Текст книги "Запретный лед (СИ)"
Автор книги: Valery Black
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 26. Зои
Первый же выездной тур после нашего штурма клубного офиса встретил нас с такой враждебностью, словно вся лига заранее получила методичку о том, как нужно травить неугодных игроков. Стоило нашему клубному автобусу подкатить к арене в Монреале, как у служебного входа нас встретила агрессивная, ревущая толпа местных фанатов – с оскорбительными плакатами, свистом, летящими в стекло снежками и тем тяжелым, липким прессингом, который всегда сопровождает матчи самых принципиальных и ненавидящих друг друга соперников в истории хоккея.
Макс шел впереди всех, молчаливый, абсолютно собранный, с глубоко натянутым капюшоном и в массивных наушниках, полностью отсекающих этот внешний звуковой мусор. Я держалась чуть в стороне, вместе с небольшой группой аналитиков и медицинского персонала команды, физически ощущая, как воздух вокруг нас буквально наэлектризован ненавистью трибун. Для местных болельщиков Макс Светов был главным публичным врагом – жестким, неуступчивым форвардом, который только что посмел бросить вызов системе и публично поставить на колени руководство столичного гранда. В их глазах он был бунтарем, которого следовало не просто победить на льду, а уничтожить морально.
Раздевалка нашей команды перед началом матча гудела, как растревоженный ударом палки улей.
Напряжение висело в воздухе плотной, осязаемой завесой, которую можно было буквально резать ножом. После того как по лиге пронесся слух о том, что клуб не смог выгнать Макса и был вынужден пойти на попятную, атмосфера внутри самого коллектива окончательно раскололась надвое. Молодые игроки смотрели на Макса с едва прикрытым, восторженным уважением – для них он стал живым доказательством того, что систему можно побеждать. Но ветераны команды, чьи долгосрочные контракты и будущие теплые должности были напрямую завязаны на благосклонность менеджмента, демонстративно держались отчужденно, избегая даже случайных взглядов в его сторону. Итан Блейк, всё еще приговоренный к ношению жесткого медицинского ортеза под черным свитером, сидел в самом дальнем углу раздевалки, демонстративно отвернувшись к шкафчику, но каждый раз, когда Макс проходил мимо, спина Итана покрывалась напряженными, вздутыми буграми мышц от сдерживаемой животной злобы.
– Не ведись на их дешевые провокации сегодня, Светов, – бросил капитан команды, опытный канадский ветеран по фамилии Миллер, туго перевязывая запястья белой хоккейной лентой. – Судьи сегодня заряжены по полной программе. Кроуфорд наверняка постарался сделать так, чтобы ты схватил удаление до конца первого периода и сломал всю нашу игру. Они будут провоцировать тебя на каждом шагу.
– Пусть только попробуют меня поймать, – холодно и ровно отозвался Макс, со злостью затягивая прочные шнурки на своих черных крагах.
Когда хоккеисты обеих команд вышли из подтрибунного помещения на лед под оглушающий, несмолкающий рев пятнадцатитысячной враждебной арены, казалось, что воздух над площадкой буквально плавится от небывалого накала страстей. С самых первых же секунд матча игра превратилась в жестокое, кровавое гладиаторское шоу без каких-либо правил. Монреальцы играли грязно, откровенно цепляя клюшками за ноги, нанося болезненные удары в корпус у защитных бортов и изо всех сил пытаясь спровоцировать Макса на ответную грубость, чтобы заставить его сорваться. Люди в полосатых свитерах словно ослепли, полностью игнорируя очевидные фолы и нарушения со стороны хозяев площадки.
Я сидела на гостевой трибуне для персонала, вцепившись пальцами в кожаный подлокотник кресла так сильно, что ногти побелели до прозрачности, а в ладонях выступил холодный пот. Каждое жесткое столкновение Макса с массивными, неповоротливыми защитниками соперника отдавалось острой физической болью у меня где-то под сердцем. Они били его целенаправленно, пытаясь вывести из строя физически, но Макс держался на ногах с невероятной, упрямой грацией хищника.
И вот во втором периоде произошло то, чего так ждали трибуны и чего мы все подсознательно опасались.
