Текст книги "Запретный лед (СИ)"

Автор книги: Valery Black

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

ГЛАВА 9. Зои

Утренний свет пробивался сквозь плотные защитные занавески спальни серой, свинцовой полосой, безжалостно разрезая полумрак просторного лофта. Голова гудела так, будто по ней прошлись тяжелой хоккейной клюшкой наотмашь, а все тело ныло от каждого малейшего движения – каждая мышца отчетливо помнила ту бешеную, беспощадную бурю ласк и напряжение прошлой ночи, когда мы балансировали на самой грани, не переходя окончательную черту, но сжигая все мосты.

Я лежала на смятых, пахнущих мускусом и дождевой свежестью простынях, плотно завернувшись по самые плечи в одеяло, и тупо смотрела на монотонный рисунок потолка. Макса в постели уже не было. Из ванной комнаты доносился мерный, убаюкивающий шум воды – он смывал с себя запах этой греховной ночи, методично возвращая себе привычную маску непроницаемого капитана хоккейной команды, для которого спортивная дисциплина превыше всего.

Воспоминания вспыхивали в голове яркими, болезненными обрывками, от которых бросало то в обжигающий жар, то в ледяной озноб. Как рухнули все навязанные правила, как треснул этот гребаный периметр, который так тщательно и параноидально выстраивал мой собственный брат, и как легко, без единой секунды сомнения, я позволила этому мрачному, мощному хоккеисту сломать мою последнюю броню. Его пальцы, его дыхание, его властный и одновременно оберегающий голос – все это до сих пор отзывалось судорожной дрожью внизу живота. Он остановился тогда, когда я сказала «нет», но это не спасло нас. Мы переступили ту самую невидимую черту, обратной дороги из которой физически не существовало. Если бы Итан узнал хотя бы половину того, что произошло здесь этой ночью, в Торонто поднялся бы настоящий девятибалльный шторм, способный снести в один миг не только наши хрупкие контракты, но и всю привычную жизнь, превратив ее в радиоактивный пепел.

Дверь ванной комнаты со скрипом отворилась, и в полумраке спальни показался Макс. Он был одет только в темные спортивные штаны, влажные густые темные волосы хаотично падали на лоб, а на лице застыло абсолютно холодное, непроницаемое выражение. Его темно-карие, почти черные глаза на секунду цепко зафиксировались на мне, оценивая каждую деталь, но в этом взгляде больше не было того вчерашнего злого, ослепляющего безумия – только жесткий автопилот профессионального спортсмена, полностью сосредоточенного на предстоящей утренней раскатке.

– Одевайся, Блейк, – его низкий голос прозвучал ровно, без единой эмоции, отрезая нас от всего, что происходило между нами этой ночью, будто случившееся было всего лишь техническим сбоем в игровой системе. – Через час курьер привезет доставку продуктов. Чтобы никаких глупостей у панорамных окон, поняла?

Я резким, отрывистым движением приподнялась на локте, чувствуя, как внутри закипает та самая упрямая, колючая злость, которая всегда помогала мне выживать в любых юридических и жизненных переделках. Темные волосы растрепались по плечам, а холодные серо-голубые глаза впились в его лицо с нескрываемым, вызывающим пренебрежением.

– Ты серьезно думаешь, что можешь просто щелкнуть тумблером и сделать вид, будто ничего не было, Светов? – мой голос слегка дрожал от скрытой внутри ярости, но я заставила его звучать жестко и чеканно. – Прошлой ночью ты выломал к чертям дверь в этот долбаный «периметр», а теперь стоишь тут и строишь из себя безупречного ледяного капитана?

Макс замер на самом полупути к выходу из спальни. Его широкие атлетические плечи мгновенно напряглись, а тяжелые пальцы сжались в такие крепкие кулаки, что костяшки побелели до прозрачности. Он медленно развернулся ко мне, и в его темных, почти черных глазах на миг снова промелькнула та самая опасная, сжигающая искра, которую он так старательно пытался залить литрами ледяной воды.

