Текст книги "Запретный лед (СИ)"
Автор книги: Valery Black
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 20. Зои
Утро в Торонто выдалось серым и промерзшим. За панорамными окнами лофта метель окончательно забила углы рам, превратив город в слепое белое пятно, сквозь которое с трудом пробивался тусклый дневной свет. В квартире стояла тяжелая, звенящая тишина – та самая, которая бывает только после разрушительного шторма, когда все слова уже сказаны, а последствия еще не наступили.
Я лежала на боку, уставившись в широкую спину Макса. Его дыхание было ровным, глубоким, но даже во сне плечи оставались напряженными, будто тело продолжало защищаться от ударов. На коже алели тонкие следы от вчерашнего вечера – память о той черте, которую мы переступили. Больше не существовало чужих правил, лицемерных контрактов, косых взглядов одноклубников и параноидального контроля со стороны Итана. Остались только мы двое, выжженная вокруг нас реальность и глухое понимание того, что пути назад нам не оставили. Никто из нас двоих этого пути уже и не хотел.
Я тихо выскользнула из-под тяжелого одеяла, стараясь не потревожить его сон. Холодный воздух лофта сразу же пробежал по коже мурашками. Натянув длинное худи Макса, которое пахло его фирменным гелем для душа, льдом и сигаретным дымом, я босиком дошла до кухни.
Кофемашина загрохотала зернами, нарушая мертвую тишину квартиры. Я обхватила ладонями горячую керамическую чашку, вглядываясь в собственное отражение в черном стекле панорамного окна. Внутри не было паники – только странное, зловещее спокойствие. Вчерашний взрыв не принес облегчения, он лишь открыл ворота в настоящий ад. Итан никогда не простит сломанную челюсть, кровь на бетонном полу раздевалки и публичное унижение перед всей командой. Для него это было крушением империи, которую он выстраивал годами. А руководство клуба уже наверняка суетилось в кабинетах, пытаясь замять грандиозный скандал так, чтобы виноватыми в развале команды оказались мы с Максом.
За спиной раздались тяжелые, шаркающие шаги.
Макс вышел из спальни – взъерошенный, с темными кругами под глазами от хронического недосыпа и жесткой утренней щетиной на челюсти. На нем были только серые спортивные штаны с заниженной талией, а на правой руке, на разбитых в кровь костяшках, уже проступал синеватый, опухший отпечаток вчерашнего удара. Он выглядел не как хоккеист элитной лиги, а как уличный боец после тяжелого ночного раунда.
Не говоря ни слова, он подошел со спины, тяжело опустил подбородок мне на плечо и зарылся носом в растрепанные волосы, обхватив руками за талию. Его ладони были горячими, грубыми, привыкшими держать клюшку, но сейчас они сжимали меня так крепко, будто боялись, что я растворюсь в утреннем воздухе.
– Рано встала, – его голос звучал низко, хрипло и надломленно от сна.
– Не спалось, – я прижалась затылком к его груди, чувствуя, как ровно и сильно бьется его сердце. – Сегодня суббота. У них утренняя раскатка перед вечерней игрой. Тебя порвут в раздевалке, Макс. Тренер и парни не пропустят мимо ушей то, что произошло вчера.
Макс на секунду замер, а затем резко, почти грубо развернул меня к себе лицом, заставляя поставить чашку на стол. Его взгляд был тяжелым, свинцовым, не допускающим никаких возражений.
– Пусть только попробуют сунуться, – тихо и жестко бросил он. – Я свое на льду сказал. Итан больше не капитан. Он никто. И указывать мне больше никто не будет. Ни в этой команде, ни в моей жизни.
– А я? – я вскинула подбородок, вглядываясь в его темные зрачки, чувствуя, как внутри поднимается та самая упрямая искра, которая сводила его с ума. – Я тоже твоя жизнь, Макс? Или я просто еще один трофей в твоей войне с ним?
