Текст книги "Теорема сводных (СИ)"
Автор книги: Вероника Фокс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– Тео! – восклицает сводная. – Постой!
Не слушаю ее. Просто запрыгиваю на мотоцикл, перевешиваю сумку через плечо и надеваю шлем. – Тео! Давай поговорим!
– Мне не о чем говорить с той, которая врет, – отвечаю ей.
Лия останавливается в дверях. Я знаю, что ее гордость не позволяет ей сказать всё, что она думает обо мне. Это ее победа и гибель. Быть может, она права: всё, что я говорю, не имеет никакого отношения к ней. Но... всё сходится. Нет ни единого доказательства того, что Лия сделала это не специально. А поэтому мне ничего не остается, как уехать подальше от дома, переполненного ложью.
Лия плачет. Горько. Я закрываю шлем, и, поддав газу, срываюсь с места.
Вот так рушатся хрупкие сердца. Вот так погибает любовь.
Я еду нарушая все правила дорожного движения. В кармане жужжит мобильник. Лишь на поворотах я сбавляю скорость, чтобы не выпасть из сиденья и не потерять управления.
Впереди, за горизонтом, сверкает молния. Намечается дождь. Из-за близкого расположения озера влажность в городе повышенная. Я прибавляю газу и лечу по сухому асфальту, оставляя за собой лишь пыль.
Доезжаю до бара, который находится на окраине города и заглушаю мотор. Снимаю шлем и разминаю плечи. Все болит. Все ноет. Руки, ноги, спина, сердце…
Слезаю с мотоцикла и убрав шлем под сиденье, в специальный бардачок, поправляю сумку и иду в бар. Густой клубок дыма ударяет в лицо. В баре, как всегда, людно и шумно. Играет тяжелая музыка. Иду сразу же в уборную. Зайдя во внутрь, грохочущая музыка приглушается. Становится тише, но не на много. Облокачиваюсь на раковину смотря на себя в заляпанное водой зеркало. Из-под носа красуется засохшая струйка крови. Левая скула вновь обрела красно-лиловый оттенок. Я выгляжу паршиво. Глаза потухли. На лице вырисовывается вся злость. Умываюсь три раза набрав ладони полные водой. Вновь смотрю на себя в зеркало.
«Почему именно я?» – спрашиваю у себя в зеркале, но знаю, что не смогу ответить на свой же вопрос.
Я не знаю почему. И вряд ли меня удовлетворит настоящий ответ на этот вопрос.
Капли стекают с кончиков волос и падают на раковину. В размытом отражении зеркала я вижу лишь разбитого парня, который пытался быть лучшей версии себя. Лучше, чем когда-либо был. Лучше, чем мог бы себе представить. Любовь делает мужчин слабыми, уязвимыми, ранимыми. Если женщина постучит в одинокое сердце мужчины, очаровав его своей внутренней красотой, то железный занавес падет. Так и произошло со мной. Мой занавес пал, я открыл двери в свой мир, в котором случилось горе. И что я получил по итогу? То же, что и сотни других мужчин: опустошение.
Полное.
Разъедающее до костей мозга.
Вытеревшись рукавом, я выдыхаю из себя и выхожу во внутрь. Заказываю бутылку воды на стойке бара. На меня косятся другие пацаны. Я их не знаю, или быть может знаю, но не хочу заострять на этом внимание. Бармен дает мне бутылку, я ее разом открываю и делаю несколько глотков.
– Неудачный вечер? – спрашивает бармен, протирая стаканы белой тряпкой.
– Угу, – мычу я в ответ.
Беру телефон из кармана штанов и вижу около восьми пропущенных звонков от отца и … три от Лии.
Выключаю телефон, зажав кнопку. Сейчас мне нужно побыть наедине самим с собой. Выхожу из бара и сажусь на мотоцикл. Дождь начинает моросить. Вдавливаю на газ и стартую с места. Мне хочется найти какой-то супермаркет. Я знаю один и лечу к нему. Доехав до него, я останавливаю мотоцикл, слезаю, проделывают всю ту же самую процедуру и захожу в супермаркет, который работает 24/7. Закину колокольчик, как только я открываю дверь. Захожу внутрь. В магазине тише, чем на улице. Играет дурацкая музыка, которой и музыкой назвать очень сложно. В магазине три ряда по две полки, десяток холодильников. В этом магазине есть все, что нужно проезжим. Я оглядываю полки, но не знаю, что хочу взять. Есть совершенно не хочется, а вот выпить…
Ищу отдел с алкоголем. Конечно, выбор тут скудный, но виски уж можно найти. Пробегаюсь глазами по полкам. Нахожу то, что нужно. Беру бутылку коричневой жидкости. Попутно упаковку из двух свежих булок, вяленую колбасу. Иду на кассу. За ней стоит худощавый паренек. Он слушает музыку через наушники покачивая головой. Я ставлю все это на кассу и жду, когда он обратит на меня внимание.