– Прошлой ночью мы оба сорвали все стоп-краны, Зо, – он сделал два медленных шага обратно к кровати, нависая надо мной всей своей подавляющей массивной фигурой, заставляя воздух в комнате раскалиться до предела. – И если ты всерьез думаешь, что это что-то изменило в суровых планах твоего брата или в моем многомиллионном контракте с лигой, то ты намного глупее, чем я о тебе думал. Мы по-прежнему заперты в этой гребаной ловушке. Но больше мы не будем играть в детские игры. Правила изменились окончательно.

– Пошел к черту, Макс, – с ненавистью выплюнула я, резко отворачиваясь к стене и натягивая одеяло до самого подбородка.

Он не произнес в ответ ни единого слова. Тяжелые, размеренные шаги стихли в коридоре, а затем входная дверь внизу глухо хлопнула, наглухо отрезая его физическое присутствие. Я осталась совершенно одна в пустой, звенящей тишине, отчетливо и жутко понимая: тонкий лед под нашими ногами треснул не просто в нескольких местах, он разлетелся вдребезги, и спасти нас от этого падения уже не смог бы ни один самый лучший адвокат в мире.

Я откинула одеяло и поднялась с постели, чувствуя, как каждая клеточка тела отзывается глухой, но сладостной болью от вчерашних прикосновений. Подойдя к панорамному окну спальни, я прижалась лбом к прохладному стеклу, за которым серый Торонто жил своей обычной, суетливой жизнью. Внизу, на мокром от утреннего дождя асфальте, крошечные машины казались игрушечными, а прохожие – совершенно чужими. Там, за бронированным стеклом, люди следовали законам, правилам дорожного движения, контрактам и расписаниям. Здесь же все законы рухнули в одночасье.

Я вспомнила его руки на своем теле, его хриплый шепот у самого уха и то, как он остановился, услышав мое признание, проявив уважение, которого я совсем не ожидала от такого жесткого хищника. Это было безумие. Опасное, разрушительное, способное уничтожить карьеру Итана, репутацию Макса и мою собственную стабильность в один момент. Но внутри, под слоями привычного упрямства, росло странное, жгучее осознание того, что пути назад больше нет. Мы перешли черту, и даже если бы брат вернулся прямо сейчас, прежними мы уже не стали бы.

От размышлений меня отвлек резкий электронный зуммер у входной двери. Доставка. Я накинула на плечи мягкий халат, чувствуя, как темные пряди волос падают на спину, и направилась к прихожей, готовая встретить этот день на осколках нашего общего разрушенного мира.

ГЛАВА 10. Макс

Дни, последовавшие за той безумной ночью на самой грани фола, когда воздух в комнате буквально плавился от нашего взаимного притяжения, превратились для меня в ежедневное, изнурительное и бесконечное хождение по тончайшему, раскаленному добела лезвию ножа. Воздух в нашем общем пространстве стал настолько густым, тяжелым, вязким и до предела наэлектризованным, что казалось, будто от любого самого неосторожного вдоха, случайного пересечения взглядов или резкого движения все вокруг немедленно вспыхнет синим, абсолютно неуправляемым пламенем. Мы продолжали существовать бок о бок в одном замкнутом периметре лофта, но между нами выросла новая, еще более жесткая, неприступная и звенящая стена – стена тяжелого, давящего молчания, сдавленного в груди дыхания и того исступленного, сжигающего изнутри желания, которое мы оба теперь отчаянно пытались загнать обратно под замок, намертво перекрывая все кислородные вентили и закручивая все гайки до упора.

Я стал проводить на тренировочной ледовой арене катастрофически, неприлично много времени, полностью уходя в работу, забивая голову тактическими схемами и выплескивая всю скопившуюся ярость, злость, раздражение и нерастраченную мужскую энергию исключительно на льду. Я вколачивал тяжелые черные шайбы в сетку ворот с такой дикой, нечеловеческой силой, будто каждый мощный бросок приближал меня к какому-то спасительному ответу, способному распутать этот тугой узел. Партнеры по команде быстро заметили мое состояние и старались лишний раз не попадаться мне под горячую руку во время жестких двусторонних матчей, интуитивно чувствуя исходящую от меня угрозу и темную энергетику. Но стоило мне завершить тренировку, забросить тяжелый баул в багажник машины и подняться по лестнице в лофт, как этот спасительный ледяной автопилот мгновенно давал сокрушительный, окончательный сбой.

