Текст книги "Запретный лед (СИ)"

Автор книги: Valery Black

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Запретный лед

ГЛАВА 1. Зои

Запах аудитории юридического факультета в центре Торонто въелся в штукатурку стен, пористый пластик кресел и деревянные панели: сухой перегретый воздух кондиционеров, кислый шлейф остывшего кофе из картонных стаканов, гул десятков ноутбуков с открытыми вкладками прецедентного права и тяжелый, удушливый пресс чужих амбиций. Здесь каждый доказывал себе, деканату и канадскому рынку труда, что достоин места в иерархии корпоративного или уголовного права. А за окнами ноябрь выплескивал на асфальт серую, ледяную кашу, превращая финансовый квартал в размытый акварельный эскиз.

Я сидела на последнем ряду, вдавив затылок в холодную бетонную стену под панорамным окном. Стекло запотело изнутри от дыхания сотен человек, а снаружи по нему хлестали мутные полосы дождя с пронизывающим ветром с озера Онтарио, стирая контуры небоскребов и шпиль Си-Эн Тауэр. На коленях лежал массивный, пахнущий типографской краской том по договорному праву, исписанный по полям бисерным, безумным почерком. Буквы плыли. Внутри фоном гудела глухая, назойливая тревога, которую не получалось заглушить ни параграфами статутного права, ни холодным рассудком первокурсницы, привыкшей раскладывать хаос по папкам.

Итан. Мой старший брат, жесткий, пашущий на износ защитник второго звена столичного клуба НХЛ, за последние три недели превратился в параноика с корпоративным трекером на моем телефоне. После того как анонимные инсайдерские сводки на форумах и в закрытых тредах лиги слили конфиденциальные медицинские карты и контракты его агента, у Итана сорвало резьбу. Уравнение, которое он вывел в своей забитой сотрясениями и схемами голове, было простым до тупости: до раздевалки и забронированных агентами барьеров враги не дотянутся – полезут через младшую сестру. Через меня.

Итог этого уравнения выражался жестко: персональный цифровой лог безопасности, обязательный пинг каждые три часа с геометкой, зачистка круга общения до стерильного состояния и нервный тик при виде незнакомых номеров в мессенджере.

– Блейк.

Резкий, сухой голос профессора Миллера ударил по перепонкам, заставляя аудиторию вздрогнуть и оторваться от экранов. Никаких «мисс». На втором семестре первого курса выживали те, кто умел держать удар.

– Если вы уже закрыли курс по возмещению убытков, поделитесь инсайдом с залом. Или ваш брат-хоккеист пообещал деканату спонсорский взнос в библиотечный фонд за ваше присутствие исключительно в тени?

По рядам прошел неровный сухой смешок. Кровь прилила к лицу, обжигая скулы, но пальцы судорожно вцепились в переплет учебника. Я не опустила глаз.

– Параграф семьдесят пять, профессор, – голос прозвучал ровно, без единой зазубрины. – Убытки ограничиваются тем пределом, который стороны могли разумно предвидеть при заключении. А бюджет Итана уходит в физиотерапию правого колена, а не в благотворительность кафедре гражданского процесса.

Миллер едва заметно качнул подбородком, переводя взгляд на экран планшета:

– Мысль верная, Блейк. Но периметр держите открытым. В этом контракте строки переписывают быстрее, чем тает лед на пятачке.

Подруга справа, Мари – ярко-рыжая канадка из Квебека с дерзкой татуировкой змеи, обвивающей запястье до костяшек, – толкнула меня локтем в ребра под прикрытием спинки стула и ткнула в экран телефона. Лента анонимного инсайдерского паблика арены.

– Смотри. Твой на разборе видео с тренером в тренировочном центре, а в випке... оу.

Я скосила глаза. Зернистый видеокадр из тренировочного комплекса: занесенный мокрым снегом парапет, стекло, за которым мелькает высокая фигура Итана у монитора с разбором зон, и на переднем плане – силуэт в черном клубном худи. Макс Светов. Темная комета с прошитым на ткани клубным знаком, со шрамом-дугой над левой бровью, рассекающим кожу белой нитью, и абсолютной, вбитой в подкорку манерой держать пространство так, будто весь этот гребаный комплекс принадлежит ему по праву сильного. Улыбается в кадре с ленивым, хищным оскалом, пока рядом какая-то затянутая в брендовый тренч пиар-модель из клубного пула что-то смешливо шепчет ему в плечо.

