Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Ой, и не надо! – всплеснула руками Лихо и вдруг стала оправлять на себе стог сена, служивший одеждами. – Мне твое доверие как кошке крылья. А нашла я тебя, соколик, потому как учуяла, и есть дело важное. Будет оно и тебе по душе, думаю. Видишь ли…

На миг она умолкла, потеребила в задумчивости колокольцы на многочисленных веревках и закончила:

– Я ошиблась. Не на то я рассчитывала, всю ту свару с вами затевая. И теперь – я хочу все вернуть. Чтобы как было, как встарь. Ты ведь того же жаждешь. Затем за мальцом и идешь, рыщешь. Так давай объединим силушки наши немалые. Ты хоть и могуч, вон какую власть с собой из-за Пограничья приволок за пазухой, а все же изрядно иссяк. Так вот, тебе вновь трон твой вечный, в Лесу сидеть, души водить да ягами ведать, а мне обратно мир, в котором люди знают цену страху! Ну как, чернокнижник, выслушаешь старую бабу?

Кощей только и мог, что стоять с отвисшей челюстью.

* * *

Я слушал.

И все те, кто были внутри меня, тоже внимали.

Одноглазая говорила уже долго. Про ее бесподобную затею с ведунами, про умелые и хитрые ходы, про козни, что плела она (не раз во время рассказа замечал я ее самодовольную улыбку, и тогда меня вновь брала злоба, но я держался). Баяла она про долгий, почти с полвека, зачин, чтобы подвести многих кукол под нужные решения, дабы сошлись все как надо и все ниточки этого сотканного полотна сложились в нужный узор. Нужный, само собой, только лишь самой Лихо. Ну а то, чего хотят «ниточки», само собой, ее не интересовало, да и она, кажется, и помыслить не могла, что у ее маленьких подопечных будут возникать желания и стремления, идущие вразрез с затеей. Пфф, глупость какая! Их цель, вся суть их создания – лишь правильно ложиться под ткацкие набилки.

И мы ложились.

Сколько их было в пряже у одноглазой? Ведуны-отступники, лиходеи-полукровки, князья, знахари, сопляк… Я. Скорее всего и пришлым набежникам с западных земель кое-кто нашептал нужное, вселил в умы верный посыл. Вжух, и приминался очередной ряд верно сплетенных разноцветных веревочек, закладывая новую линию картины. И все было так ладно, так хорошо.

В одном просчиталась Лихо – увлеклась, перестаралась.

Всем аукнулся раскол, но, как понял я, ей он тоже подпортил немало.

Потому теперь и заливалась она предо мной сладкими речами, расписывала красочно всю пользу, потому что полотно с красивым задуманным узором превратилось в дрянные распотрошенные лохмотья с торчащими во все стороны обрезками. И теперь одноглазая страстно искала, за какую из топорщащихся ниточек можно дернуть, чтобы чудесным образом поправить все.

Я-мы слушали.

Возможно, стоило поверить в речи Лихо, уж больно все ладно складывалось да выходило. Можно было даже ее пожалеть. Уж кому, как не мне, знать про всю горечь рухнувших надежд, когда, кажется, что уже все заветное у тебя в руках. Ее можно было понять, но простить?

Я-ниточка кивал, уже зная, что соглашусь.

В конце концов, у нас с ней сейчас была одна и та же цель – привести юнца в нужное нам место. И, если честно, то тут с ней соперничать было бесполезно – могучая тварь в мгновение ока могла оказаться где угодно, в то время как я пытался посулами и угрозами выбивать себе волшебные тропы… как у этого склизкого гада из болот.

Даже теперь я чувствовал, как трясется эта падаль на дне.

Пообещав себе все же спалить досуха эти топи, я вновь прислушался к болтовне одноглазой.

– Нечего тебе за щенком бегать. Да и пустое оно, – она улыбалась мне почти ласково. – Всегда лучше ждать в самом конце, там, куда непременно вернется нужный тебе человек, верно?