Я видел ее – бледную, собранную, с теми самыми темными упрямыми прядями каштановых волос, падающими на плечи, с неизменным холодом в упрямых серо-голубых глазах, – и внутри меня снова срывало все мыслимые и немыслимые тормоза, обнажая оголенные нервы. Мы больше не переступали ту последнюю физическую черту, четко помня наш негласный договор, ее испуганное признание и мою данную ей тогда тихую клятву, но каждое наше случайное прикосновение плечом в узких коридорах, каждый брошенный украдкой тяжелый взгляд и каждая жесткая, хриплая перепалка выжигали нас изнутри эффективнее любого открытого огня. Это была изощренная пытка в чистом виде, растянутая во времени. Мы оба прекрасно знали, к чему неумолимо все идет, но сознательно оттягивали этот неизбежный момент, прекрасно понимая, какой разрушительной силы взрыв нас ожидает, когда плотина окончательно рухнет.

Итан всё ещё находился на выездном турне в Альберте, календарь регулярного чемпионата НХЛ любезно давал нам несколько дней относительной передышки, но это затишье с каждым часом ощущалось всё острее и фатальнее – как зловещий штиль перед девяти балльным штормом, способным снести с лица земли любые наши хрупкие попытки сохранить видимость контроля и приличий. Мы оба отчетливо понимали: капитан вернется гораздо раньше, чем закончится этот временный кошмар, и тогда спрятать концы в воду уже не удастся никому.

Каждый вечер в лофте превращался в молчаливую, изнурительную борьбу нервов. Зои неизменно сидела за массивным кухонным островом с раскрытым ноутбуком, делая вид, что полностью погружена в свои университетские дела, научные статьи или юридические сводки, но я спинным мозгом, каждой клеткой кожи чувствовал, как все ее внимание намертво приковано ко мне. Я стоял у панорамного окна, глядя на бесконечные, холодные огни ночного Торонто, и кожей ощущал тепло ее тела на расстоянии нескольких шагов. Между нами висело столько невысказанных слов, столько подавленной дикой страсти и столько накопившейся агрессии, что сама атмосфера в квартире казалась осязаемой, почти твердой. Мы балансировали над пропастью, отчетливо зная, что один неверный шаг, одно лишнее слово – и мы полетим вниз вместе, не оставляя друг другу ни единого шанса на спасение или отступление. Но, черт возьми, с каждым новым прожитым днем мне всё меньше и меньше хотелось удерживаться на этом краю.

ГЛАВА 11. Макс

Метель над ночным Торонто бушевала с невиданной, яростной силой, завывая за панорамными стеклами так, будто ледяной ветер пытался выбить бронированные рамы и ворваться внутрь нашего хрупкого укрытия, стирая все границы между внешним миром и нашей изоляцией. Прошло всего несколько дней с того момента, как мы сорвали последние стоп-краны на уровне жестких ласк, обжигающих поцелуев и тяжелого, прерывистого дыхания, удерживая друг друга на самой грани срыва, но хрупкий баланс нашего импровизированного изолятора уже трещал по швам. Воздух в лофте был наэлектризован до такой степени, что казалось, будто от любого случайного статического разряда всё вокруг вспыхнет синим пламенем. Каждый шаг Зои по паркету, каждый звук льющейся воды в ванной комнате или глухое звяканье керамической чашки кофе отдавались в моих висках резким, звенящим пульсом. Мы оба прекрасно знали, что эта вынужденная передышка носит временный характер, и что расплата за наше упрямство неизбежна. Итан должен был вернуться из своего выездного турне по Альберте только через три полных дня.

Но капризная погода, отмененные рейсы и чертов календарь регулярного чемпионата решили распорядиться совершенно иначе.

