Текст книги "Гладиатор (СИ)"

Автор книги: Весёлый Волшебник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

За десять дней я без помощи часов научился определять время, когда охранники открывали на нашей камере засов. Они делали это в одно и то же время, на рассвете. Хозяин людуса Требоний – бывший легионер. Поэтому он привил своим подчинённым армейскую точность. Теперь я просыпался примерно за четверть часа до того, как отодвигали засов. Лежал в полумраке. Ждал.

Дакс в это время обычно ещё спал. Как и сегодня. Я посмотрел в его сторону – Дакс лежал на боку лицом к стене, левый кулак прижимал к груди. По ночам его пальцы сжимали кожаный шнурок, которым Дакс часто скрипел в темноте. Сегодня Дакс разжал руку во сне. Я впервые увидел то, что Дакс всегда прятал ночью в кулаке: маленькую фигурку из кости на кожаном ремешке. Мне показалось, что у неё женский силуэт.

Дакс дёрнулся во сне. Его пальцы сжались и снова спрятали фигурку от моего взгляда. Тут же скрипнул брус по пазам – снаружи, на двери. Это отодвинули засов. Пора. Я встал и вышел во двор. Поступал так четвёртое утро подряд: брал деревянный меч из стойки и сжимал его в левой руке. Левая рука у моего нового тела была ведущей, поэтому держала рукоять уверенно и будто бы привычно.

Охранников я больше не интересовал – на четвёртый день они привыкли к моему чудачествую. Другие бойцы на тренировку пока не спешили. Поэтому я спокойно бил палус ещё в полутьме. Находился во дворе в полном одиночестве. Тренировал левую руку. Мышечная память проснулась быстро. Но ей мешали мои привычки: сбивали с ритма, отвлекали – полностью убрать их из головы никак не получалось.

Я усмехнулся и подумал о том, что избавиться от привычек правши сложнее, чем построить мост через Исеть. Вчера, на третий день тренировок своей нынешней ведущей руки я сбивался после восьмого удара: разум перехватывал управление телом и локоть уходил по неудобной траектории. Сегодня я продержался до девятого удара в сери – левая рука работала увереннее, чем вчера, рукоять сидела в ладони плотнее.

Линейная прогрессия. Через неделю выйду на пятнадцать «чистых» ударов… Девятый, десятый, одиннадцатый удар. На двенадцатом ударе локоть левой руки вновь дёрнулся вправо – мой разум снова вмешался в работу тела. Рукоять меча провернулась, удар ушёл вкось. Я замер, выдохнул. Услышал, как за спиной скрипнул песок. Я переложил меч в правую руку. Развернулся к палусу и ударил по нему правой.

Всё, тренировка леворукого на сегодня тела завершена.

Через двор прошёл ветеран – с тёмными волосами: тот самый левша, за тренировками которого я наблюдал уже не первый день. Он пошёл к крайнему палусу – к тому, который был вкопан в землю глубже остальных. Прошёл в шести шагах от меня. В мою сторону не взглянул. Ветеран остановился перед палусом, опустил меч, замер и посмотрел на столб (спокойно, точно настраивался на работу).

Он выждал ровно три секунды (как и всегда перед началом или окончанием тренировки) – это был его обычный ритуал. Затем нанёс удар: быстрый, точный, уверенный. Деревянный меч ударил в ту же точку палусе, где на древесине давно уже красовалась глубокая вмятина. Следующий удар нанёс туда же. Бил в своём обычном ритме: удар в две секунды – левой рукой.

Я усмехнулся. Два левши приступили к тренировкам раньше других бойцов, перед рассветом. За эти четыре утра, когда выходил пораньше на тренировки, я засёк: леворукий ветеран с тёмными волосами приходил к своему палусу через двадцать – двадцать пять минут после того, как отпирали камеры. Время я подсчитывал ударами по столбу: удар в секунду. С поправками на короткие паузы.

Поэтому я тренировал левую руку примерно двадцать минут, до появления черноволосого. Сегодня я закончил леворукую серию перед самым его появлением: увлёкся, обрадованный достигнутым прогрессом. Едва не облажался. Но вовремя сделал паузу – повезло. Удары левой рукой – мой шанс на победу. Первые бои уже скоро, а боец из меня по-прежнему весьма посредственный.