– А если не вернется? – спросил кто-то из тех, кем был я. – Мало ли какая пакость приключится в дороге? Мир нынче опасен и непредсказуем. Шальная стрела кочевника, кистень разбойничка или волки? На волю случая отпускаем всю затею.

Одноглазая посмотрела на меня, безошибочно поняв, что говорил один из былых кощеев. Покивала.

– Не люблю я случаи, уж больно непредсказуемо. А потому угляд я за ним имею всегда. – Она замялась на миг. – Почти всегда. И уж там, где совсем край, то пособлю. Довелось как раз недавно выручать… Но там без меня никуда уж было. А в остальном…

Она довольно сощурила глаз и мечтательно облизнулась:

– С ним дядька. Верный пес от любой беды убережет. А этот волкодав любой собаке фору даст и в верности, и в силе. Недаром с детства малого к мальчишке приставлен. Выдюжит.

Я внутри себя переглянулся меж ближайших духов и с сомнением протянул:

– А коль так, то что вершить предлагаешь?

Лихо тут же оживилась, даже немного подпрыгнула, забряцала колокольцами:

– О, приятно вновь с тобой говорить, чернокнижник. Один гостинчик у меня припасен там, где все закончится и начнется. И тебе к нужному сроку там быть надобно, чтобы, когда настанет час заветный, нашептать на ушко необходимое. Мыслишки верные вложить в головушку. Я знаю, ты умеешь, ох как умеешь. Недаром ты последыша моего гонял старого кощея изводить. Кстати, что-то среди твоих я не чувствую его, ну да ладно. Так вот ты и нашепчешь, что надобно!

– Отчего ж ты не можешь? – не удержался, встрял один из тех, кем был я.

Одноглазая понимающе склонила голову:

– А я как раз-таки гостинчиком заниматься буду, так что…

Я долго молчал, бездумно блуждая взглядом по безмолвным болотам. Моя собеседница ждала. Ждали и те, внутри меня.

– Уговор! – наконец буркнул я. – Без утайки!

– А то, – Лихо растянула ухмылку до самых ушей так, что краешки ее пропали под белесыми свисающими патлами.

Мы хлопнули по рукам, и Лихо заговорщически зашептала, словно боялась, что кто-то будет подслушивать. Даже сейчас она неизменно кривлялась и юродствовала.

– Пойдешь, значится, в Опашь-острог… – начала она.

* * *

Когда одноглазой и след простыл, а о ее недавнем присутствии напоминали только исковерканные останки нежити-прислужников, которых дурная нечисть походя исторгла, на берегу остался лишь щуплый высокий мужчина.

Он задумчиво глядел себе под ноги.

Порой человек коротко кивал, что-то бормотал или же наоборот, тихо, но твердо протестовал. Выглядел он безумцем, наподобие тех, что бродят у торжищ или княжьих домов, выпрашивая ручку калача, но кому было какое дело. Даже нечисти не осталось поблизости.

Наконец он поднял голову и довольно потер руки, зашептал жарко:

– Да, да! Так и сделаю!

И тут же ответил неведомо кому:

– Ничего, одноглазая, поквитаемся. Все сделаю, как уговорились.

– Но чуток свернем, лишь на миг заглянем за уголок, – поддакнул он сам себе другим голосом.

Хихикнул гнусаво.

– Да! Да!

И он все же не удержался, разразился захлебывающимся истеричным хохотом. На запрокинутом к мутному небу лице плясал в падучей кривой уродливый шрам.

6. Сказ про девку-варяжку и мир потаенный

Долго ли, коротко, но все же удалось двум другам выплутать из загадочного леса, из заговоренного места, и сами они не заметили, как диковинные чащи вокруг сменились зарослями елей да берез, уже накапливающих сизые вечерние тени меж ветвей и лап. И вроде бы ничего толком не изменилось, ведь не была до того тропка какой чаровной аль местность вокруг волшебной да сказочной, но в какой-то момент оба путника ощутили каким-то внутренним чутьем – все стало… обычным.

А потому пожали они плечами да и двинулись своей дорогой.