Один из штатных тафгаев Монреаля, громоздкий, агрессивный канадец по прозвищу «Мясник», потеряв шайбу в углу площадки, намеренно, со всей дури влетел в Макса плечом прямо в область головы и шеи. Макс рухнул на лед, тяжело ударившись о стекло, на секунду замер, а затем, утирая тыльной стороной руки разбитую до крови губу, мгновенно подскочил на ноги. Вся та колоссальная энергия ярости, давления со стороны руководства, угроз Итана и бешеного адреналина матча взорвалась в нем в одну долю секунды.
Полностью игнорируя свисток перепуганного судьи, Макс резким движением сорвал с рук краги, бросил их на лед и с диким, злым криком набросился на своего обидчика. Это была уже не просто спортивная стычка на хоккейной коробке – это был первобытный крик протеста, адресованный всей той лицемерной системе, которая пыталась его сломать и подчинить. Тяжелые, точные и злые удары сыпались один за другим, отзываясь глухим эхом по всей арене, пока со скамейки запасных не выбежали игроки обеих команд вместе с судьями, пытаясь растащить разъяренных бойцов по разным углам.
Штрафной бокс встретил Макса громовыми, неожиданными аплодисментами от нашей небольшой группы фанатов, приехавших поддержать команду на выезде, и безумным, ободряющим воплем главного тренера, который тут же тяжело хлопнул его по мокрому от пота плечу, стоило Максу отбыть наказание и вернуться на скамейку.
Сидя на трибуне, я смотрела на него сквозь заиндевевшее защитное стекло и отчетливо понимала одну простую истину: они могли бесконечно угрожать нам кабальными контрактами, корпоративными судами, подковерными интригами и свистом враждебных трибун. Но пока Макс держит этот лед под своими коньками и смотрит на мир этим несгибаемым взглядом, победить нас в этой игре было уже абсолютно невозможно. Мы прошли точку невозврата, и теперь каждый новый матч был нашим доказательством того, что мы сами хозяева своей судьбы.
ГЛАВА 27. Макс
Запах хлорки, густо смешанный с едким потом двадцати мужиков, старой пропитанной влагой резиной и металлическим привкусом адреналина, в гостевой раздевалке «Монреальского Белого Олимпа» всегда был особенным – тяжелым, резким, въедливым, от которого начинало саднить в горле еще задолго до того, как ты ступишь на растопленный лед арены. Но сегодня этот омерзительный запах казался мне почти родным, почти целительным. После той удушливой атмосферы фальши, кожаных кресел и корпоративных угроз в кабинете Кроуфорда, здесь, на узкой пластиковой скамье штрафников, с содранной в кровь кожей на костяшках пальцев, гудящими от перегрузки ногами и тупой пульсацией в разбитой челюсти, этот мир снова обрел свои первозданные, понятные и честные очертания.
Здесь не существовало двусмысленных контрактных пунктов, кабальных приложений, подковерных интриг и лицемерных улыбок юристов. Здесь все было предельно просто: либо ты держишь удар и идешь до конца, либо тебя закатывают в ледяную крошку под триумфальный рев трибун. И сегодня мы выбрали первый вариант.
Я медленно откинулся назад, упираясь затылком в холодную обшивку нашего гостевого шкафчика, прикрыл глаза и сделал глубокий, жадный вдох. В ушах до сих пор стоял этот слитный, демонический гул пятнадцати тысячной толпы, которая поливала меня грязью, свистела и швыряла мусор с самых первых секунд раскатки, отрабатывая каждый доллар, негласно выделенный нашим собственным менеджментом на организацию этой показательной травли. Они вопили так истошно, будто от исхода этого матча зависело выживание их собственных семей, искренне надеясь, что под таким прессом я сломаюсь еще до конца первого периода.
Пусть орут. Пусть захлебнутся своей желчью.