Внезапный, резкий и громкий скрежет металлического ключа в замочной скважине входной двери внизу полоснул по обнаженным нервам острее бритвы. Я замер посреди кухни с полупустой чашкой в руке, чувствуя, как внутри меня все мышцы, сухожилия и нервные окончания мгновенно сжимаются в тугой, звенящий комок. Зои, которая в этот момент сидела на диване перед раскрытым ноутбуком, резко, словно от удара током, вскинула голову, и ее холодные серо-голубые глаза мгновенно расширились от чистого, липкого и совершенно неприкрытого ужаса.

– Светов! – ревущий, пропитанный первобытным бешенством и яростью голос Итана прокатился тяжелым эхом по лестничному пролету раньше, чем капитан успел полностью перешагнуть порог прихожей и стянуть мокрую верхнюю одежду. – Какого черта здесь происходит?! Какого хрена заперта дверь изнутри?!

Тяжелая входная дверь распахнулась с такой дикой силой, что массивная ручка со страшным грохотом впечаталась в гипсокартонную стену, оставляя глубокую вмятину. Итан ввалился в лофт, засыпая просторную прихожую комьями мокрого снега, кусками льда и ледяной крошкой. Его лицо было мертвенно-бледным от адреналина и бешеной злости, а лихорадочно бегающие по комнате глаза мгновенно фиксировали каждую улику, каждую деталь: две чашки для утреннего кофе на столе, раскинутые на диване мягкие пледы и нас, застывших по разные стороны гостиной в положении боевой готовности. Рейс из Калгари из-за разыгравшейся снежной бури отменили, но он нашел частный борт или долетел раньше. На двое суточных чертовых суток раньше.

– Ты... – Итан перевел свой безумный, налитый кровью взгляд с сестры прямо на меня, и в его суженных зрачках выплеснулась первобытная, темная, разрушительная ненависть. Он сбросил дорогущую дорожную сумку на паркет и пошел на меня тяжелой, неумолимой, пружинящей поступью тафгая, готового крушить борта и ломать челюсти без предупреждения. – Ты, сукин сын, совсем потерял берега? Я пустил тебя в свой дом, делил с тобой лед, считал тебя своим лучшим другом, а ты решил за моей спиной подмять под себя мою собственную сестру?!

– Заткнись, Блейк, – мой собственный голос прозвучал неестественно низко, ледяно, опасно и глухо, разрезая пространство как нож. Я даже не шелохнулся, не сделав назад ни единого шага, и встретил его бешеный взгляд с абсолютным, холодным презрением. – Свой командный тон оставь для раздевалок перед третьим периодом матча. Здесь ты никто, чтобы качать права.

– Итан, прекрати этот цирк немедленно! – Зои стремительно вскочила с дивана, бросаясь вперед и пытаясь преградить брату прямую дорогу ко мне, но он вслепую оттолкнул ее в сторону с такой грубой, неконтролируемой силой, что она потеряла равновесие и едва не рухнула на стеклянный журнальный столик.

Эта грубость по отношению к ней стала последней искрой, упавшей в доверху наполненный пороховой погреб. Внутри меня с оглушительным треском лопнула последняя сдерживающая струна. В три мощных, хищных шага я сократил разделяющее нас расстояние и врезал Итану жестким прямым ударом в челюсть с такой сокрушительной силой, что звук глухого удара плоти о плоть напомнил треск ломающейся под силовой борьбой хоккейной клюшки.

Итан отлетел назад от неожиданности, сшибая высокий металлический торшер, но в ту же секунду взревел раненым, разъяренным зверем и бросился на меня в ответ, цепляясь своими тяжелыми пальцами в воротник моей футболки и сминая ткань. Мы с грохотом рухнули на паркет гостиной, сбивая на своем пути стулья, раскидывая бумаги и превращая стильный, дорогой интерьер лофта в настоящее поле кровавой битвы. Это была уже давно не просто хоккейная стычка за спортивную шайбу на пятачке – это была жесткая, бескомпромиссная, животная драка за территорию, за личную свободу и за право дышать полной грудью без его тотальных запретов.