Он затаил дыхание. На секунду в его глазах промелькнуло что-то уязвимое, почти дикое, прежде чем пальцы на моих бедрах сжались с такой силой, что сквозь ткань худи заболели мышцы.
– Ты – единственное, ради чего я вообще выхожу на этот лед, Зои, – выдохнул он мне прямо в губы. – Ты – всё, что у меня осталось.
В этот момент резкий, пронзительный звук телефонного звонка разорвал густую тишину кухни.
Экран телефона, лежавшего на кухонном столе, вспыхнул ярким светом. На дисплее мигал короткий внутренний номер главного тренера, продублированный вызовом с мобильного генерального менеджера клуба. Длинные, монотонные гудки повисли в воздухе тяжелым приговором, предвещая бурю.
Макс посмотрел на экран, на секунду зажмурился, смаргивая остатки сна, а затем перевел взгляд на меня. В его глазах читалось абсолютное понимание: время иллюзий закончилось. Он коротко кивнул, взял трубку и уверенно нажал на сенсорную кнопку громкой связи, выкладывая аппарат на деревянную поверхность стола.
Телефон продолжал надрывно вибрировать на деревянной столешнице, отбивая такты чужого, чуждого нам мира, где все еще существовали субординация, контракты и паника клубных боссов. Экран мигал зеленым и красным, требуя ответа.
Макс протянул руку, сдвинул аппарат ближе к краю и, не поднимая трубки, просто зажал пальцем кнопку сброса. Звук оборвался резко, захлебнувшись в собственной истерике.
В кухне снова повисла звенящая, плотная тишина. Только кофемашина тихонько шуршала остывающим бойлером.
– Они не успокоятся, пока не вытащат тебя на ковер, – сказала я, чувствуя, как прохладный керамический бокал греет ладони. – Клуб теряет лицо, когда их главный бунтарь ломает челюсть капитану прямо на базе.
Макс не отрывал от меня глаз. Его пальцы, всё еще сжимавшие мои бедра через мягкую ткань худи, слегка ослабили хватку, но уходить он не собирался.
– Пусть вызывают, – его голос звучал низко, ровно, без прежнего утреннего напряжения. – Им нужен этот матч не меньше, чем мне. Без первого звена они проиграют дерби еще до второго периода. Руководство будет орать, грозить штрафами и вызывать на дисциплинарный комитет, но из состава меня не уберут. Не сейчас.
Я слегка наклонила голову, изучая его лицо – разбитые в кровь костяшки, темные тени под глазами, упрямую складку у рта. Внутри росло странное, пьянящее чувство солидарности. Мы перешли черту, и теперь каждое слово, каждый взгляд имели совершенно иной вес.
– А Итан? – напомнила я, чуть прищурившись. – Он сидит в больнице, но он сожрет нас живьем, как только вернется на арену. Для него это личное поражение.
Макс усмехнулся – коротко, хищно, без тени сомнения.
– Итан получил то, к чему шел все эти годы. Он думал, что держит всех на коротком поводке. Теперь пусть привыкает к роли наблюдателя.
Он прижался лбом к моему лбу, закрывая глаза на секунду, вбирая в себя тепло и запах моего кофе.
– Собирайся, Зои, – выдохнул он мне в губы. – Скоро мне ехать на раскатку. Но сегодня вечером, после матча, я возвращаюсь сюда. И никто больше не станет указывать нам, как жить.
Я кивнула, позволяя ему отстраниться. Телефон на столе больше не звонил. За окном метель окончательно сменилась холодным, слепящим зимним солнцем Торонто, освещая руины нашего прошлого и начало чего-то гораздо более опасного.
Макс отпустил мои бедра, но задержал ладонь на моей щеке, большим пальцем огладив скулу. Его прикосновение было неожиданно мягким для рук, которые вчера крушили чужие кости и рвали на куски чужие иллюзии.