Я продолжил бить палус правой рукой. Наносил удар в секунду, монотонно. Приучал тело к непривычной ему праворукости, потакал привычкам своего разума. Удар, удар, удар. На два удара моего меча черноволосый левша отвечал стуком по своему палусу. Небо за восточной стеной уже посветлело. Из-за стены потянуло дымом и запахом свежеиспечённого хлеба: заработала пекарня.

* * *

Мои дни в людусе проходили по единому расписанию: на рассвете скрипел засов – я проводил раннюю тренировку – сборы у алтаря – ужин – снова работа у палуса – дневная каша – послеобеденная тренировка – ужин – возвращение в камеру – тюфяк – снова скрип засова – ночь – и… всё по новой.

За четыре дня я выучил сорок латинских слов. С семью словами (с теми, что запомнил за первую неделю новой жизни) – я слышал только непонятный шум. Вокруг разговаривали, но я слышал лишь лишённые смысла звуки. С багажом в двадцать слов я всё ещё лишь по интонациям отличал приказ от вопроса, угрозу от шутки.

С сорока словами я уже выхватывал из потока предложений отдельные понятия: «палус», «вода», «иди», «быстрее». Каждое новое слово расширяло моё понимание окружающего мира. Ускоряло мою интеграцию в этот мир. Нужно было «расширить и ускорить» быстрее. Потому что вокруг говорили и обо мне.

Я видел это: замечал взгляды охранников, улавливал брошенные у меня за спиной слова (то с насмешливой интонацией, то сказанные пренебрежительно). Изредка ко мне обращались другие бойцы – я не понимал, что они мне говорили. Меня не покидало ощущение, что в этом мире и времени я по-прежнему был чужаком.

С изучением языка мне помогал Дакс. Каждый вечер он направлял указательный палец на предмет и произносил слово – на латыни. Так я узнал слова: тюфяк, стена, дверь, крюк, окно. Дакс поправлял моё произношение. Я повторял слова вслед за ним, пока Дакс не поощрял мои успехи наклоном головы.

Рудольф обычно появлялся ближе к ужину. Он подсаживался ко мне (когда я располагался на отдых во дворе у стены) жевал хлеб. Обычно пару минут молчал. Потом одаривал меня той или иной информацией.

Сегодня он сообщил:

– Масло пока не подешевело.

– Что с того? – спросил я.

– Ничего. Просто не подешевело.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

– Не подешевело, но Требоний сегодня купил три амфоры, – добавил он. – Больше, чем обычно.

Я тут же построил в голове цепочку: Требоний покупает больше масла – масло используют для факелов, для массажа, для смазки доспехов – больше масла используют во время мунуса (церемонии, в рамках которой проходили гладиаторские поединки). Началась подготовка к минусу?

– Скоро бои? – спросил я.

Рудольф откусил кусок хлеба, посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удовольствие. Или одобрение.

– Через месяц, – сказал он. – Большой мунус. Эдитор уже заплатил аванс.

Рудольф замолчал. Снова потёр ноготь.

– Ложись спать, Арн, – сказал он. – Завтра Бранд будет злой. Требоний ждал с рынка пополнение: двоих новых бойцов. Продавец их не привёз. Бранд злится, когда нарушаются его планы.

Рудольф встал, отряхнул тунику и направился к дому.

* * *

На пятый день Бранд остановился у моего палуса и показал новое упражнение. Замах от правого плеча – удар по диагонали – доворот корпуса – обратный удар снизу. Четыре движения в одной серии. Показывал он сперва медленно, потом немного быстрее. Третий раз продемонстрировал движения в нормальном темпе: рукой, без меча. Кивнул на палус – мол, действуй.

Я встал в стойку. Замахнулся. Ударил по диагонали – получилось неплохо. Выполнил доворот корпуса и обратный удар (снизу). При довороте левая рука дёрнулась, словно рванула в бой. Доворот развернул корпус влево, точно я намеревался завершить серию пустой левой рукой. Я подавил этот рывок. Закончил серию правой: коряво. Рукоять меча скользнула в мокрой ладони.