– Я уничтожу тебя в этой лиге! – захлебываясь от злости, хрипел Итан прямо мне в лицо, пытаясь всем весом придавить меня локтем к полу, пока я перехватывал его сильные запястья, не давая нанести решающий удар. – Светов, клянусь богом, ты вылетишь из «Торонто» быстрее, чем успеешь осознать, что произошло!

– Попробуй, капитан, если кишка не тонка, – выплюнул я окровавленными от удара губами, резким движением перехватывая инициативу, переворачивая его и прижимая спиной к холодному паркету.

Зои кричала над нашими головами, срывая голос, пытаясь оттащить нас друг от друга, но наш старый мир окончательно разлетелся вдребезги. Периметр рухнул раз и навсегда.

ГЛАВА 12. Макс

Воздух в просторном лофте после устроенного Итаном погрома казался наэлектризованным до предела, словно после прямого мощнейшего попадания молнии в высоковольтный трансформатор. На паркете гостиной валялись обломки разбитого абажура, разорванные в клочья листки университетских конспектов, ошметки грязи и растаявшего снега, которые капитан «Мейпл Лифс» принес на своих ботинках прямо с занесенной бурей улицы. Тяжелое, прерывистое дыхание гулко и раскатисто разносилось под высокими потолками, смешиваясь со звенящей, оглушительной тишиной, которая наступила сразу после того, как мы с трудом разорвали этот дикий, ожесточенный, доведенный до точки кипения клинч.

Итан с явным трудом поднялся с деревянного пола, тяжело опираясь рукой о спинку дизайнерского дивана и прижимая ладонь к рассеченной скуле, из которой тонкой, ярко-красной струйкой сочилась кровь, пачкая дорогой воротник его свитера. Его перекошенное от злости лицо больше не выражало того привычного высокомерного превосходства, холодного апломба и железобетонной уверенности бессменного капитана хоккейного клуба, перед которым трепетали новички и трибуны. Теперь в его расширенных, налитых кровью глазах читалось чистое, неподдельное изумление, смешанное с ядовитой, жгучей, исступленной ненавистью, которую он даже не пытался скрывать под маской командного хладнокровия. Он медленно, словно чужой, окинул мутным взглядом сначала меня – тяжело дышащего, с разбитыми до мяса костяшками пальцев и содранной кожей на лице, – а затем перевел тяжелый взгляд на Зои, которая стояла у панорамного окна, судорожно прижав обе ладони к вздымающейся от истеричного дыхания груди.

– Ты... мы же были братьями по звену, Светов, – прохрипел Итан, смачно сплевывая густую кровь на паркет и морщась от резкой боли в разбитой челюсти. Его голос дрожал и срывался от переизбытка адреналина, ярости и застарелой, слепой обиды, которая теперь вырвалась наружу неуправляемым, разрушительным потоком. – Я прикрывал твою спину на льду, делил с тобой раздевалку и пустил в свой собственный дом, рассчитывая на преданность, а ты вонзил нож в спину за моей же спиной. Ты разрушил до основания всё, что мы строили годами. Ты притащил в мою семью хаос и грязь.

– Твоя семья и твоя жизнь были построены на слепом, параноидальном контроле, манипуляциях и страхе, Блейк, – ответил я низким, обманчиво спокойным, но звенящим от внутреннего напряжения голосом, стирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы и выпрямляясь во весь рост, возвышаясь над ним на голову. – Рано или поздно этот фальшивый карточный домик обязался рухнуть. И тебе лучше бы привыкнуть к этой суровой реальности прямо сейчас, потому что никакой дороги назад в твой грёбаный идеальный мир больше не существует. Предательство началось не тогда, когда я посмотрел на нее, а тогда, когда ты решил, что можешь держать ее в клетке как вещь.