Пока уходили от знахарки, то не до разговоров было, ведь строго старался блюсти Отер наказ ворожеи, всерьез опасаясь чудных сих мест, а как выбрались, так…

Не раз и не два хотел юноша кинуться расспрашивать дядьку про все. Про знакомицу его загадочную, про чаровство непонятное, какое редко даже в быличках встречалось, про знания заветные, тайны страшные, про зло великое, что по пятам следует. Открывал рот молодец, да каждый раз лишь набирал воздуха и захлопывал обратно. Понимал – пустое. Не ответит хмурый бирюк толком, а где ответит, так слукавит, а не слукавит, так утаит толику. И уж больно не хотелось сейчас Отеру клещами калеными тащить нити правды из молчаливого спутника. Ну его!

К тому же старые раны, хоть и залеченные чудесными припарками знахарки, а все же давали о себе знать – парень быстро терял силы и пока не мог, как прежде, лихим козликом носиться днями и ночами по полям да долам. Чудо вообще, что спустя такой невеликий срок встал на ноги, ведь отходил его ератник-злодей крепко, смертным боем бил. А коль еще и в себе тревоги будить расспросами да думами, то так вообще никуда не дойдем. На том юноша и порешил, пообещав себе выпытать все у дядьки как-нибудь потом.

Но все же мысли о недавних злоключениях никак не шли прочь из буйной головы, и Отер нет-нет да и щупал украдкой диковинный гостинчик знахарки, что был припрятан за пазухой. Гладкий кругляш уютно устроился под рубахой и манил еще одной загадкой – для чего, зачем, как поможет дурацкое яйцо и вообще когда оно может пригодиться… Вопросы кружились в голове роем жирных назойливых мух.

Вечер постепенно окутывал леса вокруг сумеречным пологом. Вот уже и солнышко устало пробиваться сквозь густые заросли, махнуло на прощание оцарапанными в кровь лучами и начало заваливаться прочь. Разобиделось. Приветливые до того кусты и чащобники мгновенно приобрели мрачные густые тона, и стало чудиться, будто из-за каждой коряги, из каждого овражка следят невидимые враги, ждут только часа, чтобы подло напасть. Следуя за дядькой, юноша все чаще косился по сторонам, то и дело щупал рукоять меча и, чтобы хоть как-то отвлечься, размышлял: как так получается, что еще каких-то полчаса назад все эти кустики да елочки выглядели мило да приветливо, но стоило светилу чуть спрятаться, так сразу жути напустило. Вот уж правы были старики, ворча, что чужды человеку тьма и ночь, непонятны и опасны. Дядька же топал вперед как ни в чем не бывало и, мнилось, был бодрее больше обычного. Даже, как показалось парню, веселее. Что с бирюком на памяти юноши не случалось примерно никогда. Вот уж чудо-девка даже вечного ворчуна приободрила, нашептала чего-то.

Когда последние тени растворились в серой пелене, а сумерки пожрали лес целиком, Отер не выдержал и предложил сыскать привал на ночевье. Тело, ослабленное долгой лежкой, ныло с непривычки, а в голове уже булькала каша из обрывков дум, сомнений и вопросов.

Дядьке хватило короткого взгляда на измученного спутника, чтобы все понять. Не хватало еще загнать мальца, только выплутав из заветных чащ. Он лишь буркнул что-то согласное да побрел дальше, выискивая удобную лощину или крупную ель. Рубить в такой час навес даже на скорую руку обоим было страшно лень, а потому схорониться решили где придется, надеясь, что в этих местах не водится в обилии лютого зверья, да нечисть лесная не станет почем зря озоровать.

Хотя только теперь юноше вдруг пришла в голову мысль, что он понятия не имеет, где они вообще находятся, в каком краю, а потому некое «здесь» показалось ему очень размытым. Но сил тревожиться уже попросту не осталось, и он продолжал послушно плестись за дядькой.