– Побудь здесь пока я буду на базе, – сказал он, и в его голосе прозвучало не требование надсмотрщика, а тихая, обнаженная просьба. – Никуда не уходи. Дверь на защелку. Никаких доставок, никаких знакомых Итана, которые могут случайно заглянуть.
– Я никуда не собираюсь, – ответила я, прижимаясь щекой к его теплой ладони. – Куда мне бежать из собственного дома, Макс?
Он кивнул, коротко коснулся моих губ сухим, жестким поцелуем и наконец отступил, направляясь в прихожую. Через несколько минут хлопнула входная дверь, отрезая меня от его присутствия.
Я осталась одна в пустом, прогретом утренним солнцем лофте.
Тишина больше не давила. В ней появилась осязаемая плотность. Я допила остывший кофе, поставила чашку в раковину и подошла к панорамному окну. Внизу, на заснеженных улицах Торонто, жизнь текла своим чередом: сновали желтые такси, спешили прохожие в тяжелых пуховиках, поднимались клубы пара от выхлопных труб. Город продолжал жить так, будто вчера ничего не рухнуло. Но я знала то, чего не знали они.
Там, внизу, на арене, Макс уже надевал свою форму с номером двадцать семь. Итан сидел в больничной палате, глотая таблетки и проклиная тот день, когда привел Макса в наш дом. А мы переступили черту, возврата за которую больше не существовало.
Я прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как под кожей ровно и сильно бьется пульс. До вечерней игры оставалось несколько часов. И этот лед запомнит нас надолго.
ГЛАВА 21. Макс
Воздух в подтрибунных помещениях арены пах хлоркой, застарелым потом, мастикой для заточки коньков и жженой резиной. Субботнее дерби висело над клубом дамокловым мечом, наэлектризовывая пространство до такой степени, что у входных дверей, казалось, звенели плафоны. Каждый шаг по бетонному полу отдавался гулким эхом в узких коридорах, где каждый встречный старался сделать вид, что меня здесь не существует.
Когда я толкнул тяжелую, обитую черным дерматином дверь командной раздевалки, гул голосов внутри оборвался мгновенно, превратившись в липкую, звенящую тишину.
Парни косились на меня исподлобья, делая вид, что увлеченно перебирают шнурки или натягивают щитки. В их напряженных взглядах читалась гремучая смесь животного страха, глубокого недоверия и злорадного любопытства. Слухи о вчерашнем нокауте в тупике клубной раздевалки разлетелись по лиге быстрее, чем официальные медицинские сводки. Итан сегодня, разумеется, не играл, но всё же притащился на арену в сопровождении клубного врача и генерального менеджера. Нижняя часть его лица была скрыта под массивным медицинским ортезом и плотной повязкой, а сломанная челюсть была жестко стянута титановыми пластинами. Он сидел в отдельной нише за стеклом тренерского мостика, не снимая теплой клубной куртки, и жег меня взглядом воспаленных, налитых кровью, ненавидящих глаз.
Главный тренер появился в проходе из своего кабинета, мрачный и злой, как черт перед неизбежной бурей. Он остановился в самом центре раздевалки, тяжело переведя дыхание, и обвел всю команду тяжелым, свинцовым взглядом, в котором не было ни капли поддержки.
– Светов! – прорычал он так, чтобы слышал каждый угол. – Вчерашнее цирковое представление в подсобке стоило нам капитана на самый решающий отрезок сезона. Если ты думаешь, что размахивать кулаками в клубном помещении – это полноценная замена хоккею, то ты глубоко, мать твою, заблуждаешься. Ты выходишь в первом звене. Отрабатывай за себя и за того парня. Ошибешься хоть раз – вылетишь из состава быстрее, чем успеешь моргнуть, и никакой прошлый контракт тебя не спасет. Вопросы есть?
– Никаких, коуч, – бросил я сквозь плотно сжатые зубы, резким, отрывистым движением затягивая шнурки на правом коньке.