– А, здрасти! – отвечает он и смотрит на мой арсенал покупки. – Пакет нужен?
Мотаю головой.
– Понял.
Пареньку пробирает все мои товары, я говорю что мне нужны еще сигареты и зажигалка. Продавец все это делает и в конце я беру из упаковки чупа-чупс одну конфету и кладу в покупку.
– Очень брутальная покупка!
– В плане? – спрашиваю у парня.
– Ну такой мужской набор и женская конфетка в конце.
Продавец начинает ржать. Я стою с каменным лицом и смотрю на него. Парень понимает, что шутка тупая, как и он сам, поэтому он прекращает смеяться и выбивает чек.
Я расплачиваюсь наличными. Открываю сумку и кидаю все туда.
– Трудный денек?
– Легкий, – отвечаю ему.
Мы прощаемся быстрее, чем пареньку хотелось бы, но.. у меня нет настроении с ним беседовать. Усаживаюсь на мотоцикл. Дождь усиливается. Я стартую с места, стараясь вписываться в повороты. Проехав около красивой клумбы с цветами, я останавливаюсь. На дороге никого. В клумбу высажены тюльпаны, которых омывает дождь.
Красные.
Белые.
Темно-бордовые.
Оставив мотоцикл на другой стороне дороги, я переделаю ее и срываю в охапку несколько цветов. Точно не знаю сколько там: десять или двадцать.
Камер тут нет. По крайней мере, я не видел их тут никогда. Перебегаю обратно к мотоциклу. Засовываю цветы в куртку и застенчивая ее. Трогаюсь с места резко, оставляя позади себя лишь рев мотора.
Доехав до высокого забора, я въезжаю на территорию. Еду медленно, стараясь не разбудить никого. Доезжаю до конца дороги и останавливаюсь. Могила матери находится в третьем ряду, около молодого дуба, который я посадил.
Слезаю с мотоцикла. Дождь начинает лить сильней, будто бы, мама знает, что я в печали. Словно, она пытается через природу забрать мою боль. Снимаю шлем. Запрокидываю голову назад и ощущаю, как холодные капли дождя касаются моих раскаленных щек. Прохладный воздух ласкает кожу. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие еще большей печалью, которую могу унести в себе.
Иду медленно к могилы матери. Ноги подкашиваются, а в груди застывает шиповатый комп боли. Он мешает сделать новый шаг. Мешает вздохнуть, мешает подумать.
Останавливаюсь около могилы матери. Темный серый камень омывают слезы дождя.
– Привет, – говорю я ей и дотрагиваюсь до камня рукой. – Пришел тебя навестить, вот…
Снимаю сумку с плеча и ставлю ее около своей ноги. Расстегнув куртку достаю из-за пазухи тюльпаны. С каких-то осыпается еще свежая земля.
– Ты говорила, что я всегда любил рвать цветы на клумбе позади дома… Жаль, клумбы там больше нет, – с горечью ответил я.
Дождь становился еще сильней. Он касался позеленевших листье, шурша кроной деревьев. Где-то лязгала лужа. Где-то переполненная влагой земля.
– Пришлось сорвать их с другой, – едва заметно улыбнулся я. – Я знаю, что это плохо.. но…
Я не смог закончить фразу. К горлу подкатил ком боли. Еще не увядшей боли потери. Вместо тысячи глупых оправданий, я просто положил цветы около гранитного серого камня.
– Вот, так лучше, – пробубнил я. – Ты всегда любила красные тюльпаны, – добавил я и шмыгнул носом.
Дождь продолжал стоять на своем. Он словно не хотел, чтобы я ушел. Но… мне было некуда идти. Ровным счетом я везде бы чувствовал эту боль утраты, куда бы не пошел.
