Оттуда несло пылью и потом, тянуло гарью от факелов в туннеле. Над всем этим в тысячу глоток ревела толпа.

В голове вспыхнула мысль: «Через неделю в этот туннель войду я».

Нас погнали на трибуны, в самую гущу зверя. Про здешние обычаи я уже слышал от Рудольфа.

Сейчас увижу, правду ли он мне рассказал.

* * *

Нас втолкнули в тёмный проём под трибунами, повели по короткой лестнице вверх – город остался позади, а впереди распахнулась чаша амфитеатра. И сразу на нас обрушились: рёв, жара и вонь. Примерно двадцать тысяч глоток гудели не смолкая. Солнце нагревало камень, и камень дышал зноем мне в спину и в лицо. Несло потом, чесноком, кислым вином, дымом жаровен, а из-под всего этого тянуло снизу, с песка, тёплой сладковатой гнилью – кровью, впитавшейся в жёлтый песок.

Я стоял в проёме и привыкал дышать этими запахами. Каменное кольцо трибун изнутри было битком. Ряды сбегали вниз воронкой, ряд под рядом. На них сидели, стояли, висли друг у друга на плечах – тысяч двадцать зрителей (не меньше). По лестницам ещё подтягивались опоздавшие; толкались, лезли по стёртым ступеням выше, где было посвободнее. А на самом дне воронки лежал ровный жёлтый круг песка, и люди на нём казались маленькими, размером с ладонь.

Нас загнали под самый обод, к солнцу, где сидели такие же: рабы и беднота. Внизу, у песка, тянулся ряд мест получше, отгороженный гладкой каменной стеной в рост человека, чтобы снизу не перелезли к чистой публике. Там, под навесом, в тени, расселись устроитель игр, мужчины-граждане, жрецы, декурионы. Между нами и ними толкалась плечом к плечу вся Капуя. Нам солнце палило в головы, а тем, кто внизу, было и прохладней, и видно лучше.

Кто платит – тот смотрит с лучших мест. Это я уже видел. Ту же воронку, те же ряды над рядами, ту же толпу, разделённую на живые клинья, – только дома, на стадионе. Там внизу лежало зелёное поле, а тут – жёлтый песок. Там по проходам носили пиво и пирожки – и здесь сновали между рядами с корзинами: продавали жареный горох, воду, колбаски на палочке. Это тоже стадион. Примерно те же функции, что и у футбольного: показать зрелище. Только на этом стадионе убивали.

Я провёл рукой по щеке – гладкой как никогда: нас побрили утром, ещё затемно. В угол двора вытащили табурет, и старик-цирюльник, раб при людусе, брил всех по очереди. Ни мыла, ни пены: железная бритва на сухую, потом кусок пемзы по скуле – содрать то, что бритва оставила, – потом мазок масла по ободранной коже. Терпи. Его помощник тем же порядком обошёл нас с ножницами в руке: срезал волосы под мышками и на груди (почти под ноль, чтобы в рану, если дойдёт, не набилось грязи).

Так же нас часто чистили и после тренировок: соскабливали пот и пыль изогнутым скребком и снова мазали маслом, чтобы раны заживали, а не гноились. Головы стригли по-разному – так, какими Рим привык видеть покорённые народы. Меня не тронули: длинные светлые волосы германца ценились, их только мыли и зачёсывали назад. Галлу, что сидел сейчас рядом со мной, волосы вымачивали в извёстке, чтобы стояли колом и белели. Фракийцу оставили на макушке косицу, а лоб выбривали начисто.

Требоний утром перед выходом всех нас внимательно рассмотрел. Грязных бунтарей в город выводить было нельзя (это мне пояснил Рудольф): после восстания Спартака на таких косились «с ножом за пазухой». Требонию нужны были чистые, гладкие, ухоженные бойцы. Товар, который не стыдно было показать и продать. И на который найдётся покупатель. Ухоженный зверь пугал меньше, чем голодный. Такого покупали охотнее.