Внутри неприятно кольнуло. Не ревность – боже упаси, какая ревность к этому цирку со спонсорскими контрактами, – а чистая, колючая брезгливость. И тут же – подлое, тупое физическое эхо внизу живота и меж лопаток: резкий отклик мышц на знакомый разворот широких плеч, тяжелую поступь и ощущение чужого присутствия, от которого в замкнутом пространстве всегда становилось тесно.

Я заблокировала экран сильным движением большого пальца. Мари хмыкнула, пряча гаджет:

– Огонь парень, Блейк. Жаль, что твой брат порвет любого, кто посмотрит на него не под тем углом. А Макс этот... у него на лице высечено, что пленных он оставляет только в качестве сувениров.

– Он никого не оставляет, Мари, – тихо процедила я, собирая тетради в стопку. – Он просто считает чужие ошибки.

Вечерний ветер с озера Онтарио пронизывал до костей, вгоняя влагу прямо под воротник зимнего пальто. На улице моросил ледяной дождь пополам со снежной крупой, заставляя прохожих вжимать головы в плечи и спешить к подземным переходам метрополитена и парковкам. Мой телефон в кармане завибрировал коротким, отрывистым импульсом. Экран высветил сообщение от Итана, набранное без знаков препинания:

Итан: буду у бокового технологического через 10. седой на минус втором. иди туда.

Я остановилась у стеклянных дверей главного атриума юридического корпуса, разглядывая через пелену дождя залитый желтым светом фонарей асфальт. Идти на минус два к Седому – клубному водителю с вечно молчаливым лицом бывшего силовика – означало подчиниться еще одному звену цепи. Вместо этого я толкнула дверь, решив срезать путь через открытый внутренний дворик кампуса к угловому выходу на Блур-стрит. Пять кварталов под дождем – дешевая плата за иллюзию, что я еще способна решать, куда мне идти.

Шагнула в сырую темноту под аркой. Капли дождя моментально намочили пряди у лица, приклеив их ко лбу. Воздух пах мокрым бетоном, выхлопами и озерной сыростью. Прямо у узкого служебного бордюра, зажатого между мусорными контейнерами из нержавеющей стали и кирпичной стеной корпуса, с мягким, едва слышным гулом мощного двенадцатицилиндрового двигателя затормозил черный массивный внедорожник с канадскими провинциальными номерами. Фары погасли, оставив лишь тусклый желтый свет габаритов, отражающийся в мокром асфальте.

Задняя и передняя тонированные двери казались глухой монолитной стеной. Но водительская щелкнула. Вышел не Седой.

Капли дождя моментально блеснули бисером на коротком ежике темных, чуть растрепанных волос. Тяжелые широкие плечи зимнего пуховика с еле заметной клубной эмблемой на рукаве, руки глубоко в карманах черных плотных джинсов. Макс Светов захлопнул тяжелую дверь внедорожника бедром с глухим, уверенным звуком, заставляющим вздрогнуть мокрый воздух. Он стоял в полушаге от меня, не делая ни малейшей попытки улыбнуться или обозначить вежливую дистанцию. Серые глаза – холодный, непроницаемый лед над глубокой, замерзшей рекой, где не отражался свет фонарей.

– Блейк, – голос раздался ровно, без угрозы, с сухим выдохом белого пара в сырую темноту. – Твоего брата зажали на разборе с видеоаналитиком еще на сорок минут. Ключи от лофта у меня. Садись.

– Я не поеду с тобой, Светов, – голос не дрогнул, чеканя слог точно под параграф. – Седой ждет на минус втором. Я напишу Итану актуальный статус геопозиции.

Макс не отступил ни на дюйм. Вместо этого он сделал два плавных, тяжелых шага вперед, полностью перекрывая узкое пространство между мокрой кирпичной стеной и бортом автомобиля. Воздух вокруг него мгновенно изменился: к запаху дождя и асфальта примешивался резкий, терпкий аромат дорогого кедра, выделанной кожи и холодного льда раздевалки. Он наклонился сверху вниз, вторгаясь в личное пространство с такой физической неизбежностью, от которой перехватило дыхание.

– Седой на другом конце комплекса, разворачивает бус по новой вводной от службы безопасности лиги, – бросил он низко, без нажима, но с непреклонностью силовой борьбы у борта. – Малышка, тебе рано играть в независимость под ноябрьским ливнем и чужими объективами. Твой брат порвёт меня за каждый километр вне периметра. Садись на переднее. Быстро.