Бранд следил за моими действиями со спины. Я повторил серию. На довороте корпуса левая вновь дёрнулась. Я снова утихомирил её рвение – как и всегда, когда приступал к новым упражнениям. Бранд шагнул вперёд, взял мою левую руку, повернул ладонью вверх. Взглянул на свежие мозоли: на подушечках пальцев и там, где рукоять меча натирала ладонь при каждом новом ударе.

Мозоли на правой руке я заработал на глазах у всех: утром, днём и вечером – на общих тренировках. Левую руку тренировал тайком, до рассвета. Мозоли на ней тоже появились, свежие. Бранд явно это увидел. Он взглянул на мою левую ладонь, потом – на меня. На три секунды задержал взгляд на моём лице. Отпустил мою руку, развернулся и пошёл к соседнему палусу.

Я снова атаковал палус – мечом, зажатым в правой руке.

* * *

На десятый день моего пребывания в людусе нас повели в термы (в общественные бани). Охранник объявил об этом походе после полуденной каши – произнёс три фразы на латыни, в которых я выделил слово «balneum» (чуть позже Дакс мне его пояснил: «баня»). Бойцы радостно зашевелились, встали со своих мест и выстроились у ворот. Четверо охранников, шестнадцать бойцов. Ветераны стали впереди строя, тироны – сзади. Я занял место почти в конце колонны.

Я шёл, посматривал по сторонам. Увидел лавку кожевника на углу, фонтан-колонку у поворота. Отметил, что Капуя пахла навозом, дымом и свежим хлебом. Люди расступались перед нашей колонной. Шагавший впереди охранник покрикивал на нас – больше для порядка, чем из реальной необходимости. Женщина с корзиной замерла у стены. Стоявший около пекарни старик прищурился. Мальчишка бежал рядом с нами, пока охранники его не прогнали.

Мы прошли четыре квартала – всё это время были под пристальными любопытными взглядами горожан, словно артисты или именитые спортсмены. Термы стояли на перекрёстке: приземистое здание со стенами из серого туфа и с черепичной крышей. Над ним поднимался дым – внутри топили печь. Я отметил, что кладка на стенах здания аккуратная, швы ровные. Вошёл внутрь.

Внутри термы пахло сыростью, дымом и раскалённым камнем. Нас провели в раздевалку – в длинную комнату с каменными нишами в стенах. Бойцы сняли туники. Охранники выстроились у дверей. Я заметил, что камень под моими босыми ногами тёплый. Пошёл на поводу у любопытства (и у профессионального интереса) – задержался в коридоре; присел и положил ладонь на каменную плиту.

Прикинул: температура пола примерно градусов тридцать пять. Каменная поверхность нагрета равномерно. Тепло шло снизу. Под полом явно находилась воздушная камера. Горячий воздух двигался по ней под плитами от печи, которая находилась за стеной. Я подошёл к стене, прикинул её конструкцию. Нашёл в её нижней части ряд прямоугольных кирпичей, выступавших из кладки. Провёл пальцем по шву между ними: тёплый.

Сообразил: внутри стен тоже есть пустоты. Горячий воздух из-под пола поднимался в стенах по этим пустотам и нагревал помещение. Замкнутая система. Печь внизу – горячий воздух от неё идёт под полом и нагревает плиты. Поднимается по каналам в стенах – нагревает сами стены и выходит наружу через вытяжку на крыше. Тяга осуществляется за счёт разницы температур. Никаких насосов – только физика.

Я хмыкну и подумал: «Двадцать веков до центрального отопления…» Заставил себя отойти от стены, прошёл в горячую комнату. В воздухе там стоял пар. Я увидел бассейн (четыре на три метра) с мутной от минеральных отложений водой. Ветераны заходили туда первыми. Спикул остановился у дальнего края бассейна. Шрам на его лице заблестел от влаги. Рядом с ним замер ветеран с тёмными волосами (левша).

Я тоже зашёл в бассейн. Горячая вода обожгла кожу – я стиснул зубы, но через полминуты привык к жару. Услышал, как Спикул заговорил: не со мной – с черноволосым ветераном. Говорил он на латыни, бегло и негромко. Я уловил лишь обрывки фраз: «novus» – новый. Потом услышал слово, прозвучавшее, как моё имя – «Arnulfus». Или мне это только показалось? Потом прозвучала новая фраза, из которой я разобрал лишь слово «palus».