– Я вообще пришел поговорить, – выговорил я едва ли слышно, продолжая смотреть на гранитный камень. – Мне больше не с кем поделиться этим…
Сглатываю тягучую слюну, продолжая гипнотизировать серый гранит. На нем выгравированы инициалы моей матери.
Гюнтер Нина Луциос-Мария
14.03.1981—09.06.2018
Любимой жене и матери.
Покойся с миром.
Ладонь соприкасается с холодным камнем, и я провожу по нему, будто пытаясь утереть горькие слезы матери с раскаленных щек.
– Ты так много пропустила, – шепчу я ей. – Столько всего произошло...
Раскат молнии разрушает дождливую тишину. Мне и впрямь чудится, что мама меня слышит.
Наклоняюсь к сумке и вытаскиваю из нее бутылку виски. Открываю ее, зачесав волосы назад, и выставляю руку с алкоголем вперед.
– Но вначале я выпью за тебя, мама, – не успеваю закончить фразу, как раздается новый раскат молнии. Небо дребезжит над головой, расходясь грозными волнами эха, но меня это не тревожит.
Нет.
Делаю глоток из бутылки и морщусь. Скулы сводит терпкий привкус пойла. Он растекается теплой лавой по горлу, щекочет кончик языка и сводит щеки.
– Прости, что я в таком виде к тебе пришел, – говорю я, разводя руками, будто бы каюсь. – Но ты единственная женщина в моей жизни, которая всегда принимала меня таким, какой я есть.
Ветер немного усиливается, подхватывая капли дождя, которые сразу же становятся косыми.
«Как бы мне хотелось, чтобы мама была рядом» – мимолетная мысль тянет леской в груди.
– Мама… – срывается с моих уст. – Мне плохо без тебя.
Чувствую, как щиплет глаза. Кислый ком застревает поперек горла.
– Я не знаю, что мне делать... Я... я запутался.
Дождь продолжает омывать землю, и мне кажется, что он никогда не закончится. Эдакая грустная симфония природы заполняет тихое кладбище своей трелью.
– Я влюбился… – говорю и делаю новый глоток виски. – Представляешь, твой сын влюбился!
С уст срывается смешок. Искренний и в то же время с ноткой отчаяния. Мне кажется, что в симфонии дождя мой голос дрожит.
– Теодор Гюнтер, сын самого серьезного на свете мужчины, влюбился без оглядки в девушку…
Перед глазами возникает образ Лии. Он четкий, яркий, запоминающийся, будто бы она стоит передо мной.
– Она… красивая, милая и…
Складывается впечатление, что в легких не хватает воздуха. Трудно сделать новый вдох. Я пытаюсь вдохнуть полной грудью, но... не получается. Словно вакуум блокирует воздух.
Машинально делаю еще один глоток виски. Вкус становится более горьким, как будто в него добавили соль. Много соли, как в мою никчемную жизнь.
– У вас похожие улыбки, представляешь? – удивляюсь я, чувствуя, как меня немного ведет. – Такие же беззаботные. А, кстати! Она очень добрая, – добавляю я.
Очередной глоток алкоголя. Горечь на кончике языка. Холодные капли дождя омывают лицо. Продолжаю вглядываться в гранит в кромешной тьме. Света здесь мало. Один фонарь совершенно не справляется со своими функциями. Мне становится грустно и одиноко. Я чувствую, как весь смысл жизни растворяется в весеннем дожде, как мороженое на раскаленном асфальте.
– Не знаю, как мне быть... – говорю я в пустоту, в надежде, что меня кто-то услышит. – Я запутался в жизни, запутался в себе... Почему ты не сказала, что отец хочет жениться на другой?
Горькая одинокая слеза стекает по моей щеке. Когда я в последний раз плакал? Лет десять назад или больше? Когда в последний раз проявлял самую обычную детскую слабость?
– Почему ты так просто его отпустила?
Ощущаю, что за первой слезой стекает и вторая. Глаза наполняются хрусталем, и я делаю два больших глотка. Славливаю вертолетик, ощущаю, как ноги становятся ватными.
– Ему плевать на меня, – говорю я и начинаю плакать. Здесь никто не увидит мою слабость, кроме мамы. Поэтому я не сдерживаюсь. – Ему было плевать и на тебя! – выкрикиваю я, брызжа слюной.
Шумно выдыхаю, издавая протяжное «а». Боль тянущей леской саднит в груди. Падаю на колени в мокрую и рыхлую землю.