Я чувствовал тупую, ноющую боль в правой кисти – кожа на суставах лопнула от жестоких ударов о шлем того канадского громилы, когда я вскинул руки, отвечая на его удар. Но эта физическая боль была абсолютным ничем по сравнению с тем яростным, неконтролируемым пожаром, который сжигал меня изнутри все последние недели. И дело было даже не в чертовом контракте. Не в попытках Кроуфорда вышвырнуть меня из лиги. Самым главным триггером оставался Итан. Этот лицемерный ублюдок сидел в клубном лазарете с жестким пластиковым ортезом на руке, но продолжал тянуть свои грязные, отвратительные щупальца к нашей с Зои жизни, используя административный ресурс команды как личный инструмент мести за собственное ничтожество.
Я резко перевел тяжелый взгляд в сторону закрытой двери массажной комнаты. Я точно знал, что там, за тонкой деревянной перегородкой, сейчас сидит Зои.
Каждый раз, когда я шел в силовой стык, когда падал на борт или сбрасывал краги посреди ледовой побоища, я физически ощущал ее присутствие на гостевой трибуне. Я слышал, как обрывалось ее дыхание в те секунды, когда «Мясник» целенаправленно влетел мне в голову. Мы связали наши судьбы в один тугой, смертельный узел, бросив вызов отлаженной машине профессионального спорта, которая привыкла перемалывать людей пачками, не оставляя от них даже следов. Отступать нам больше не оставалось пространства. Если бы я прогнулся под этот каток в понедельник, они уничтожили бы не меня – они растоптали бы нас обоих, превратив нашу боль в еще одну строчку корпоративного отчета.
Дверь раздевалки скрипнула с противным металлическим звуком, и в помещение тяжело ступил главный тренер. Он прошел вдоль ряда шкафчиков, остановился напротив моего места, молча швырнул на скамью бутылку ледяной воды и тяжело опустился рядом. Старый финн никогда не отличался красноречием, предпочитая выражать эмоции языком статистики и заброшенных шайб, но сейчас в его выцветших, уставших глазах читалось нечто новое – холодное, заслуживающее уважения признание.
– Ты сегодня сыграл на грани фола, Светов, – хрипло произнес он на привычной смеси английского и обрывков родной речи, пристально глядя на меня из-под нависших седых бровей. – Судьи едва не посадили всю команду на скамейку штрафников до конца третьего периода. Кроуфорд теперь будет бесноваться в своем кабинете так, что стекла на девятом этаже потрескаются.
– Мне глубоко плевать на то, как Кроуфорд расходует свои нервы, – ответил я ровным, безэмоциональным голосом, отвинчивая крышку бутылки и делая жадный глоток ледяной воды, которая смывала привкус железной крови во рту. – Я выиграл этот микро эпизод. Команда забрала два очка на чужом льду. Все остальное меня не волнует.
Тренер коротко, по-стариковски хмыкнул, тяжело поднялся на ноги и саданул меня по плечу с такой мощью, что у меня неприятно ныла ушибленная в столкновениях ключица. – В среду играем дома. Торонто ждет нас с распростертыми объятиями. Остынь, Макс. И ради всего святого, передай своей девочке, чтобы в следующий раз она запаслась валидолом на трибуне. Нам нужен здоровый форвард на площадке, а не испуганные до смерти фанаты.
Он развернулся и скрылся в своем служебном отсеке, оставив меня одного в полумраке опустевшей раздевалки.
Я встал, медленно стянул с себя насквозь пропитанный потом черный игровой свитер и подошел к зеркалу. На левой скуле уже наливался мощный, багрово-синий синяк, губа рассечена до мяса, но в темноте расширенных зрачков я отчетливо видел прежнего себя – человека, которого эта корпоративная машина так и не смогла поставить на колени.
Когда я вышел в освещенный неоновым светом коридор арены, Зои ждала меня у служебного выхода. На ней было то самое пальто, в которое она куталась утром под пронизывающим ветром, а в ее глазах отражалась такая сложная смесь тревоги, гордости и бесконечной верности, от которой у меня внутри каждый раз переворачивалось всё естество. Она сделала шаг навстречу, совершенно не обращая внимания на редких работников стадиона и охранников, проходивших мимо, и осторожно, почти невесомо коснулась кончиками пальцев моего избитого лица.