Без малого полчаса блуждали они среди зарослей. Бирюк споро топал, бормотал себе под нос наговоры-задобрянки лешему и всей чащобной нечисти, да вдруг резко поворачивал куда-то вбок. Порой им попадались какие-то полянки, по мнению Отера очень даже подходящие для привала (хотя он уже так обессилел, что мог бы рухнуть под первым же пеньком, рискуя вызвать гнев боровичка), но дядьке что-то каждый раз не нравилось, и они вновь плелись дальше.

И вот когда уже лес погрузился почти в непроглядную тьму, а молодец готов был просто упасть, бирюк радостно присвистнул и ткнул пальцем куда-то вперед. Отромунд проследил за указующим перстом спутника и долго всматривался в сизые заросли, пока не разобрал чернеющий силуэт. Только теперь он с облегчением выдохнул и заспешил туда. И откуда силы взялись.

В сотне шагов от них возвышалась на кривых высоких пнях мертвецкая домовина.

Добрый знак для каждого путника.

По-разному люди хоронят усопших после того, как упокоят мертвецов. Велика Русь Сказочная, всякие обычаи да обряды заведены. Где-то сносят почивших родичей на погосты, предают земле. Кто-то отдает тела огню, следуя давним традициям. Бывает, что сплавляют покойников по реке, будто венок поминальный отправляя их в последний путь. Говорят даже, что на севере знатных людей хоронят в ладье роскошной, вместе со всем нажитым зарывая ее целиком в курган громадный аль сжигая лодку посреди озер, но всегда и везде нет-нет да и выстраивает кто-то для родных домовины. Обычно в глухих местах. Говорил тятя как-то маленькому Отеру, что пошло сие еще с тех далеких времен, когда не все покойники норовили вернуться, а потому срубали те избушки в чащах, чтобы и живые лишний раз не тревожили мертвеца, и тот почем зря не спешил в деревню возвертаться. Да так повелось, что стали домовинки пристанищем временным путникам заплутавшим аль охотникам притомившимся. Усопшему-то не в тягость, а в его «хоромах» и от непогоды схорониться можно, и от зверя дикого. Тут же главное только с почтением зайти, как в гости к хозяину, уважить добрым словом, может какие вести сказать, что в мире делается-творится, да гостинчик оставить. И мертвецу, и тому, кто после тебя сюда заберется. А что места мало в домовинке, так в тесноте, да не в обиде, как говорится. До утра прикорнуть сгодится.

Вот именно об этом и толковал без умолку взбудораженный скорым отдыхом Отер. Припомнил он и обычаи старые, и времена былые, и даже то, что когда-то были Яги-проводницы, что ведогони людские в Лес провожали. И баяли люди, что жили эти самые душеводительницы в Пограничье, полосе меж миром живых и мертвых, в домовинах. Громадных, что твоя изба! И что не было в них ни окон, ни дверей… хотя и в обычных-то домовинах не было ничего такого, окромя лючка в полу аль дверцы. Оно и понятно, зачем мертвяку подобное, разве что…

Дядька лишь сокрушенно вздыхал под трескотню парня и явно мечтал, чтобы спутник его уже угомонился и забылся сном.

Мертвецкая изба оказалась не маленькой. Не пристанище Яги, конечно, но войти в нее согнувшись вполне можно было. Возвышалась она на четырех сосновых пнях. Высоких, в рост человека, а потому путникам пришлось изрядно попотеть, чтобы добраться до боковой дверки, но вскоре оба все же вскарабкались на порожек. Отер с силой дернул рассохшуюся заслонку, поклонился, прижал руку к груди, прошептал добрую напуточку-гостевичку и, согнувшись чуть ли не в пояс, пробрался внутрь. Дядька последовал его примеру, и оба они оказались в затхлом мраке, оставив за спиной ночь.

Бирюк собрался было уже чиркнуть огнивом дабы осмотреться (не хватало еще непочтительно усесться на мертвеца), как из черноты вдруг раздался усталый женский голос:

– Дверь прикрой, комарья напустишь!