– Я не играю в регламент.

– Садись, Зо.

Пауза повисла между нами тяжелой каплей с крыши. Одно слово – короткое, выброшенное без разрешения, – ударило под дых сильнее, чем удар шайбы. Никаких «Блейк». Только это ледяное, чужое сокращение, от которого внутри что-то щелкнуло и разлетелось на мелкие осколки.

Его пальцы – сухие, жесткие, с мозолистыми подушечками игрока, привыкшего держать клюшку мертвой хваткой – сомкнулись на моем запястье выше ремешка часов. Не грубо, но со стальной, абсолютной силой тарана, против которой бессмысленно спорить мускулами или параграфами учебника. Пальцы вдавились в кожу, перекрывая суетливый пульс, а в темных глазах напротив вспыхнула та самая искра, от которой внутри рухнули последние барьеры субординации.

Я не сдвинулась с места, но пальцы сами ослабили хватку на ремешке сумки. Он перехватил это мимолетное движение раньше, чем я успела осознать. Уголок его рта дернулся в подобие тени улыбки – не доброй, хищной.

– Вот так, умница. Открывай.

Лед тронулся. И падать в него предстояло мне.

ГЛАВА 2. Макс

Салон черного внедорожника пах так же, как раздевалка после овертайма: озоном от кондиционера, сухой кожей перчаток, остатками канадского ментола и тем редким, стойким духом ледового холода, который въедается в поры надолго.

Я щелкнул блокировкой дверей раньше, чем она успела захлопнуть пассажирскую створку с улицы.

Зои Блейк села отрывисто, с резким движением плеч, словно заталкивала внутрь себя весь этот вечерний ливень и чужие параграфы договорного права. Руки на коленях – пальцы вросли в ремешок сумки с такой силой, что побелели костяшки. Глаза впереди, на лобовом стекле, по которому дворники с глухим стуком сгоняли мутную воду. Ни слова. Ни жалобы. Чистый, запертый в клетке ребрышек горный воздух, который не желает подчиняться, но уже сбился с шага.

Я включил передачу, выкручивая руль в узком кармане служебной парковки. Колеса с легким скрежетом нашли сцепление с мокрым асфальтом.

– Обогреватель на максимум, Блейк, – бросил я, глядя в зеркало заднего вида и выравнивая машину на выезде к Блур-стрит. – У тебя влажные пряди у виска. Заболеешь – Итан устроит в раздевалке суд Линча, и обвиняемым назначат меня.

– Я не просила тебя встречать меня у корпуса, Светов, – голос звучал ровно, с тем же стальным напылением первокурсницы, которая заучила прецеденты наизусть, но забыла, что в реальном контакте правила пишутся в моменте. – У меня был регламент. Седой приехал бы через восемь минут.

– Регламент у твоего брата в голове, когда он отдает пас чужим волкам, – я переключил скорость, ощущая, как под пальцами гудит тяжелая трансмиссия. – Седой на отрезке «Дон Вэлли» поймал пробку из-за аварии с фурой. До тебя оттуда пешком быстрее доплыть, чем доехать на бусе.

Она промолчала. Повернула голову в профиль, разглядывая огни вечернего Торонто, отражающиеся в боковом стекле. Дождь бил дробно, сплошной стеной застилая очерченные неоном вывески кофеен и банков.

Внутри крутилась заноза. Младшая сестра Итана. Девушка с первым номером в расписании и фамилией, которая на льду означает стену из клюшек и силовой прессинг в углу площадки. Раньше для меня «семья Итана» была категорией несуществующего пространства – фоновым шумом из телефонных разговоров в автобусе перед матчем в Калгари или Монреале: «Зои закрыла семестр, малый доволен».

Но сегодня на парковке, когда пальцы легли выше часов на ее узком запястье, под кожей бился далеко не детский пульс. Чистый, быстрый, ритмичный отклик человека, который умеет злиться, но не умеет прятать глаза. От нее пахло не присыпкой или ванилью из кампусных столовых. Терпкий парфюм с нотой горького апельсина и сырой асфальт.

– Ты слишком часто проверяешь телефон, – бросил я через паузу, наблюдая через зеркало за выражением ее лица в полутьме салона. Экран в пальцах вспыхнул коротким синим светом. Итан прислал геометку.