Спикул говорил обо мне?

Он повернулся к темноволосому и произнёс:

– Корв.

Ветеран с тёмными волосами откликнулся – ответил: произнёс два слова – оба мне незнакомые. Голову в мою сторону он не повернул. Его глаза по-прежнему были полуприкрыты.

Спикул хмыкнул, пожал плечами.

Черноволосого снова окликнули (один из ветеранов):

– Корв!

Левша откликнулся, произнёс ещё одну непонятную для меня фразу – будто бы нехотя.

«Корв?» – мысленно повторил я. Это было имя верерана-левши?

Я закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Горячая вода расслабила мышцы и будто бы растворяла скопившуюся в моём теле за дни тренировок усталость. Ветераны продолжили разговор – я следил за их общением вполуха: знакомых слов не различил, как и не услышал больше своё имя. Тироны тоже общались (едва слышно). Я в их общении не участвовал: пока не имел такой возможности.

Вздохнул, открыл глаза и посмотрел вверх, на потолок – полуцилиндрический свод. Во мне снова пробудился соскучившийся по работе инженер. Я прикинул, что конденсат стекал по его каменной поверхности к краям: наклон рассчитан так, чтобы вода с потолка уходила по стенам. В двадцать первом веке проблему лишней влаги решали при помощи техники. Здесь – выручала обычная геометрия.

Я перешёл в холодную комнату. Там находился бассейн поменьше с холодной водой, которая мне показалась ледяной. Я погрузился в воду по шею, досчитал до семи и выбрался из бассейна. Почувствовал, что моё тело словно наполнилось энергией. Понаблюдал за тем, как плюхнулся в бассейн Дакс – он поскользнулся и ушёл под воду с головой. Тут же вынырнул и помотал головой, разбрасывая с волос брызги.

На обратном пути я задержался в тёплой комнате. Согревался после холодного купания, присел у стены. Любопытство инженера сработал снова: я нашёл в стене отверстие подачи горячего воздуха из топки: прямоугольное, оно находилось у самого пола. Я провёл пальцем по его краю – отметил, что камень на краях гладкий. Зазор между блоками стены не больше двух миллиметров – точная подгонка.

Я услышал шаги, обернулся. Охранник остановился в шаге от меня. Посмотрел на меня сверху вниз. Заговорил: торопливо, отрывисто. Я уловил только: «novus», «quid facis» – фраза с этими словами прозвучала вопросительно. Ещё я понял слово «manus» – рука. Охранник посмотрел на мои пальцы, грязные от каменной пыли. Словно поинтересовался, зачем дикарь-германец трогал в бане стены.

Потом он повернулся к напарнику, дежурившему у дальней двери и бросил фразу. Я разобрал в ней три слова из десяти: «novus» и «barbarus». И слово, которое (как сейчас оказалось) запомнил ещё из прошлой жизни: «audit» – слушать. Напарник равнодушно, словно мои действия его не заинтересовали. Первый охранник махнул в мою сторону рукой – жестом показал: уходи. Я ушёл. Оделся.

На обратном пути я смотрел прямо перед собой (на спину ветерана) и размышлял. «Audit» – это сорок первое слово, которое я выучил в бане. Инженер Савельев двадцать лет конструировал всевозможные сооружения и изучал чужие конструкции. Профессиональная наблюдательность. Раньше мне за неё перепадали премии. Здесь она выглядела подозрительно, и делала меня подозрительным.

Варвар, который изучает устройство римской термы. Странный? Очень странный. А странные пленники вызывали у охранников подозрения. Так утверждал Рудольф. Я понимал правильность этих его утверждений. Странный пленник сейчас, после восстания Спартака – это возможная угроза. Жители Рима ещё помнили, к чему приводят такие угрозы. Помнил и я – уже несколько раз видел у дорог кресты.

«Будь осторожнее, Савельев, – мысленно сказал я сам себе. – Не выделяйся».

* * *

Вечером ко мне во дворе снова подсел Рудольф. Он грыз сухую хлебную корку – неторопливо и будто задумчиво. На этот раз я заговорил первый.

– Корв, – сказал я. – Что это значит? Имя?

Рудольф перестал жевать. Посмотрел на меня.