Отер не удержался, охнул, но быстро взял себя в руки. Все же покойники, что хотят напасть, беседу не заводят. Да и вообще не говорят. Хотя, если взять Марью-богатыршу…

Пока юноша пребывал в раздумьях, дядька осторожно прикрыл за собой дверь. Теперь вокруг воцарилась совершенно непроглядная тьма. В спертом стоячем воздухе, впитавшем в себя тленный запах мертвеца, слышно было, как сопит дядька и хрипло дышит молодец. И еще кто-то.

Дышит.

Значит, живой.

Юноша обругал себя за излишнюю мнительность. Вот уже надумал себе всякого. Хотя и не мудрено, ведь сколько случилось с ними невиданного, впору за каждой кочкой поджидать если не Змея Горыныча, то хотя бы Соловья Разбойника. А тут… небось какая охотница тоже решила скоротать ночку в безопасности да тепле. Вот и встретились под одной крышей, случается.

Неловкая тишина затянулась. Отер продолжал стоять где-то посреди домовины, согнувшись, упираясь затылком в свод крыши, и чувствовал себя совершенным дурнем. Видимо, дядька разделял его мысли, потому как старый охотник попытался было сунуться вперед, но в потемках что-то задел, громыхнул и замер.

– Вы покойничку-то тут не покрушите все, люди! – вновь раздался звонкий голосок из мрака. – Вломились, так хоть ведите себя чинно!

– Гой еси! Величать меня Отромундом, что из… – начал Отер, смирив в себе раздражение. Ишь, хозяйка нашлась. – Ты бы того, лучинку что ли зажгла, красна девица. А то так и копьецом можно ненароком глазик выколоть.

– Можно и глазик, – легко согласился голос, но все же добавил мягче, – ладно уж. Все забываю, что вам свет нужен.

Юноша не успел толком поразмыслить над услышанным, когда в темноте брызнули рыжие искры. Раз, другой и занялась в углу воткнутая в верстачок лучинка, явно припасенная какими-то прошлыми забродами. Трепещущий желтый свет залил домовину, дал разглядеть нехитрое убранство покойницкой.

Внутри последнее пристанище казалось сильно меньше, чем снаружи. В длину не более двух саженей да локтей пять в поперечнике. Все убранство представляло из себя лишь грубо отесанные бревна и пару таких же неструганных скамей, на одной из которых возлежал сам хозяин домовины, старик. Поселился он здесь явно давно, может даже еще до раскола. Темная, почти черная сухая кожа обтянула угловатый скелет, и видно было даже под грубой поминальной холстиной, исчерканной яжьими наговорами, что внутри покойника все давно уж истлело. Только клочковатая борода как-то по-живому, задорно, торчала вверх, топорщилась над запрокинутой головой. На второй же лавке, как раз подле лучины, сидела девица. Отер прищурился от огонька и стал разглядывать ее. Была она не статной, даже какой-то мужиковатой, но не в телесах, и можно было б назвать ее хрупкой, если бы не широкие крепкие плечи, ладно сбитое по-ратному тело и хмурый тяжелый взгляд васильковых глаз. Смотрелся он дважды чудно на милом курносом да конопатом личике в обрамлении светлых, как у северян, волос, заплетенных в тугую, по пояс, косу. Казалось, будто достались девчушке взаймы чужие очи кого-то грубого, сурового. На вид было незнакомке не более шестнадцати годков, однако вместо привычного девичьего сарафана облачена она была в походную рубаху, плотные портки и крепкие на вид сапожки. Поверх же имелась весьма добротная кольчужка до колен, подпоясанная наборным поясом, в лямках которого покоились весьма грозные топорики. На охотницу девка совсем не походила, и больше ей бы подошла роль ратницы, однако ж, где такое видано, чтобы князья на военную службу баб брали, разве что…

Взгляд молодца упал на небольшую железную бляху, притороченную на плече девицы, на которой искусно был вытравлен черненый кулак. И сомнения юноши окончательно развеялись.

– Варяжка! – только и выдохнул Отер.

Про племена неистовых дев-воительниц, считавших себя прямыми наследницами богатырей, ходило немало слухов да домыслов, порой совсем уж диковинных, однако ж за последние годы никто толком и не встречал их. Кто-то даже считал, что все они пропали неведомо куда сразу после раскола, но любой малец отчего-то знал, что приметным знаком варяжек был воздетый черненый кулак.