– Ты сумасшедший, Светов, – тихо прошептала она, и в этом тихом голосе звучало столько сокровенной нежности, что вся накопленная за этот адский день усталость испарилась в единую секунду. – Ты едва не покалечил этого парня на глазах у всей лиги. Теперь пресса будет разорвать нас на части.
– Пусть попробуют, – криво улыбнулся я, бережно притягивая ее к себе за талию и утыкаясь горячим лбом в ее макушку, впитывая чистый запах ее волос, который мгновенно перебивал вонь раздевалки. – Он первый начал эту грязь. Поехали домой, Зои. Этот кусок льда мы уже отстояли. Завтра будет новый день, и мы встретим его вместе.
Мы шагали по ночному Монреалю под аккомпанемент холодного октябрьского снега, засыпающего темные улицы. Город гудел чужими голосами и далекими сиренами, но мне было абсолютно всё равно, что они кричат нам вслед. Мы прошли через их чистки, суды, угрозы и кулачные бои на льду, и пока наши пальцы были крепко переплетены, этот безумный мир мог катиться к чертям.
ГЛАВА 28. Зои
Возвращение в Торонто во вторник поздним вечерам всегда имело свой особый, тягостный привкус, но на этот раз оно ощущалось так, будто мы возвращались не в наш просторный, залитый огнями ночного города лофт на сороковом этаже, а в осажденную со всех сторон средневековую крепость, где каждый темный угол хранит затаившуюся угрозу. Погода за окнами автомобиля, словно тонко подстраиваясь под наше внутреннее напряжение и ту наэлектризованную до предела атмосферу, что царила в команде, окончательно испортилась и сорвалась с цепи: над промерзшим, серым мегаполисом нависло тяжелое, свинцовое небо, а ледяной октябрьский дождь со снегом хлестал по лобовому стеклу так яростно и беспощадно, будто пытался стереть этот город с лица земли вместе со всеми его прогнившими корпоративными интригами, контрактами и подковерными играми.
Но настоящий, разрушительный шторм ждал нас вовсе не на влажных, забитых машинами улицах финансового квартала, а внутри самой клубной структуры, которая никак не могла проглотить наше недавнее поражение в аппаратной войне.
Его величество хоккейный клуб «Торонто Мейпл Сквер» встретил Макса на следующее утро абсолютным, зловещим, давящим на уши молчанием, которое пугало сильнее любых открытых угроз. На утренней ледовой тренировке в среду в воздухе висело осязаемое, плотное напряжение, которое можно было буквально резать ножом – кажется, даже трение лезвий о лед звучало громче обычного. Ни один из партнеров по команде не рискнул подойти к нему первым – даже те молодые парни, которые втайне искренне восхищались его дерзким поступком в Монреале и тем, как он публично поставил зарвавшееся руководство на место, смертельно боялись попасть под горячую руку клубного менеджмента и в один момент лишиться места в основном составе. Все до единого игроки прекрасно понимали: генеральный менеджер Кроуфорд никогда не прощает публичных пощечин и унижений перед лицом всей лиги. Итан Блейк, всё еще не снимавший жесткий пластиковый ортез под черным свитером, сидел у защитных бортов с такой откровенной, ядовитой и злобной гримасой на перекошенном лице, что казалось, будто он готов в любую секунду швырнуть в проходящего мимо Макса тяжелую бутылку с водой или сорваться на крик от бессильной ярости.
Я сидела на своем привычном месте под самой крышей ледовой арены, кутаясь в объемный кашемировый шарф и напряженно наблюдая за тем, как Макс нарезает широкие, уверенные круги по зеркальной поверхности льда. Его движения были безупречно точными, холодными, отточенными и смертельно опасными, как только что заточенное лезвие хоккейного конька. Он словно возвел вокруг себя невидимую, непробиваемую стену из чистого льда и стали, полностью отгородившись от всего внешнего мира – оставив за ее пределами и назойливую прессу, и косые, полные зависти и страха взгляды ветеранов, и тихую, ядовитую злобу клубного руководства, наблюдающего за ним из окон VIP-лож.
После окончания интенсивной раскатки Макс направился прямо к скамейке запасных, где его уже поджидал помощник главного тренера с неизменным кожаным блокнотом в руках.