– Дороги назад? – Итан горько, надрывно и истерично усмехнулся, бросив на родную сестру уничтожающий, полный презрения взгляд. – Ты хоть отдаешь себе отчет, что будет завтра утром? Об этом ночном инциденте в деталях будет гудеть вся спортивная пресса Северной Америки. Генеральный менеджер клуба моментально узнает о том, что его главная связка на льду устроила кровавую бойню прямо в жилой зоне посреди ночи из-за бабских соплей. Нас дисквалифицируют обоих до конца сезона. Нас сожрут живьем хоккейные эксперты, владельцы клуба и фанаты.

– Мне глубоко плевать на журналистов, на лигу и на твои клубные комитеты, – чеканно, каждое слово как точный бросок в девятку, произнес я, делая один широкий шаг вперед и чувствуя, как каждая мышца моего избитого тела отзывается тупой, но пьянящей болью. – Пусть пишут в своих газетках всё, что им вздумается. Но если ты еще хоть раз в жизни позволишь себе повысить голос на Зои, применить к ней хоть каплю своей деспотичной силы или попытаться диктовать ей, как дышать, я вынесу тебя с ледовой арены вперед ногами на ближайшем матче. И мне абсолютно плевать, какой у тебя статус, нашивки капитана на свитере или контракт с клубом.

Итан буквально задохнулся от возмущения, его широкая грудь судорожно вздымалась, пытаясь захватить побольше воздуха, но ответить на это прямой угрозой он уже не успел.

– Уходи, Итан, – тихий, но стальной, звенящий от внутренней силы голос Зои разорвал напряжение в комнате весомее любого крика или истерики. Она выпрямилась во весь рост, расправив плечи и глядя на родного брата абсолютно холодными, отстраненными, лишенными всяких родственных привязанностей глазами. – Ты сам разрушил всё дотла в тот самый момент, когда решил, что я твоя личная бессловесная вещь, которую можно запирать на замок. Забирай свои оставшиеся вещи и убирайся из этого лофта. Больше ты здесь не хозяин.

Капитан «Мейпл Лифс» замер на месте, полностью ошеломленный и уничтоженный ее словами. Он до последнего мгновения рассчитывал на то, что сестра по давней привычке испугается его грозного взгляда, заплачет, упадет на колени или попытается оправдаться перед ним, как послушно делала это на протяжении всех прошлых лет. Но перед ним стояла совершенно другая женщина – надломленная его же жесткими тисками, но уже возродившаяся из пепла благодаря этой дикой, разрушительной искре, которую он сам же и выпустил наружу.

– Ты жестоко пожалеешь об этом решении, Зои, – процедил Итан сквозь плотно сжатые зубы, медленно отступая к выходу из гостиной. Его тяжелый, полный темной угрозы взгляд скользнул по мне напоследок. – Вы оба еще на коленях приползете вымаливать прощение. Клянусь богом, вы вылетите из Торонто с таким треском, что ваши имена сотрет из истории первый же спортивный комитет.

Тяжелая входная дверь захлопнулась с оглушительным, финальным, зловещим грохотом, окончательно отрезая этот этап нашей жизни. Мы остались вдвоем среди разгромленной гостиной, посреди обломков старого мира, который больше никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы собраться по прежним чертежам.

Я медленно повернулся к Зои. Ее тонкие плечи мелко дрожали от пережитого нервного шока, а на длинных ресницах застыли прозрачные капли слез, которые она отчаянно пыталась сдержать, не позволяя себе показать слабость перед лицом этой новой свободы. В два быстрых шага я преодолел разделяющее нас расстояние, бережно, но с непреклонной властностью притянул ее хрупкое, податливое тело к своей широкой груди, зарываясь лицом в ее густые каштановые волосы. Она шумно втянула воздух, уткнувшись носом в мое испачканное кровью плечо, судорожно вдыхая запах пота, ледовой свежести и чистого адреналина, и наконец позволила себе выдохнуть весь этот накопившийся за долгие недели невыносимый страх.

– Всё закончилось, моя маленькая, – хрипло, практически беззвучно шепнул я ей прямо в губы, целуя в холодный висок и отчетливо чувствуя, как под нашими ногами догорают последние мосты. – Теперь мы идем до самого конца. Только вместе.