Дождь вновь начинает усиливаться, тарабаня каплями по моей куртке. Я полностью вымок.
– Он не любил тебя, мама... – хныча, говорю я ей. – Не любил...
Выкрикиваю протяжное «а» так громко, что мне кажется, сорву голос. Боль рвется обезумевшей птицей в груди, ударяясь о ребра. Вздымаю голову вверх, собирая все капли дождя лицом. Кричу вновь протяжное «а», пока не ощущаю, как саднит в горле.
Боль.
Одиночество.
Осознание ненужности.
– Тео?
Голос отца разрывает молитву дождя. Капли барабанят по зонту. Я не оборачиваюсь, лишь облокачиваюсь на землю руками. Шумно дышу. Легок на помине.
– Зачем ты пришел сюда?
– Это единственное место, куда бы ты пришел после ссоры, – тихо отвечает отец.
– Я такой предсказуемый?
– Просто я твой отец, Тео. И знаю тебя лучше, чем себя.
– Ну-ну, – отвечаю ему и делаю глоток из бутылки.
– Послушай…
Отец подступает ко мне ближе, но я не хочу оборачиваться. Злость – вот что я испытываю к нему. О, я не могу ругаться с ним в присутствии мамы… Пускай и формально. Она все равно все видит.
– Я был неправ.
– Ты думаешь, еще не поздно извиниться?
– Да, – твердо отвечает Вольфганг. – Я думаю, что никогда не поздно.
Чувство ненужности сильнее пускает свои ростки. Мне чудится, что они заполняют каждую клеточку. Беспощадные слезы продолжают литься из глаз.
– Я всегда любил твою маму, – тихо говорит отец, делая шаг вперед. – И был безмерно рад, когда узнал, что она была беременна тобой.
– Ложь, – говорю я. Но отцу все равно. Он продолжает дальше говорить.
– Здесь нет никого, кроме тебя и меня. У меня нет цели переубедить тебя в твоем сформировавшемся мнении. Я хочу рассказать тебе правду.
Я молчу. Позволяю Вольфгангу навешать лапшу мне на уши.
– Хоть я и воспитан так, что жалок на эмоции, но… Это не отменяет того факта, что творится внутри меня.
– Конечно… – выдыхаю я тяжело.
– Мы любили тебя с мамой. Очень сильно. И я сейчас люблю тебя… Но Нина…
Отец шумно выдыхает носом.
– Послеродовая депрессия породила начало деменции, а с ней и проснулся порок сердца. Ты же знаешь, что у мамы было слабое сердце?
Знал. Знаю. И буду помнить. Но ничего не отвечаю отцу.
– Ей было назначено сильнодействующее лекарство. Поэтому она не кормила тебя грудью, а ты до сих пор не любишь творожки. Нельзя было мешать всю эту дрянь в материнское молоко...
Я сглатываю тягучую слюну. Творожки я и правда не люблю... Тошнит от них. И я никогда не понимал, почему...
– Ей не становилось лучше, но и хуже тоже. Ты уже изрядно подрос, когда с мамой случился первый приступ – тебе было шесть.
Отец переминался с ноги на ногу. Я сделал еще один глоток, полагая, что так смогу заглушить саднящую боль в груди. Но это не помогало.
– Ее забрали в больницу, я еще тогда тебе сказал, что маме нужен отдых.
Не могу смотреть на отца. Мне становится противно с каждой проведенной секундой с ним рядом.
– Ей поставили точный диагноз: порок сердца и быстро развивающаяся деменция.
Отец подошел ближе. Мне показалось, что он так же, как и я, смотрит на серый гранитный надгробный камень.
– Ей посоветовали вести дневник, чтобы не забывать важные моменты жизни.
– Ты лжешь, – заявляю ему, хотя сам мало верю в свои же слова.
– Она начала вести его сразу же, как только ее выписали. Лекарства давали побочные эффекты, и Нина… – Отец делает паузу, тяжело вздыхая. – Твоя мама часто спала. Ты помнишь?
Раскат грома прошелся по черному небу.
– Она больше не улыбалась так, как раньше, потому что болезнь начала прогрессировать. В ее зеленых глазах всегда отражались темные тучи будущего, что серой пеленой заполняли их.
Я шумно выдыхаю из себя. Дождь словно давит на меня, падая быстрыми каплями на плечи.
– Я думал, что Нина поправится. Что она сможет побороть свою болезнь…
– Поэтому ты ушел к Анне?