– Где его услышал?

– В термах. Спикул так обратился к темноволосому ветерану. Тому, который левша.

– Corvus, – сказал Рудольф. – Это ворон. Чёрная птица. Это не имя – прозвище. На арене все получают прозвища. Спикул – это «острие». Корв – это «ворон».

Рудольф откусил край хлебной корки, прожевал его.

– Ворон здесь уже семь лет, – добавил он. – Может, и больше. Повар болтает: его здесь боятся. Или уважают. По-моему, здесь это одно и то же.

Рудольф откусил корку снова. Долго жевал.

Потом сказал – тихо:

– Спикулу ты не нравишься. Повар об этом болтал.

Он замолчал.

– А Корву? – спросил я.

– Корву на всех плевать, – сказал Рудольф. – Корва интересует только Корв и победы на арене. Остальное его не волнует.

Рудольф потёр ноготь.

Повторил моё утверждение:

– Корв левша.

Рудольф посмотрел мне в глаза.

– Арн, в трюме ты брал хлеб левой рукой, – сказал он. – Ковш с водой берёшь левой. Ты тоже левша.

Он замолчал.

Не дождался моих пояснений, сказал:

– Здесь ты уже десять дней бьёшь палус, как правша. Каждый день. Я наблюдал. Почему?

Он посмотрел мне в глаза.

– Правая нуждается в тренировке, – сказал я. – Левая уже натренирована.

Рудольф сощурился.

– Если это то, о чём я думаю… – сказал Рудольф. – Умно. Бранд знает?

– Скорее всего.

Рудольф посмотрел в сторону ворот. Встал, отряхнул руки. Посмотрел на меня сверху вниз.

– Информация – это товар, Арн. Запомни это. Ни с кем не делись информацией… бесплатно.

Он развернулся и пошёл к дому.

Глава 9

Рудольф ушёл – я остался у стены. Из-за стены тянуло дымом: в таверне через улицу готовили ужин для тех, кто ужинал на свободе. Я прислонился затылком к тёплому камню и закрыл глаза. «Ни с кем не делись бесплатно». Рудольф дал мне дельный совет. Похоже, о том, что я левша, он узнал ещё на корабле. Видел, как я ел хлеб в трюме, какой рукой брал ковш с водой – я чаще использовал левую руку: с первого дня этой новой жизни.

Рудольф это заметил. Он – торговец, привык замечать чужие привычки. Охранник, который следит за мной каждый день, тоже заметит. Как и ветеран за ужином. Увидит и повар, который много болтает. Левша-сюрприз сработает один раз. В первом бою мой противник выйдет против правши. Будет ждать от меня удар справа. Получит слева. Во втором бою такая хитрость не факт что сработает.

Через двадцать четыре дня будет мунус. Рудольф сообщил об этом ещё шесть дней назад. Мой первый бой скоро, а боец из меня… Многому ли я научился за десять дней тренировок? Сырая стойка, рваная серия, ни одного спарринга. Выйду против человека, который уже дрался на арене. Единственное моё возможное преимущество – это неожиданная атака слева. Надежда в первом бою только на неё.

Потом мои навыки бойца подрастут. Потом можно будет побеждать леворукой техникой. Как это делает тот же Корв (Ворон). Но первый бой уже через двадцать четыре дня. Отработанной техники к тому времени ещё не будет. А сюрприз с левой рукой сработает, только если останется в секрете до моего первого выхода на арену. Его мало только натренировать. Его необходимо ещё и прятать.

Надо ложку и ковш брать правой рукой. Хлеб есть – правой. Выглядеть для всех правшой. Я открыл глаза. Уставился на полосу заката и прикинул: сегодня утром я бил левой девять ударов подряд, прежде чем разум дёрнул руку вправо. Девять. В бою это секунд пятнадцать, может, двадцать. Если за двадцать секунд я не закончу бой, то противник увидит рывок, поймёт, откуда пришёл удар, и подстроится.

Секрет будет потрачен.

Второго шанса он мне не даст.

За пятнадцать секунд бой не закончишь. Серия должна быть гораздо длиннее. Насколько – покажут спарринги. Пока моя задача проста: каждое утро прибавлять к вчерашнему хотя бы один чистый удар левой рукой. И следить за руками весь день. Двадцать минут до рассвета – всё, что у меня есть. Потому что днём я тренируюсь правой на глазах у всех. Добавить время нельзя. Можно убрать то, что занятия тормозит.