Игра с первых же секунд превратилась в мясорубку. Дерби обещало быть жестким, но лед под нами плавился от чистого напряжения и накопившейся злости. Соперник шел в каждый стык с намерением размазать нас по бортам, а трибуны ревели пятнадцатью тысячами глоток, подгоняя команды вперед.
Первый период мы откатали на чистых нервах. Я пахал от борта до борта, ввязываясь в борьбу в углах площадки и принимая на себя тяжелые силовые приемы. Вся команда чувствовала трещину в составе, и игра клеилась с трудом – передачи шли вразрез, шайба скакала на разбитом льду, а вратари вытаскивали мертвые броски. Во втором периоде соперник перехватил инициативу, забросив две шайбы подряд после грубых ошибок нашей обороны. На скамейке стояла гробовая тишина, а тренер метал молнии, но молчал, понимая, что любые крики сейчас только окончательно развалят звено.
К начату третьего периода на табло горело тревожное 2:2. Воздух на площадке стал плотным от пота и адреналина. Мы сцепились в равной борьбе, отчаянно пытаясь переломить ход матча. Каждая смена выматывала до предела: легкие горели огнем, ноги налились свинцом, а в голове стучало лишь одно – нельзя проиграть здесь, на глазах у руководства и Итана, наблюдавшего за всем из своей стеклянной ложи.
Развязка наступила на последних минутах. Шайба глухо ударилась о борт, взметнув вверх тучу ледяной крошки. Я влетел в чужую зону на автопилоте, чувствуя, как защитник соперника – огромный громила с разбитым носом – встречает меня на синей линии жестким ударом в грудь. От толчка вышибло воздух, в глазах на секунду потемнело, но я устоял на ногах. Перетерпев резкую боль в ребрах, я качнул корпус вправо, прокинул черную шайбу мимо его клюшки и рванул за ворота.
Кто-то из наших уже взрезал пространство перед вратарской, требуя передачи резким взмахом клюшки по льду, но я уже видел узкую брешь над плечом голкипера.
Я вложил в этот бросок всю накопившуюся за последние дни злость, всю тяжесть давления со стороны клуба и тот невидимый ожог, который оставляла после себя каждая мысль о Зои. Клюшка согнулась дугой, щелкнув по льду с такой силой, что звук прорезал даже гул трибун.
Шайба взмыла вверх пушечным снарядом. Вратарь дернулся, вскинув ловушку, но опоздал. Звук влетевшей в сетку шайбы утонул в оглушающем взрыве трибун.
Я замер у борта, тяжело опираясь на клюшку и сгибаясь пополам, чтобы восстановить дыхание. Пот заливал глаза, во рту ощущался соленый привкус крови. Команда налетела толпой, колотя меня по шлему и плечам перчатками, но я их почти не слышал.
Мой взгляд автоматически ушел наверх – туда, где за стеклом VIP-ложи сидел Итан.
Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в поручень, придавленный медицинским фиксатором на нижней части лица. Его глаза пылали яростью. Он знал, что этот гол спас команду, но для него лично это было публичным поражением. Я медленно поднял голову, глядя прямо на него сквозь толстое стекло, и демонстративно провел перчаткой по щеке.
Тренер на скамейке выдохнул с облегчением, хотя и пытался сохранить суровый вид.
Когда прозвучала финальная сирена, зафиксировала победу со счетом 3:2, я не стал праздновать вместе со всеми. Стянув шлем, я молча направился в раздевалку. Мышцы ныли от усталости, но в груди было пусто и легко.
Я переоделся быстрее остальных и, не дожидаясь разбора полетов, выскочил через служебный выход на парковку. Заснеженный Торонто тонул в вечерних огнях. Я вдавил педаль газа, срывая машину с места. Дома меня ждала Зои. Больше на этом свете для меня не существовало ничего.