Отец вновь вздыхает.
– Это произошло быстро… Мы с Анной давно знакомы, и однажды она пришла вместе со мной к твоей маме.
– Очередная ложь, – шиплю в ответ, перебив отца.
– Анна знала, что я женат. Она знала всю ситуацию изнутри. В тот момент, когда у тебя был переходный возраст и ты едва ли слушал меня… Анна стала для меня дружественной опорой. Якорем, который не позволял сойти с ума. Твоя мама, конечно, была против этого. Она сильно ревновала, но… в конечном итоге…
Отец вытаскивает из-за пазухи тетрадь.
– Что это?
– За время болезни твоя мать исписала более десяти тетрадей. Каждую пронумеровала и перечитывала, когда понимала, что забыла, где она находится. В этой она упоминала первый раз Анну.
Отец делает паузу, по всей видимости, ожидая от меня какого-то шага. Но я не решаюсь взять тетрадку в руки.
– В твоей комнате сейчас находятся все тетрадки Нины... с первой и до последней.
Я робко беру в руки тетрадку. Дождь я сразу же омывает плотный картон, и, чтобы не испортить то, что осталось от моей матери, я убираю ее в сумку. Какие-то капли все равно попадают, но это неважно...
– Нина сказала, что ей осталось недолго. Она стала забывать многое, но старалась помнить самое главное: она счастливая мама одного голубоглазого мальчишки, который так похож на нее своим характером.
Из глаз вновь спускаются слезы. Если бы не дождь, то отец наверняка бы заметил это.
– Мы долго говорили с ней. Я старался убедить ее, что все будет хорошо, но… мои слова мало в чем ее убедили. Она заметила, что Анна смотрит на меня чуть больше, чем просто друг. Женщины всегда замечают это, если сами находятся в не лучшем положении, – отец облизывает пересохшие губы. – Нина знала, что без нее мне станет хуже. Я не оправдываю себя, Тео. Но я дал слово… Дал слово, что наш сын никогда не увидит страдание и боль, и разбитое сердце. Что я буду продолжать растить сына, пытаясь наладить и свою жизнь, ведь она не заканчивается. Нина настаивала, чтобы я сошелся с Анной, если она того хочет.
– Это звучит как гребанный бред...
– Знаю, но… В ее дневниках это написано. Благодаря им я смог отпустить ту боль, которая копилась годами в моей душе.
Отец кладет руку на мое плечо.
– Может быть, со стороны я поступил подло, но это была последняя воля твоей мамы: видеть сверху, с небес, что мы оба счастливы.
Кидаю взгляд на отца. Он по-прежнему держится хладнокровным.
– Значит… мама благословила тебя?
– И да, и нет, – выдыхает с грустью отец. – Конечно ее сердце разрывалось на мелкие части от многих вещей: осознаний ближайшей смерти, страха за такое будущее, за нашу с ней любовь…
– И ты счастлив сейчас?
Отец замолкает на долю секунды, словно пытается подобрать правильные слова. Словно сомневается в том, что сказал прежде.
– Я всегда любил только Нину, – отвечает он. – И Анна об этом знает. Она знает, что всегда будет в моем списке «важности» на галерке. И соглашается с этим.
– И кто же на первом месте у тебя?
– Ты.
– Врешь… – фырчу в ответ.
– Иначе я бы не стоял здесь и не рассказывал о тяжелом грузе, который приходится сбрасывать именно сейчас.
– Ты вообще не планировал об этом говорить?
Отец шумно вдыхает носом.
– Нет, не планировал.
Эти слова вонзаются в изорванное судьбой сердце. Трудно дышать, несмотря на то, что воздух прохладный и легкий.
– Мы с Лией… – начинаю я, но отец меня останавливает.
– Мы знаем.
Кидаю вопросительный взгляд на него.
– Мы с Анной знаем об этом. Конечно, с точки зрения семейных ценностей это неправильно, но… мы не осуждаем вас.
Слова отца вдыхают в меня новую надежду на светлое будущее.
– Мы просчитали этот момент, когда решили стать вместе. Вы оба взрослые, молодые… Мы знали, что это может произойти. Конечно, поначалу я был зол, когда Анна рассказала, как вы целовались в твоей комнате. И то, как ты смотришь на Лию. Но…
Отец встает так, что зонт укрывает меня от дождя.