Отер припомнил, как в детстве соседские девчушки играли в воительниц, углем рисуя на сорочках и рубахах кривые кулаки, за что щедро вознаграждались от мамок да нянек хворостинами, и невольно улыбнулся. Он неуклюже поклонился (тяжело это было сделать, и так стоя скрученным в три погибели) и уселся на другом конце лавки. Девица все это время пристально следила за юношей без тени благожелательности. Словно это к ней в жилье вломился он на ночь глядя.

Помолчали чуть.

Отер, понимая, что тоскливо будет коротать до заревья время в тягучей тишине, как бы невзначай бросил:

– А что это воительница в наших краях делает?

И разом умолк, запоздало сообразив, что не знает, в каких именно он краях и с чего порешил, что они ему родные. Девица не ответила, лишь смерила парня откровенно презрительным взглядом и едва слышно фыркнула.

Слегка растерянный молодец недоуменно-вопросительно покосился на дядьку, но тот тут же сделал вид, что его здесь и нет вовсе. Мол, меня, малец, в это не втягивай даже, сам разбирайся с постоялицей домовины. Парень тяжело вздохнул и решил вновь попытать удачу:

– Я, между прочим, знаю одну богатыршу. Марьей кличут.

Девица вновь фыркнула, но все же не удержалась и бросила:

– Матери давно уж в курганы все ушли.

– Ушли, да вернулись, – с ленцой махнул рукой парень и не без гордости добавил: – Не далече, чем по весне с ней у волотов гостевали.

– Брешешь! – Подалась вперед девица, явно полагая, что наглый парень попросту над ней издевается.

– Да чтоб мне кузутики в крынку напрудили! – Сотворил Отер клятвенный знак. – Довелось мне, девка-варяжка, воочию наблюдать, как гнусные умруны-колдуны богатырш-воительниц из курганов выманивают да себе в услужение взять норовят!

Парень, конечно, слукавил, потому как из всех его «видел» было лишь то, как он рухнул с обрыва прямиком на головы тех самых умрунов, а после был унесен, словно куренок, Марьей. Но о том Отромунд решил не делиться. И поведал он девице про свое знакомство с мертвой богатыршей, где-то порядком приукрасив, а где-то и вовсе насочиняв так, что выходило чуть ли не так, будто он самолично ворвался в стан черных колдунов и вызволил бедную-несчастную поляницу. Однако варяжка, судя по всему, мало странствовала по миру и редко сталкивалась с вралями, а потому слушала, раскрыв от удивления рот и, кажется, верила каждому слову. Когда Отер все же иссяк и умолк, стараясь избегать осуждающего взгляда дядьки, девица только выдохнула:

– Выходит, вернулись матери! Хоть какая польза от раскола этого треклятого!

Юноша, который почуял, что настороженность меж ними пропала, слегка откинулся и спросил:

– Так, а ты откуда здесь, красна девица?

Молодая воительница тут же нахмурилась, но парень добавил:

– Тайн не выведываю, однако ж все одно ночь коротать. Так хоть погутарим. А то наш хозяин не из разговорчивых.

С этими словами он кивнул на лежащего напротив мертвеца и приложил ладонь к груди, выказывая почтение. Не хватало еще навлечь на себя недолю за неуважение. Девка проследила за взглядом парня и не удержалась, хихикнула.

Дядька только сокрушенно вздохнул из дальнего угла, по привычке примостясь у входа. Не подремать, мол, болтуны. Парень же, с которого будто по чаровству слетела вся усталость, подвинулся чуть поближе и воззрился на девицу. Та все же слегка расслабилась и, явно поверив россказням парня, заговорила более дружелюбно:

– Что ж, молодец. Прав ты, вместе доведется нам под одной крышей побыть, а потому в ответ на твое сказание своим отвечу. – Девица огладила косу быстрым привычным движением, и оттого на краткий миг превратилась в простую девчушку. – Звать меня Ярой, или Яркой, тут уж кому как милее, и я, как ты уже верно приметил, родом из славных варяжек-воительниц. Сколько себя помню, среди сестриц в наших чертогах и жила, делу ратному училась да заветы богатырские постигала, что нам великие предки оставили.