ГЛАВА 22. Зои
Часы на кухне показывали без четверти десять вечера, когда монотонный гул за панорамными окнами немного стих. Зимняя метель, бушевавшая с самого раннего утра, наконец-то выдохлась, оставив после себя тяжелые, нависшие сугробы на бетонных карнизах соседних небоскребов и мертвенно-бледный свет уличных фонарей, который лениво отражался в замерзшем стекле.
Я сидела на самом краю глубокого кожаного дивана, поджав под себя ноги и плотно кутаясь в тот самый тяжелый шерстяной плед, от которого все еще исходил слабый, едва уловимый запах табачного дыма, холода и геля для душа Макса. В просторной гостиной царила полная, почти осязаемая темнота, разгоняемая лишь мертвенным сиянием городских огней снаружи и дрожащим, угасающим пламенем трех толстых свечей, догорающих на низком журнальном столике. Я не включала верхний свет с самого рассвета. Весь этот день превратился в бесконечное ожидание за закрытыми дверями, где каждый час тянулся как резина. Экран моего старого смартфона валялся на дальней полке книжного стеллажа с варварски вырванной из слота сим-картой – холодный, бесполезный кусок стекла и пластика, который надежно отрезал меня от внешнего, полного агрессии мира. Никаких звонков из клуба, никаких истеричных сообщений от общих знакомых, пытавшихся вывесить сплетни на всеобщее обозрение, никаких завуалированных угроз от людей Итана. Я добровольно погрузила себя в вакуум, превратив наш лофт в неприступную крепость.
Ждать окончания матча было мучительно до физической тошноты. В моей голове, словно заезженная пластинка, непрерывно прокручивались самые мрачные сценарии: как дикая толпа на трибунах встретит появление Макса на льду после вчерашнего мордобоя в клубной раздевалке; как ощетинится скамейка запасных, где каждый игрок зависел от мнения генерального менеджера; какую истерику устроит главный тренер, если команда проиграет этот принципиальный матч; и, самое главное, как будет бесноваться Итан в своей одиночной больничной палате, привязанный к кровати медицинскими ортезами, когда прямая трансляция станет транслировать каждое движение Макса крупным планом. Мы переступили невидимую черту, за которой больше не действовали ни лицемерные контракты, ни круговая порука спортивных функционеров, ни корпоративная этика элитной лиги. Теперь каждый наш шаг ждали под микроскопом, чтобы разорвать при первой же ошибке.
Я перевела взгляд на тяжелые входные двери. Прошли часы с того момента, как Макс уехал на арену. Секундная стрелка на настенных часах отсчитывала время с оглушающим звуком, от которого закладывало уши.
И вдруг в плотной тишине прихожей раздался резкий, металлический звук поворота ключа в замке.
Я вздрогнула, резко поднимаясь с дивана так, что плед соскользнул на пол. Внутри меня всё сжалось в тугой, звенящий узел, готовый лопнуть от малейшего движения. Тяжелая бронированная дверь со скрипом отворилась, впуская в просторный холл резкий сквозняк, запах морозного уличного воздуха, сырости хоккейной формы, пота и жженой резины.
Макс переступил порог. Он выглядел измотанным до предела, словно из него выжали все соки, заставив отыграть не один матч, а несколько суток подряд на пределе человеческих возможностей. Его широкие плечи были неестественно опущены, дыхание – тяжелым и глубоким, а на скулах и подбородке залегли глубокие тени усталости. Он молча захлопнул за собой дверь, с щелчком задвинув массивный засов, небрежно сбросил тяжелую зимнюю куртку прямо на кафельный пол прихожей и тяжело прислонился лбом к деревянному косяку стены, плотно закрыв глаза.
– Макс? – мой голос прозвучал слишком тихо, теряясь в гулкой пустоте большой квартиры.
Он не сразу ответил. Лишь спустя пару секунд он медленно повернул голову, и в тусклом, мерцающем свете коридорных ламп я увидела его лицо. В его темно-карих глазах больше не было той свинцовой тяжести, глухой обреченности и затравленной ярости, которые душили его на протяжении последних недель. Там полыхал чистый, упрямый, почти дикий свет человека, который прошел через жернова системы, выстоял под чудовищным прессом и вырвал победу зубами, не оставив врагам ни единого шанса.