– Но мы не будем препятствовать вашим отношениям. Это будет неправильно.
Отец говорит правду. Я чувствую это нутром. Самую настоящую правду, от которой мурашки по коже. Молча, не говоря больше ни слова, обнимаю его. Крепкая рука отца ложится на мою спину, как в детстве. Самое яркое воспоминание мельтешит перед глазами: я содрал коленку на велосипеде. Мне было восемь или девять. Я отчаянно плакал, прямо как сейчас. И отец так же принимал меня к себе, успокаивая, что всё будет хорошо.
Из моих глаз хлынули слезы. Я сильнее прижимаюсь к отцу, будто бы мне восемь и весь мир для меня еще огромен и неизведан. По коже проходит холодная дрожь, и я чувствую, что отец тоже пускает слезы. Мы оба понимаем, что нам еще предстоит многое сделать для нашего счастья. Много выдержать, но… сегодняшний день врежется в память, как крушение коробля в шторм.
–Ich liebe dich, Junge*(Я люблю тебя сынок…) – шепчет отец.
–Ich liebe dich, Papa*(Я тоже люблю тебя, отец…)
Дождь тарабанил по зонту. Мы стояли так долго, что мне казалось, прошла целая вечность.
– Поехали домой?
Я разрываю наши объятия. Смотрю отцу в глаза.
– Мне нужно все обдумать.
– Ладно, как скажешь, – отпускает меня отец, и в его словах есть что-то теплое и нужное.
Смотрю на могилу матери. Делаю глоток виски.
– Будь аккуратен на дороге. Нельзя сейчас ехать.
– Я в норме, – отстраненно отзываюсь, медленно погружаясь в свои мысли. Отец оставляет меня наедине, бросая в спину то, что позвонит завтра. И удаляется прочь.
А я остаюсь стоять под дождем, чувствуя себя разбито и ничтожно. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Нужны силы, чтобы двигаться дальше с той правдой, которую я узнал. Или, быть может, только начинаю узнавать. Это сложно, но я смогу.
Ради себя.
Ради светлой памяти о маме.
Ради отца.
И даже ради Лии…
Глава 25. Лия
Весь вечер я проплакала в подушку. Не описать словами, насколько больно мне было слышать ужасные слова от Теодора. Мне чудилось, что его интонация до сих пор в моей голове. Мама выпроводила Славу за порог, но я слышала, что он обещал зайти попозже. Как же… Опомнился тогда, когда потерял меня навсегда, а я… Приобрела новое счастье. В этом и заключается жизнь? Вечно вставать перед сложным выбором на распутье двух дорог: привычное прошлое или туманное настоящее?
Мама рассказала мне, что знает о наших отношениях с Теодором. Она не будет препятствовать, но сейчас у меня слишком тяжело на душе, чтобы понять, говорил ли Тео правду о маме или это чья-то злая шутка. Во второе мне хочется верить больше, чем в первое. Ребенку никогда не скрыть ничего от мамы. Ее материнское сердце чувствует за милю беду.
Когда время было ближе к восьми вечера, я услышала, что приехал Вольфганг. Он заглушил мотор машины и долго еще сидел в ней. Потом вышел, но Теодора с ним рядом не было. Мое сердце запаниковало. Где он? Вольфганг его не нашел? На звонки сводный не отвечает, наверное, выключил телефон. Я пыталась ему дозвониться полчаса назад, когда истерика остыла, но в трубке не было ответа. Прислушиваясь к звукам, я услышала, как Вольфганг поднялся к себе в комнату. Как назло, в горле пересохло, поэтому я тихо вышла из своей комнаты. Дверь в комнату сводного была приоткрыта. Тихо ступая по полу, я медленно подошла к ней. Легонько толкнув дверь вперед, комнату озарил тусклый свет от коридорных бра. На заправленной кровати лежали тетрадки. Видимо, о них говорила мама в разговоре ранее. Тетрадки, в которые писала мысли мама Тео, что умерла от сердечного приступа. На кончике языка отчетливо чувствовалась горечь потери родного человека. Я даже не представляю, каково сейчас Теодору? Насколько ему больно...
В конце коридора послышался тихий плач мамы. Я медленно шла к лестнице, но разговор доносящийся из комнаты меня привлек. Осторожно подойдя к стене, я задержала дыхание и начала слушать.