– Как с головушкой раньше срока не повздорить, небось, – буркнул дядька, но ни Отер, ни девица не обратили на него никакого внимания.

– В уединении живем мы, – продолжила варяжка, – чужих не привечаем, своих секретов не разбрасываем. Многому учили меня сестрицы. Про былое рассказывали, про недоброе. Про глупость людскую, про вероломство ведунское, про раскол. Нас ведь, Отер, та же беда терзает, и мы после упокоения в Лес попасть не можем. Послушно постигала я учения родичей, а все одно как стукнуло мне двенадцать годков, так и не шла у меня из головы мысль, неужто ничего и поделать нельзя, никак не исправить сотворенное чужими руками?

– Такое многим на ум приходило, – не удержался, вставил Отер. Варяжка лишь кивнула и вздохнула так, что пламя лучина испуганно затрепетало. На миг показалось даже, что покойник в рыжей пляске отблесков будто пошевелился, отчего все трое напряженно замерли. Но нет. Не с чего старику подниматься, не той поры.

Успокоилась лучинка, вновь вздернула желтое копьецо огонька к потолку. Девица повела плечами и продолжила:

– И так и этак думала я, гадала, в рукописях заветных, что в большом доме знающих хранятся, копалась, а все без толку. Я к сестрицам, а те лишь на смех поднимают, мол, куда тебе, малявка, судьбу мира вершить, тренируйся пока что топором в колоду попадать, – девица явно распалялась, начинала говорить быстро. Глаза ее заблестели гневными всполохами. – Я уж к матушке-наставнице сунулась, но та только глянула снисходительно да промолчала. Ух, молодец, до сих пор этот взгляд пред очами стоит… Но я не унималась, не верила я, что нельзя сыскать выход. Хотя…

Она с силой стукнула себя кулачком по бедру, отчего кольчужка тихо звякнула. Прорычала:

– Хотя, коль сидеть сиднем за высокими стенами, от света белого отгородившись, да навыки свои оттачивать, никому не нужные, то и не сыщется ничего. Верно? А они, они только смеялись да подзуживали! Но я не сдавалась, Отромунд, я верила. Усердно искала я в древних сказаниях хоть какую-то ниточку, какой-то крючок. И… нашла!

Отер и дядька, невольно завороженные жаркой речью девицы, подались вперед, слушали, стараясь не пропустить ни словечка. Варяжка же вдруг понизила голос до звонкого шепотка:

– Сбежала я. Как получила родовое оружие из рук матушки после обряда взросления, в ту же ночь прочь. У нас-то никто и помыслить не мог, что решится какая сестрица по доброй воле в чуждый мир пойти, так что я веревочкой с крутой стены спустилась и в леса. – Она нервно хихикнула, глаза ее теперь горели отблесками близкой лучины. – Сбежала, потому как знала, что искать надобно! Ведь под носом же ответ был.

Отер и дядька переглянулись. Неужто и впрямь в тайных записях варяжек воительниц сыскаться могло то, о чем грезят многие по всем землям русским: как старый уклад вернуть да жуть мертвячую на убыль пустить.

– Сказывается, – стала тараторить девица, – что раньше каждую душу уводила в Лес Яга, служка верная Мары. Много их было по свету, и обитались они в Пограничье…

– Так то каждый знает… – начал было Отер, но воительница только цыкнула. Не перебивай, мол.

– В Пограничье, – продолжила она, слегка охолонувшись. – И тут я призадумалась. После раскола треклятого куда Яги те делись, где обитаются, что сталося с ними? И порешила я найти кого из проводниц в Лес, уж кто-кто, а они должны разуметь, как заветный путь сыскать для ведогоней… Или хотя бы подсказать, что поделать можно!

Дядька удивленно хмыкнул из дальнего темного угла:

– А девка не дура!