Тормозил мои тренировки доворот. Бранд показал мне серию ударов пять дней назад: замах, диагональ, доворот корпуса, обратный удар снизу. С тех пор я отрабатывал её ежедневно. Правой рукой бил при всех – эта серия шла относительно нормально. Левой рукой я работал только по утрам – та серия ломалась на третьем движении. Замах и диагональ проходили чисто: рука вела вдоль одной оси, разум при этом молчал.

На довороте корпус разворачивался, и на долю секунды тело зависало между двумя положениями. Нейтральная точка. Именно здесь привычки правши брали верх: разум тянул руку вправо, пытался закончить серию с привычной стороны. Поэтому левая рука запаздывала. Удар уходил вкось. Девять чистых ударов утром – это две полные серии и один замах третьей. На третьем довороте левая пока сбивалась с ритма.

Каждое утро – на третьем. Если смогу проходить эту точку без рывка – серия удлинится. Если…

Я покачал головой. Отметил, что полоса заката на небе уже угасала. Я встал, отряхнул тунику и пошёл в камеру.

* * *

Камера встретила меня теплом: её стены за день нагрелись и отдавали его медленно, экономно. Пахло соломой и тёплым камнем.

Дакс уже лежал на тюфяке. Отвернулся лицом к стене, прижимал кулак к груди. Не спал: дыхание частое, неглубокое.

Я сел на тюфяк, стянул сандалии, лёг.

Полоска окна под потолком ещё светилась. Закат рисовал на противоположной от окна стене тусклый красноватый прямоугольник.

Я следил за этим прямоугольником с тюфяка. Прямоугольник темнел, сужался. Со двора всё реже доносились голоса: бойцы расходились по камерам.

Охранник прошёл по коридору – я узнал его шаги. Услышал скрежет засова на соседней камере. Потом дерево чиркнуло по пазу и на нашей двери.

Прямоугольник света погас. Дыхание Дакса замедлилось. Оно стало спокойным, глубоким. Шнурок скрипнул – пальцы Дакса разжались во сне.

Я подсчитал его вдохи. На двенадцатом убедился: спит.

Встал.

Упёрся ладонями в стену и начал доворот: без меча – поворот корпуса, как при ударе. Левое плечо вперёд, правое назад. Поворот, фиксация.

Без рукояти в ладони движение шло будто бы проще. На довороте тело легко проходило нейтральную точку – ту, на которой утром левая рука каждый раз дёргалась.

Здесь рука вела себя послушно. Разуму нечего было перехватывать: в ладони пустота. Рефлекс правши срабатывал на рукоять меча – без рукояти он молчал.

Я отметил это на шестом повторении и продолжил считать. Десять. Двадцать. Корпус проходил нейтральную точку чисто, раз за разом. Тридцать.

На тридцать первом Дакс шевельнулся. Я замер. Дакс вздохнул, повернулся на другой бок. Шнурок в его руке снова скрипнул. Дыхание Дакса выровнялось.

Я продолжил, медленнее. Сорок. Пятьдесят.

Всё. Лёг.

Завтра утром – та же серия, но уже с мечом. Траектория движений прежняя. Переменная одна: рукоять меча – остальное сегодня отработано.

Из-за стены людуса доносился смех – таверна ещё гуляла. Мне эти звуки не мешали. В прошлой жизни я часто засыпал под звуки полицейских сериалов.

Закрыл глаза.

* * *

На рассвете я вышел во двор сразу, как только охранник отодвинул на двери нашей камеры засов. Небо за восточной стеной едва посветлело. Песок под ногами холодный: остыл за ночь. Из пекарни за углом тянуло запахом свежего хлеба – пекарь начинал работу раньше, чем просыпался людус. Тихо. Ни шагов, ни голосов – только далёкий и едва различимый скрип колеса повозки за воротами.

Я снял со стойки деревянный меч. Сжал его рукоять в левой руке. Рукоять легла в ладонь плотно: мозоли за десять дней притёрлись к её форме. Древесина рукояти поначалу была холодной, но ладонь согрела его за десяток секунд. Рукоять. Вчера ночью мои руки были пустыми, и пятьдесят доворотов прошли без единого рывка. Сейчас в ладони снова рукоять меча. Переменная вернулась. Пора проверить мои успехи.