– Пинг безопасности, Светов. Условие контракта с моим разумом.

– Контракт с разумом расторгается в тот момент, когда ты садишься в машину к игроку основы, у которого в контрактном листе шрам на шраме, – я выдержал паузу, выкручивая руль на подземный пандус нашего жилого комплекса. Ворота с гулом поползли вверх, впуская сырой свет гаража. – Если Итан узнает, что ты ехала со мной вне утвержденного протокола, он решит, что у нас заговор.

– А у нас заговор? – она повернула голову. В серо-голубых глазах – вызов. Ни тени страха. Чистая плотность эго, которая привыкла прогибать мир под параграфы.

Я заглушил двигатель. Тишина на минус первом уровне парковки упала тяжелым свинцовым пластом, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего мотора и гулом вентиляции.

– У нас режим, Блейк, – я отстегнул ремень безопасности, развернувшись на сиденье корпусом к пассажирскому креслу. Расстояние между нами сократилось до полуметра. В воздухе заискрил тот самый статический заряд, который на льду предшествует сбрасыванию перчаток в углу площадки.

– Я живу там четыре месяца, Макс. Без тебя.

– Четыре месяца назад у лиги не сливали внутренние серверы с досье на семьи защитников, – голос упал до низкого, ровного речитатива, без угрозы, но с силой удара плечом в борт. – Камилла три года назад учила меня доверять открытым дверям. Знаешь, чем это закончилось? Контракт на три миллиона улетел в мусорку федеральной прессы раньше, чем высохли чернила на полях соглашения. С тех пор я не верю в открытые периметры.

Она застыла. Имя Камиллы прозвучало в тишине салона как брошенная на лед шайба – звонко, жестко, безэмоционально. Зои прищурилась, изучая мое лицо в полумраке подсветки приборной панели. В ее глазах проскользнула тень не девичьего любопытства, а взрослого аналитического холода.

– Бывшая, которая продала инсайд в прессу ради агентской ставки другого клуба, – голос прозвучал тихо, без осуждения, но с точным попаданием в центр мишени. – Мари рассказывала в столовой. Сеть помнит всё, Светов. Даже то, о чем молчат контракты.

Я потянулся через центральную консоль, заставляя её вжать лопатки в спинку кресла. Моя рука легла на дверную панель рядом с её плечом, блокируя путь к ручке. Тепло от куртки смешалось с ледяным воздухом. Она не отшатнулась. Только дыхание стало короче, а пальцы крепче вжались в ремешок сумки.

– Выходи, Блейк. Комендантский час начался десять минут назад.

– Ты давишь, Светов.

– Я держу периметр. Разница тонкая, но юридически значимая.

Лифт шел бесшумно, поднимая нас с минус первого на сороковой этаж жилого комплекса над озером. Отражение в зеркальной стене кабины: два темных силуэта, разделенных тремя футами пространства, но слитных в геометрии чужого контроля. На мне черное худи с клубным знаком без лишних цифр и надписей – только ткань, швы и запах ледовой коробки. На ней – влажное пальто, под которым угадывался жесткий каркас внутренней правоты.

Я открыл дверь мастер-лофта собственным чипом. Квартира встретила нас стерильной тишиной, панорамным видом на затянутый дождем горизонт Торонто и остывшим воздухом. Итан улетел на утренний рейс в Ванкувер еще в пять утра, оставив нас в этом замкнутом контуре на двое суток.

Зои скинула мокрое пальто на вешалку в прихожей, оставшись в темно-сером джемпере и классических брюках. Движения точные, выверенные, экономные. Ни единого лишнего взмаха рук.

– Чай на кухне заваришь сама, – я бросил ключи на массивную тумбу у входа, заставляя металл звякнуть по дереву. – Я на цокольном этаже в зоне видеоанализа. Если сработает датчик у балкона – не подходи к стеклу. Звони по внутренней связи.

– Я не испуганная первокурсница, Макс, – она развернулась у кухонного острова, скрестив руки на груди. Тонкий серебряный браслет на запястье блеснул в свете точечных ламп. – Перестань относиться ко мне как к приложению к соглашению твоего друга.

– Мой друг – твой брат, который лично попросил меня запереть этот периметр на два оборота, – я шагнул ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума, где в воздухе снова закрутилось статическое электричество. Остановился в полушаге. Рост позволял смотреть сверху вниз, накрывая её пространство тенью. – И если ты думаешь, что разница в четыре года дает тебе право спорить с тем, кто знает анатомию падений на льду лучше, чем ты своды кодекса, ты ошибаешься, Зо.