– Мы сделали это, Зои, – выдохнул он хриплым, сорванным от криков на скамейке голосом, отталкиваясь от косяка и делая широкий шаг навстречу. – Матч наш. Они не смогли нас сломать.
Я больше не сдерживала себя. Я сорвалась с места, сокращая разделявшее нас расстояние в несколько огромных шагов, и буквально врезалась в его широкую грудь, обвивая руками за шею и цепляясь пальцами за воротник его свитера.
Макс с силой подхватил меня за талию, легко и привычно отрывая мои ноги от пола, и прижался горячим лицом к моему плечу, жадно, судорожно втягивая воздух носом, будто пытался убедиться, что я действительно здесь, живая и настоящая, за закрытыми замками нашего убежища, а не растворилась в утреннем тумане Торонто. Его пальцы на моих бедрах сжались с такой силой, что сквозь плотную ткань одежды заныли мышцы, но эта боль была лучшим доказательством того, что мы оба победили.
– Я знала, что ты выиграешь, – шепнула я ему прямо в губы, зарываясь дрожащими пальцами в его влажные от растаявшего снега и пота волосы. – Я ни на секунду в этом не сомневалась.
– Они давили на нас с первой до последней минуты, – его губы скользили по моей коже, горячие и сухие, а слова срывались прерывистым шепотом прямо у самого уха. – Трибуны ревели так, что закладывало уши, скамейка молчала, а Итан сверху сверлил меня взглядом, будто собирался лично разорвать меня на части прямо во время третьего периода. Но мне было абсолютно плевать на них всех. Единственное, о чем я думал, когда летел на этот лед – чтобы эта чертова игра поскорее закончилась, и я смог вернуться сюда. К тебе.
Он медленно опустил меня на пол, но руки с талии так и не убрал, прижимая меня к себе так близко, что между нашими телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Я запрокинула голову, заглядывая в его темные, расширенные зрачки, и нашла в них то, ради чего стоило пройти через этот ад: абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что пути назад для нас больше не существует. И никто из нас этого возвращения уже не желал.
Его губы обрушились на мои с жадностью голодного зверя. Он целовал меня исступленно, грубо, сминая мои губы так, будто пытался выпить до дна всю панику, весь страх и все долгое одиночество, что я пережила за эти дни. Я отвечала ему с той же дикой, отчаянной страстью, вцепляясь пальцами в его волосы и притягивая еще ближе. Его язык властно и глубоко проникал в мой рот, заставляя забыть обо всем мире за пределами этой прихожей.
Он подхватил меня на руки, и мы рухнули прямо на широкий кожаный диван в полутемной гостиной. Одежда исчезла мгновенно, разорванная и сброшенная на пол торопливыми, дрожащими от адреналина рывками.
Макс навис надо мной, прижимая всем своим тяжелым, горячим телом к подушкам. Его губы скользнули с моих губ вниз по подбородку, обжигая дыханием шею, задерживаясь на ключицах и оставляя влажные, жадные следы на груди. Его пальцы жестко и властно сжимали мои бедра, оставляя на коже горячие следы, исследуя каждую клеточку моего тела с такой исступленной жаждой, будто мы пытались заново пересобрать друг друга из осколков. Я выгибалась навстречу каждому его прикосновению, царапая ногтями его широкую спину и плечи, чувствуя под пальцами горячие бугры мышц и застарелые синяки от ледовых побоищ.
– Зои... черт, Зои... – его хриплый, сорванный голос звучал прямо над моим ухом, заставляя кровь бурлить в венах.