Палус. Удар. Доворот корпуса – первый в серии. Левая рука прошла нейтральную точку чисто. Четвёртый удар, пятый, шестой. Седьмой – и второй доворот. Тоже чисто. Получилось легче, чем вчера: корпус проходил разворот по траектории, выученной ночью в камере у стены. Восьмой удар. Над восточной стеной полоса рассвета стала шире. Девятый – мой вчерашний потолок. Я стиснул зубы. Десятый… чисто.

Одиннадцатый – за ним сразу третий доворот. Плечи развернулись, рука пошла по дуге. Разум всё же дёрнул тело вправо, пусть и едва ощутимо. Доворот тела завершился. Двенадцатый удар – снизу. Чисто. На тринадцатом ударе локоть ушёл вправо. Удар получился корявым и неуверенным. Я опустил меч. Выдохнул. Двенадцать чистых ударов. Это три полные серии. Вчера было только девять ударов. Позавчера – восемь.

Прибавка по одному удару в день – это линейная прогрессия. Три дополнительных удара за ночь – это уже резкий скачок умения. В чём разница? Я сегодня проделал ещё одну серию, целиком, потому что вчера ночью отработал в ней слабое звено. Вчера в моей руке не было рукояти меча – она не отвлекала при довороте. Утром рукоять вернулась – и доворот прошёл чище: мышцы за ночь запомнили правильную траекторию.

Рефлекс правши ещё срабатывал – на третьем довороте я его почувствовал, но он был слабее. Завтра ночью сделаю ещё пятьдесят доворотов. Послезавтра утром привычки правши ещё немного ослабнут. Я перекинул меч в правую руку. Ударил по палусу – сильно, резко. Со стороны крайнего палуса уже раздались звуки ударов. Это во дворе у палусов появился Ворон. Отработка моих леворуких ударов на сегодня завершена.

Задача на день: ковш беру только правой рукой. Хлеб и ложку – тоже правой. Мечом по палусу бью справа.

Ничем не выделяясь в ряду праворуких тиронов.

* * *

После завтрака – снова занятия у палуса. Отрабатывал показанную Брандом серию ударов правой рукой: замах, диагональ, доворот, обратный удар снизу. Десять дней отработки одной и той же серии. Но она по-прежнему шла с ошибками. Бранд вчера поправил мне локоть дважды за тренировку.

Перерыв на воду. Я пил у колодца и смотрел на двор. Наблюдал за тем, как Дакс бил палус через два столба от моего. Он наносил удары размашисто – делал ставку на силу. Удары ложились в ладонь от центра: то влево, то вправо. Двадцать ударов – перерыв, опустил руки на колени, тяжело дышит. Снова двадцать ударов.

Я смотрел на Дакса и видел в нём себя. Десять дней тренировок – это ничтожный срок. За такое время из неумёхи даже средним бойцом не станешь. Я двигался сейчас примерно так же, как Дакс: те же неуклюжие замахи, тот же расход сил впустую. Со стороны это хорошо видно. Это я помнил ещё по занятиям боксом.

Дакс заводил в сторону правое плечо задолго до удара. На ринге тренер Кравцов называл это «телеграфировать» – показывать противнику, куда пойдёт удар, раньше, чем ударишь. Боксёр, который телеграфировал – почти всегда проигрывал: противник его намерения прочитывал, проводил встречный удар.

Дакс телеграфировал каждый замах. Я, скорее всего, делал то же самое. Сам такое не поймёшь. Тут нужен тренер или зеркало. Сегодня Дакс был моим зеркалом. Я поставил ковш на камень и отметил для себя: следи за плечом на замахе. Если оно уходит раньше руки – значит, я тоже телеграфирую.

Бранд, возможно, уже это видел, ног молчал. Значит, я пока не дорос до этой поправки. Бранд. Я проследил за ним взглядом: он шёл вдоль палусов. Его шагов на песке не слышно – Бранд появлялся рядом неслышно. Бранд остановился у столба Дакса, замер. Наблюдал за ударами Дакса секунду, вторую…

Развернулся и пошёл к следующему бойцу. Не обронил ни слова, не дал указание Даксу даже жестом. Мне его поведение показалось странным. Мне Бранд давал по несколько поправок за тренировку. Подходил, показывал, ждал – и уходил только тогда, когда видел, что я понял его указания.