– Ты не виновата, Ань, – говорил Вольфганг так нежно, что у меня свело скулы. – Ты не виновата…
– Я… я все испортила… – тихо хныкала мама. – Из-за меня… Тео ушел.
– Он вернется, – ответил ей мужчина. – Побесится и вернется.
Мама тихо взвыла.
– Теодор не знал правды, я никак не решался ему сказать… А теперь, когда он знает ее… Пускай не при самых лучших обстоятельствах… Ему просто нужно осознать, что это была последняя воля Нины.
Нина. Мама упомянула, что так звали маму Теодора…
– Я не знаю, простит ли он меня…
– Эй, послушай меня, – тихо произнес Вольфганг, что мне пришлось прислушиваться. – Ты не разбивала нашу семью. Слышишь? Ты совершенно не виновата в том, что Анна умерла именно в тот момент, когда ты пришла ее навестить из чистых побуждений, потому что знала, как болит ее материнское сердце за Тео. – Вольфганг замолк на секунду, а после тихо вздохнул и продолжил. – Помнишь, что сказала Нина? Помоги Теодору объяснить, что такое настоящая материнская любовь... Но я никогда не хотела становиться для него мамой...
– Знаю, – с горечью в голосе отвечает мужчина. – Знаю. Но... ты все равно пыталась быть лучшей женщиной для него. Ты делала всё возможное, и... один черт знает, как бы он повел себя, будь мы уже в браке.
Мама снова тихо завыла. Сердце обливалось кровью от раскаяния мамы. Я не до конца понимала, что именно пытался объяснить ей Вольфганг. Не совсем понимала, что произошло тогда, когда умерла мама Тео... Но я слышала, что Вольфганг говорит от чистого сердца. Он пытался утешить маму, дать ей понять, что это не его вина.
А мой отец… Он был козлом. Мама правильно сделала, что ушла от него. И я не представляю, сколько она вынесла в поездках, сколько видела боли в глазах той женщины… Более слушать разговор я не была готова. Задержав дыхание вновь, я медленно, словно кошка, двигалась к лестнице, а после практически беззвучно спустилась по ней. Включила подсветку на кухне и выпила стакан воды.
В доме было так тихо, что мне стало не по себе. Теодор вечно что-то вытворял, и я настолько привыкла к его шуткам и приколам, что эта тишина меня просто угнетала. Мне нужен был свежий воздух. Именно сейчас.
Поднявшись в свою комнату, я взяла куртку и телефон. За окном дождь уже прекратился, поэтому прогуляться по району, вдыхая свежий аромат вечера, было бы лучшим решением. Однозначно. Лучшим!
Выйдя из нее, я заметила маму, которая шла по коридору и вытирала слезы.
– Лия?
Я нервно сглотнула.
– Ты куда-то собралась?
– Хочу подышать свежим воздухом...
Мама остановилась около лестницы. Видеть заплаканное лицо было невыносимым для меня. Я быстренько спустилась по лестнице.
– Только возвращайся... – прогудела она так грустно, что мне на долю секунды захотелось остаться рядом с ней.
– Хорошо, – ответила ей и открыла дверь.
На пороге стояла Мария-Луиза, которая хотела позвонить мне.
– Здрасте! – воскликнула она, по всей видимости, увидев маму позади меня.
– А, hallo! – воскликнула мама.
– Что ты тут делаешь? – спросила у нее, но мама меня перебила.
– Ты с подругой решила прогуляться?
– Да, – поспешно ответила я и закрыла за собой дверь, выпихивая Марию-Луизу за порог дома. – Мы скоро! – крикнула я напоследок.
– Что.. что ты тут делаешь? – прошипела я на Марию-Луизу.
– Я пришла сообщить одну новость… – Лу смотрит на меня и замечает мое заплаканное лицо. – Но ты по всей видимости уже знаешь..
– Что случилось?
– Тео… – выдыхает Лу с горечью
– Что с ним? – восклицаю я, чувствуя, кака подкашиваются ноги.
– Он в больнице. Ты не знаешь?
Я хаотично мотаю головой из стороны в сторону. Сердце пропускает один удар.
– В какой? – спрашиваю я у Лу и вцепилась руками в ее плечи. Подруга восклицает.
– Ай! Больно же!
– В какой он больнице, Мария?! – чуть ли не кричу я на нее, чувствуя, как к горлу подступает адреналин. Дверь позади меня открывается и на пороге появляется мама.
– Что с Теодором?