На песке уже работали. Пока мы лезли наверх, там заканчивали бой: один гладиатор уже лежал, другой стоял над ним с поднятым мечом; толпа ревела. Потом двое в серых туниках подцепили поверженного бойца крючьями за ноги и поволокли к чёрному проёму в стене; по песку за телом потянулась тёмная полоса. Волосы у мёртвого стояли колом, белые от извёстки, – галл, из тех, кого с утра тоже побрили и красиво причесали. Причесали, чтобы он красиво умер.

Один из тащивших тело галла людей был в маске – не в шлеме: в маске, с длинным крючковатым носом. Я не понял, кто он и чем именно занимался при арене. Сообразил, что через чёрный проём в стене, выносили тех, кто уже не встанет. Рядом темнел второй проход, пошире, из которого выходили ещё живые. Выбежали мальчишки-служки, кинули на тёмное пятно свежий песок, разровняли его граблями и умчались. Круг арены снова стал ровным, жёлтым, чистым.

Два человека остались на арене. Это были явно не бойцы: оба в длинных туниках, с палками; они встали посреди арены и ждали. Судьи? На ринге подобный судья лез между бойцами; разнимал нас, удерживал за запястья. У этих в руках были палки: разнимать они бойцов, похоже, собирались не голыми руками. Сбоку, у стены, сидели музыканты с дудками и рогом; они заиграли – и толпа притихла.

Наши бойцы (кто не участвовал в мунусе) разместились все рядом. Ветераны смотрели вниз спокойно. Дакс сидел с краю, бледный. Бранда я нашёл взглядом внизу. Он стоял один, у широкого проёма, откуда выходили бойцы. У того же проёма, за спиной у Бранда, дожидались своей очереди юойцы: Ворон и Катурикс, и чужие – они стояли, поглядывали на песок, куда их совсем скоро выпустят. Рыжий разминал шею, поводя плечами. Ворон стоял неподвижно и глядел в круг арены. Требония я увидел впереди, у самого барьера. Он говорил, кивал, слушал. Ему было не до арены. Он тоже работал.

На арену вышел глашатай, поднял руку – толпа притихла. Глашатай прокричал нараспев длинные фразы на латыни. Из всей его речи я понял только одно слово: имя – Спикул. Толпа отозвалась: кто взревел, кто засвистел; они явно знали тех, чьи имена назвали. Ставки пошли чаще, над головами зрителей замелькали ладони с монетами. Из широкого проёма вышли двое. Спикула я узнал сразу – по походке: он двигался не спеша, вразвалку. Шёл, как на работу – не на праздник. Большой прямоугольный щит, короткий меч. Шлем он нёс в руке. Причёска: короткие седые волосы.

Против него вышел тот самый боец (я видел его у бокового прохода), который нервно размахивал руками. Теперь на нём был другой наряд: малый щит, кривой меч, поножи на обеих ногах, на шлеме – гребень. Этот боец и на песке переступал с ноги на ногу, дёргал плечами, крутил кривым клинком в воздухе. Толпа встретила пару гладиаторов рёвом.

Фракиец топтался на месте, Спикул стоял неподвижно.

Над их головами шёл последний торг: зрители совали друг другу монеты, тыкали то в одного, то в другого бойца.

Оба гладиатора надели шлемы, спрятали лица за решётками. Судья с палкой в руке обошёл обоих, тронул палкой в клинки, словно проверил заточку. Наверху, в тени, устроитель мунуса поднял руку. Дудки заиграли громче, и судья, отступив, рубанул палкой по воздуху.

Начали.

Фракиец сразу пошёл вперёд. Крутанул кривым мечом над головой, поймал на клинок солнечный свет. Выпад. Целил завести острие за верхний край щита. Рубанул сверху вниз, в плечо.

Спикул принял удар на щит.

Фракиец отскочил, зашёл слева, рубанул понизу: под щит, по ноге.

Спикул опустил край щита, прикрыл им голень и снова замер.

Фракиец дёрнулся вперёд. Меч встретился со щитом. Удар, удар, удар. Древесина ухала под ударами, обод щита звенел.