Я вернулся к палусу. Поднял меч, начал серию. Всё ещё представлял плечо Дакса, которое буквально кричало о замахе. Если я телеграфирую так же – противник прочитает каждый мой удар. Это значило: мало ударить левой. Надо ударить левой рукой так, чтобы этот удар стал для противника неожиданным.

Получается, что скрытая левая удваивала преимущество: противник будет следить за правым плечом, ждать замах справа. На левое плечо он почти не смотрит – оно для него щитовое. Удар оттуда – без телеграммы. На ринге меня восемь лет учили: «Читай чужие телеграммы». Здесь я мог сделать так, чтобы мою телеграмму читать было незачем.

В скрытой левой два преимущества: я читаю намерения противника, а он не читает мои – настоящие.

Удар, доворот. Я снова взглянул на Дакса. Замах, диагональ…

Ладонь проскользнула по рукояти. Деревянное ребро проскользнуло у основания большого пальца – именно туда, где между старыми мозолями тянулась полоска непокрытой мозолями кожи. После вчерашних терм кожа там размягчилась. Десять серий – десять доворотов, десять ударов ребром в одну точку…

Пока следил за хватом, кожа не страдала от трения. Стоило отвлечься – хватка ослабла, рукоять провернулась в мокрой ладони, и ребро рассекло размягчённую кожу наискось. Кровь потекла по рукояти. По пальцам. Закапала на песок. Бранд уже стоял рядом. Посмотрел на кровь. Выдернул у меня из руки меч.

Произнёс:

– Valetudinarium.

Я уже знал это слово. Лазарет. Бранд кивнул в сторону восточного крыла и понёс окровавленный меч к стойке. Я пошёл через двор. Кровь капала с моих пальцев на утоптанную землю. В моём времени – ладонь можно было лишь промыть, залить перекисью и забыть о ране через день.

Грязная рукоять меча: чужой пот, въевшийся в древесину. Песок. Во всём этом бессчётное количество микробов. Перекиси водорода в моём распоряжении не будет ещё примерно две тысячи лет. Заражение крови в мире без антибиотиков – это не просто осложнение, это почти смертельный приговор.

Я ускорил шаг. Прошёл мимо Дакса. Тот остановился, посмотрел на мою руку, на кровь на песке. Открыл, было, рот, будто захотел меня о чём-то спросить. Но передумал. Нахмурился, сжал в руке рукоять деревянного меча. Дакс повернулся лицом к палусу и замахнулся – продолжил тренировку.

* * *

В лазарете ещё у порога я почувствовал запахи уксуса и мёда. После сухого жара во дворе прохлада каменных стен лазарета мне показалась особенно приятной. Я скользнул взглядом по висевшим под потолком пучкам трав по глиняные амфоркам на полках. Посмотрел на стоявшую у стола женщину. Хлоя. Это имя я узнал от Рудольфа. Хлоя почувствовала мой взгляд или услышала мои шаги – обернулась. Увидела кровь. Кивнула на стул: садись.

Я сел. Хлоя взяла мою правую ладонь, развернула ладонью вверх. Её пальцы сухие, тёплые. Хлоя нахмурилась. Я тоже взглянул на рану – та шла от основания большого пальца наискось к центру ладони – длинная, с рваными краями. Хлоя плеснула на неё уксусом. В ране защипало. Я стиснул зубы, вцепился свободной рукой в край скамьи. Хлоя нанесла мёд на полоску льна, прижала её к ране и обмотала ладонь.

Я следил за её руками. Ни перчаток, ни пинцета, ни шовного материала. Уксус вместо антисептика, мёд вместо мази, лён вместо бинта. Вся совремнная фармацевтика помещалась у Хлои на одной полке. Движения рук Хлои уверенные, отработанные на сотнях обработанных ран. Я невольно подумал, что там, в будущем, у Хлои наверняка был бы канал в интернете, где она рассказывала бы о перевязках и травяных отварах.