Мария-Лу мнется с ноги на ногу.
– Он в больнице... – тихо произносит она. Мои глаза застилает хрустальная пелена слез.
– Как в больнице? – спрашивает мама, прижимая в груди руки в замке. – В какой?
Позади мамы появляется Вольфганг. На его лице впервые за все время я вижу страх.
– В какой он больнице?
Подруга переглядывается со мной. Бешеный стук сердца отдается эхом в висках.
– В больнице Святого Патрика, – отвечает Мария-Лу, поджав губы в плотную нитку.
– Я беру документы, и мы едем, – отвечает отец Тео и скрывается в доме. Мама едва ли держится, чтобы не расплакаться.
– Мы поедем первыми, – говорю я и тащу Марию-Лу к машине, на которой она приехала. Лу нервно сглатывает. Я перехожу на бег и практически на ходу запрыгиваю в машину. Лу следует моему примеру. Пока подруга заводит мотор, я пристегиваюсь.
– Откуда ты узнала, что Тео в больнице? – спрашиваю у нее и слышу, как мой голос дрожит.
– Мне позвонил Ганс, – говорит та и срывается с места. Я провожаю взглядом расстроенную маму и Вольфганга, который пулей вылетает из дома.
– Как Ганс?
– Он не мог дозвониться до Вольфганга. Скорее всего, его телефон был разряжен, а твой он не знает. Поэтому и позвонил мне.
– Как? Как получилось, что Тео в больнице?
Мария-Луиза крепче взялась за руль.
– Я толком не поняла, он достаточно сумбурно объяснял и вечно ругался, – выдохнула из себя подруга, стараясь тоже успокоиться. – Всё, что я поняла, так это то, что Ганс нашел Тео на шоссе рядом с мотоциклом. И отвез в больницу.
– Господи… – взвыла я, чувствуя, как одинокая слеза скатывается по щеке. Мне уже было все равно, что сказал мне Тео в ссоре. Сейчас мне было важно знать, что он жив.
– Он в реанимации? В палате? Ганс что-то еще сказал? – тараторю я, понимая, что от адреналина сводит скулы и немеет кончик языка.
– Я сама не поняла, где-то именно. Я звонила тебе, но ты не подняла трубку... Что произошло между вами?
Мария-Лу встала на светофоре. Я отвела взгляд от подруги, смотря в зеркало бокового вида.
– Есть причины...
– Понятно... Не хочешь об этом сейчас говорить?
Я легонько качаю головой.
Мария-Лу берет меня за руку и легонько сжимает ее.
– Я уверена, что всё будет хорошо.
Я пытаюсь сдержать слезы, но не в силах этого сделать. Начинаю хныкать прямо в салоне машины. Отчаянно. Громко. Мария-Лу сильнее сжимает руку, но светофор показывает зеленый, и подруге приходится взяться за управление машины.
– Тео и не из такого дерьма выкарабкивался! – пытается приободрить меня подруга, но все ее слова проходят эхом мимо меня.
Мое сердце болит за Тео. За его здоровье. А если что-то серьезное? А если он себе сломал что-то? Боже... Я не вынесу этого!
Оставшуюся часть дороги мы ехали молча. Подруга не находила правильные слова, а мне не хотелось говорить. Как только Мария-Лу припарковывает машину, я быстро отстегиваю ремень безопасности и выбегаю из машины.
– Лия! – окликает меня подруга, но я уже бегу к дверям больницы. Толкнув их вперед, я вбегаю. Белый свет слепит глаза... Всё тут выглядит стерильно. Даже слишком.
Подбегаю к стойке информации, за которой стоят две медсестры.
– Hallo! – говорю я, и на меня обращают внимание. – К вам сегодня поступил Теодор Гюнтер, может быть, час назад, – тараторю я на немецком. – Где он сейчас?
Девушка говорит о том, чтобы я не волновалась, и всё проверит. Но ее голос какой-то отдаленный. Я всё сильнее слышу шум в ушах, нежели четкие слова людей. Пытаясь отдышаться, я оглядываюсь по сторонам. Ко мне уже подбегает Мария-Лу.
– Ну что?
– Ищут...
– Да, сегодня поступал к нам Теодор Гюнтер, а вы кто ему?
– Я его невеста, – нагло вру я. – Его невеста, да.
Полная девушка, которая со мной общается, в розовой медицинской форме заостряет на мне свои холодные карие глаза.