Она подняла подбородок. Взгляд – в упор, без моргания. Серо-голубые глаза потемнели от внутреннего напряжения, превратившись в глубокий штормовой разлом.

– Разница не в годах, Светов. А в том, что ты боишься не за мою безопасность. Ты боишься, что кто-то нарушит твою стерильную тишину после того, как Камилла выжгла поле.

Слова ударили точно в грудину – не больно, но свинцово-тяжело. Воздух в кухне замер. Я не ответил сразу. Только протянул руку, кончиками пальцев коснувшись пряди влажных волос у её виска, отводя их за ухо. Кожа на шее горячая, пульс бьется под ладонью быстро, ритмично, отчаянно. Она не отстранилась. Только ресницы дрогнули, а губы приоткрылись на миллиметр в коротком, сухом вдохе.

– Стерильная тишина лучше громкой фальши, Зо, – голос упал до хрипа, сорванного с внутренней кромки зубов. – Иди в спальню. Закрой дверь. До утра.

Я развернулся на носках, не дожидаясь ответа, и вышел в коридор, ведя за собой тяжелое эхо собственного голоса. За спиной не раздалось шагов. Только тишина – плотная, раскаленная добела, в которой каждый звук отдавался под кожей глухим ударом шайбы о борт.

Ночь на цокольном этаже не принесла привычного спортивного сна. На мониторе крутились повторы третьего периода с матча против «Эдмонтона»: чужой защитник идет в корпус, наш номер девять уходит в угол, борьба на пятачке, треск пластика о клюшки, судья свистит удаление за задержку.

Я откинулся на спинку кожаного кресла, закрыв глаза. Под веками стоял не лед. Стоял профиль Зои у входа в аудиторию с тяжелым томом в руках и этот ледяной, безупречный вызов первокурсницы, которая думает, что контролирует траекторию падения.

Телефон на столе завибрировал один раз. Короткий пуш от клубной системы безопасности: сектор стабилен, внешних сигналов нет.

Я открыл мессенджер. Личный чат с Итаном пуст с утра. Но в закрытом треде лиговых скаутов всплыл свежий слив: Камилла вернулась в Торонто. Отыграла контрактную карту с новым агентством в Квебеке, засветилась на закрытой вечеринке в центре с бывшим скаутом нашего дивизиона.

Ладонь сама сжалась на краю столешницы. Древесина хрустнула под нажимом.

Она не успокоится. Если Камилла узнает, что Макс Светов сидит в запертом лофте с младшей сестрой защитника столичного клуба, она использует это не ради мести. Ради рынка. Трансферное лето близко, а репутация «холодного отморозка с неконтролируемым ближним кругом» стоит на бирже дороже любых забитых шайб.

Я встал с кресла, поднялся по винтовой лестнице в жилую зону. В коридоре темно. Из-под двери гостевой спальни, где осталась ночевать Зои, падает тонкая полоска теплого света. Дверь приоткрыта на пару дюймов.

Я остановился на пороге. Внутри комнаты – тишина. На постели развернут ноутбук, экран светится строками прецедентного права. Сама она спит поверх пледа, свернувшись калачиком, зажав ладонь под щеку, задыхаясь во сне от духоты перегретого центрального отопления. На плече темнеет влажное пятно от не до конца высохших после ливня прядей.

Я шагнул внутрь бесшумно, как на тренировке перед выходом на пустые ворота. Опустился на колено у края кровати.

Рука сама поднялась, накрыв её плечо сквозь ткань джемпера. Кожа горячая. Она во сне судорожно выдохнула, чуть сдвинув брови, и её пальцы бессознательно зацепились за рукав моего худи, притягивая ближе, к теплу чужого тела.

Я замер. Внутри рухнул последний рубеж, который я строил три года после ухода Камиллы. Не слова. Не сделка. Просто ладонь на чужом плече, которая не хочет отпускать этот недетский, горячий вызов.

– Зо, – выдохнул я в темноту комнаты тихо, почти беззвучно, губами касаясь виска. – Ты не вовремя зашла на этот пятачок, девочка.

Она не проснулась, но дыхание выровнялось, а пальцы на рукаве сжались плотнее, вплетаясь в черную ткань. Лед трещал под нами обоими. И спасать этот периметр было уже поздно.