– Светов, – бросил тот сухим, официальным, лишенным каких-либо эмоций тоном, тщательно избегая смотреть Максу прямо в глаза. – Генеральный менеджер вызывает тебя в свой кабинет сразу после завершения ледовой тренировки. Без адвокатов. Лично в руки.
Макс даже не замедлил свой привычный шаг. Он лишь коротко, по-деловому кивнул, резким движением стянул с головы защитный шлем, вытер полотенцем взмокший от пота лоб и бросил мне быстрый, но полный уверенности взгляд через все поле – взгляд, в котором не было ни грамма страха или сомнения, лишь холодный, расчетливый вызов системе.
Я поспешно спустилась к служебному скоростному лифту, чувствуя, как внутри нарастает та же тупая, липкая тревога, что и в прошлый понедельник перед судьбоносным совещанием. Мы только что отвоевали свое право на этот лед и на нашу общую жизнь, но корпоративный зверь явно не собирался сдаваться так просто и без боя.
Когда Макс вышел из кабины лифта на девятом этаже, я уже ждала его у стеклянных дверей приемной генерального менеджера. Он шел один, с расстегнутым воротом темной клубной куртки, а на его левой скуле все еще отчетливо багровел свежий след от недавней жестокой драки в Монреале.
– Что им понадобилось на этот раз? – встревоженно спросила я, едва он подошел ближе, инстинктивно хватая его за рукав.
Макс криво, но тепло улыбнулся, и в этой усмешке прорезалась та самая фирменная, отчаянная дерзость, которая всегда сводила меня с ума. Он крепко обнял меня за плечи, увлекая к выходу из этого проклятого здания, пропахшего дорогим кофе, бумагами и лицемерием.
– Ничего особенного, Зои, – тихо ответил он, прижимая меня к себе ближе в холодном полумраке коридора. – Кроуфорд просто попытался в последний раз пригрозить мне переводом в глухой запас и штрафами. Я вежливо напомнил ему про ту самую папку с компроматом, что лежит в сейфе у нашего адвоката. Он мгновенно побледнел, замолчал и попросил закрыть за собой дверь с внешней стороны.
Мы вышли на улицу, в холодный, пронизывающий до костей и мокрый октябрьский вечер Торонто. Ледяной дождь яростно барабанил по зонтам спешащих мимо прохожих, но нам было абсолютно тепло. Мы выиграли этот раунд окончательно и безоговорочно. Впереди нас ждал вечерний матч на родной домашней арене, и Макс был готов рвать этот лед за двоих, доказав всем вокруг, что сломать его никому и никогда больше не удастся.
ГЛАВА 29. Макс
Запах нашей домашней арены в Торонто – стадиона «Эйр Канада Центр», который болельщики по привычке продолжали называть старым именем, – всегда разительно отличался от удушливых, казенных выездных раздевалок. Здесь пахло свежевыкрашенными перед началом сезона белыми бортиками, качественным профессиональным кондиционером для спортивной формы, сухим морозным дыханием идеального льда и тем специфическим, бодрящим металлическим холодом, который заставлял кровь в жилах бежать вдвое быстрее еще задолго до того, как ты туго затянешь шнурки на своих коньках. Но сегодня этот привычный, родной до последнего винтика воздух казался мне наэлектризованным до предела, натянутым тугой струной, которая могла лопнуть от малейшего неосторожного движения.
Мы возвращались на домашнюю арену после чудовищно тяжелого, изнуряющего выезда в Монреаль, и огромные двадцати тысячные трибуны гудели с самой первой минуты раскатки, напоминая растревоженный ударом палки пчелиный улей.
Я сидел перед своим персональным шкафчиком, методично, сантиметр за сантиметром, наматывая белую хлопчатобумажную ленту на крюк своей любимой клюшки, когда тяжелая металлическая дверь раздевалки бесшумно отворилась. Без традиционного стука, без каких-либо лишних церемоний и уважения внутрь уверенным шагом вошел Итан Блейк. Его правая рука по-прежнему была глубоко затянута в жесткий черный медицинский ортез, тщательно скрытый под рукавом клубного парадного костюма, но шел он с высоко поднятой головой, всем своим видом пытаясь изображать прежнего хозяина этой раздевалки, перед которым все должны трепетать.