Когда он вошел в меня – резким, глубоким, всепоглощающим толчком – из моей груди вырвался громкий, сорванный стон. Я задохнулась от этого острого, пронзительного напора, вмиг стирающего грань между болью и абсолютным блаженством. Он двигался тяжело, ритмично и неотвратимо, заполняя меня до самого конца, выбивая из легких весь воздух.
Комната вокруг нас сузилась до размеров этого дивана. Я стонала его имя в темноту, вплетая свои крики в его прерывистое, свистящее дыхание, вскидывая бедра в такт его мощным, неумолимым движениям. В этом не было нежности – была чистая, обнаженная, всепоглощающая страсть, выплеск всей накопившейся ярости, давления клуба, угрозы Итана и бешеного напряжения прошедшего матча. Мы любили друг друга наотмашь, безумно, выжигая дотла все страхи и всю систему, которая пыталась нас раздавить.
Каждый новый толчок отзывался звенящей вспышкой внизу живота, заставляя меня царапать его спину и задыхаться от удовольствия. Я кричала, теряя контроль над голосом, когда оргазм накрыл меня лавиной, ослепляя и вытягивая из тела последние силы. Макс накрыл меня с головой этой мощной, неконтролируемой волной, врываясь в пик вместе со мной с глухим, изнуряющим стоном, вжимая меня в диван так сильно, будто хотел раствориться во мне навсегда.
Мы лежали переплетенные, мокрые от пота, тяжело и часто дыша в полумраке пустой квартиры, пока за панорамными окнами медленно брезжил холодный октябрьский рассвет. Воздух в комнате всё еще пах близостью, кожей и тем острым электричеством, которое оставило после себя наше ночное исступление. Макс прижимал меня к себе так крепко, будто пытался защитить от всего мира, застывшего по ту сторону бронированной двери.
Но реальность не собиралась давать нам отсрочку.
Тишину утра разорвал резкий, требовательный стук в дверь. Он прозвучал сухо, официально и безжалостно, мгновенно стирая всю хрупкую иллюзию безопасности.
Макс замер, на секунду прислушиваясь, а затем медленно поднялся с дивана, на ходу натягивая джинсы. В его расширенных темных зрачках еще плескались остатки нашей бури, но лицо уже застыло маской ледяной, хищной собранности. Он бросил на меня предостерегающий взгляд, жестом попросив остаться в комнате, и направился в прихожую.
Я накинула на плечи плед и бесшумно последовала за ним, останавливаясь в полумраке коридора.
Макс резко распахнул тяжелую створку. На пороге стоял не мистер Эллис с бумагами об увольнении, а штатный администратор команды – бледный, дерганый парень по имени Сэм, который явно чувствовал себя не в своей тарелке ранним воскресным утром. В руках он держал официальный конверт с печатью клуба.
– Светов... – Сэм сглотнул, избегая смотреть Максу в глаза. – Извини, что так рано. Меня обязали передать лично в руки.
Макс перехватил конверт длинными пальцами, не сводя с администратора тяжелого, рассчитывающего взгляда.
– Что это? – голос Макса звучал ровно, но в нем звенела скрытая угроза.
– Экстренный вызов в офис генерального менеджера на понедельник, девять утра, – пробормотал Сэм, переминаясь с ноги на ногу. – Официальное уведомление о внутреннем дисциплинарном слушании по поводу инцидента в раздевалке. Тренер сказал... в общем, лучше тебе быть там. Больше ничего не знаю, правда.
Макс коротко кивнул, не говоря ни слова, и захлопнул дверь перед носом администратора, повернув тяжелый замок.
Он вернулся в гостиную, швырнув запечатанный конверт на журнальный столик прямо поверх догоревших свечей. Напряжение в комнате стало осязаемым. Это был не мгновенный смертный приговор, а вызов на допрос – первый шаг системы, решившей переломить его через колено под видом корпоративной этики.
Макс подошел ко мне, обхватил ладонями мое лицо, заглядывая прямо в глаза, и тихо, но твердо произнес:
– Пусть вызывают. Мы пойдем туда вместе.