Остальные хоккеисты нашей команды мгновенно притихли, словно по команде затаив дыхание. Кто-то опустил глаза в пол, кто-то сделал вид, что безумно увлечен перевязкой щитков или обсуждением тактических схем с партнерами по звену. Вся команда до последнего человека прекрасно знала: между нами уже давно назревала эта финальная, неизбежная развязка, и сегодняшний вечер на родном льду мог стать той самой точкой невозврата.
Итан остановился прямо напротив моего места, вальяжно засунув здоровую руку в карман брюк и презрительно скривив губы в ядовитой, вымученной усмешке, которая выдавала его внутреннюю истерику.
– Ну что, Светов? – его голос прозвучал излишне громко, неприятно резонируя от массивных бетонных стен раздевалки. – Бегаешь тут с высоко поднятой головой после того, как твой дорогой адвокат пригрозил клубу судебными исками? Думаешь, раз менеджмент замял дело, ты теперь стал неприкасаемым божком?
Я не спеша поднял голову, неторопливо отложил клюшку в сторону на сиденье и медленно, с пугающей плавностью поднялся со скамьи. Мой высокий рост, широкие плечи и тяжелый, прямой, лишенный всяких эмоций взгляд заставили Итана инстинктивно сделать крошечный шаг назад, хотя он тут же попытался компенсировать это фальшивой, напускной бравадой.
– Я нахожусь здесь исключительно для того, чтобы играть в хоккей и побеждать, Блейк, – произнес я предельно тихо, чеканя каждое слово так отчетливо, что в помещении стало физически душно от напряжения. – В отличие от тебя, застрявшего в клубном лазарете с поломанной рукой и неизлечимо больным самолюбием. Если ты пришел сюда за новой порцией проблем или унижения, то выбирай для этого время и место за пределами этой раздевалки. Здесь за меня стоит команда, а не твой папочка из совета директоров, который прикрывает твои косяки.
Итан буквально задохнулся от подступающей к горлу ярости, его бледное лицо мгновенно пошло безобразными красными пятнами, а здоровая рука сжалась в кулак с такой дикой силой, что костяшки пальцев побелели до прозрачности. Но ответить мне он уже не успел – тяжелая дверь тренерской комнаты распахнулась, и на пороге появился главный тренер, окинув обоих тяжёлым, убийственным взглядом, от которого даже стены задрожали.
– Отставить этот дешевый цирк! – рявкнул старый финн так громко, что в шкафчиках зазвенели металлические крючки. – Блейк, чтобы через секунду твоего духа здесь не было! Светов, на лед, марш! Через десять минут начинается игра, и если кто-то из вас опоздает на раскатку, я лично усажу его на глухую лавку до конца регулярного сезона!
Итан бросил на меня последний, исполненный такой лютой и животной ненависти взгляд, что впору было ждать удара ножом в спину, резко развернулся на каблуках и вылетел из раздевалки, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась мелкая строительная штукатурка.
Я глубоко выдохнул, застегнул подбородочный ремешок своего защитного шлема и подхватил клюшку.
Когда наша стартовая пятерка выкатилась из темного туннеля на лед под оглушающий, несмолкающий рев двадцати тысяч домашних трибун, я сразу же нашел глазами Зои на ее привычном месте под самой крышей арены. Она сидела, кутаясь в теплый шарф, и когда наши взгляды встретились сквозь все это огромное ледовое пространство, я почувствовал, как тяжелый груз последних дней окончательно отступает, уступая место чистой, звенящей, кристальной концентрации.
Матч начался со стартового свистка арбитра и жесткого вбрасывания в центральном круге, и уже с первых же секунд стало совершенно очевидно: соперник приехал не просто играть в открытый хоккей, а выполнять чей-то чужой корпоративный заказ. Но меня это больше не волновало. Лед был моим, шайба послушно ложилась на крюк, и этот вечер принадлежал только нам.