Варяжка же опять разбушевалась, облизнула пересохшие от волнения губы и добавила:

– Вот и смекнула я – Яга по преданию живет в домовине, а потому и искать ее надо там. Вот и стерегу я их, костяных, по схронам покойницким. Думаю, в предрассветный час должна явиться. Вот и сторожу. Уж десятка три домовин обошла в засады, но пока не встретила. Но я найду, точно найду! Верно мыслю, что нужный путь!

– Вертаю свое слово взад, – сокрушенно выдохнул бирюк и хотел было сплюнуть, но покосился на покойника и передумал. Отер, если честно, тоже был порядком раздосадован. Может и верно мыслила варяжка, да только дорожку не ту выбрала. И впрямь неведомо никому было, куда делись Яги, чем промышляют теперь, оставшись не у дел, но коль так легко было б выискать их по домовинам простым, то уж кто-то да приметил бы за столько лет. Немало охотников да путников по покойным домам ночует, где-то да высмотрели бы старух.

Стараясь говорить как можно мягче, молодец начал:

– Задумка верная, красна девица, только про проводниц уж давно ничего не слышно. Может и вовсе заперты они в Пограничье, аль Белая Невеста их всех прогнала…

Несмотря на успокаивающий тон юноши, варяжка тут же вскинулась, заметалась бешеной рысью по домовине.

– И ты такой же, такой, как сестрицы! – кричала она, сверкая глазищами и брызжа слюной. Была она в таком буйстве, что Отер невольно подумал, уж и впрямь не являются ли воительницы потомками богатырей, унаследовав их безумие яростное. Девица же распалялась все сильнее. – Вам лишь бы языком трепать, что помелом! Дела вершить надо! Что ты, что матушка… Я думала, ты поймешь. Ты же говорил, что спас богатыршу Марью. Врал, выходит! Врал!

С этими словами девка пронеслась мимо парня, ловко обпрыгнула ноги дядьки, которые он протянул через всю домовину и, одним махом выбив трухлявую дверцу, выскочила в ночь.

Опешившие други несколько мгновений только и могли, что сидеть с открытыми ртами и во все глаза пялиться то на дверной проем, то друг на друга. Внезапное буйство варяжки, которое можно было списать то ли на неистовый нрав, то ли на спесивость молодых лет, немало озадачило постояльцев покойницкой. Безучастным оставался лишь старик-мертвец, которому давно уже нипочем были всякие там расколы, воительницы и темные лета над Русью, потому что он успел дождаться много лет назад свою Ягу и уйти следом за ней. Свезло.

– Это, – буркнул, немного придя в себя Отер, – сыскать бы ее надобно. Все же совсем близко лес чаровной, в котором ворожея твоя обретается. Чего доброго дуреха забредет на тропки тайные, да сгинет почем зря.

Дядька многозначительно промолчал, как бы давая понять – может оно и к лучшему. Ну ее, бабу бешеную. Но Отер лишь нахмурился и стал выбираться прочь из домовины. Как водится, спиной вперед.

Походя оставили и гостинчик – кое-что из припасов, которые собрала в дорогу чудная знахарка. Дело важное.

Уклад такой.

Ночь встретила мужчин уханьем сыча и легкой прохладой. Да еще где-то вдали, по левую руку от домовины, кто-то яростно ломился через заросли сушняка.

Отер и дядька переглянулись и поспешили следом.

Черные стволы возникали прямо на пути, выныривали из темноты. Хвойные лапы елей, похожие на мохнатые руки жутких чудищ, так и норовили хлестнуть по лицу, уцепить, задержать, и Отер в очередной раз подумал, как свезло им, что летняя ночь была лунная, и серебряные лучи нет-нет да и пробивались сквозь частокол леса. Иначе плутать бы им в кромешной тьме. Но даже теперь приходилось пробираться осторожно – плетеные корни, прячущиеся в густой траве, так и норовили подцепить мысок сапога или в самый последний миг броситься под ноги. Даже дядька, матерый следопыт, шел сквозь чащобу споро, но без суеты. Оступишься, искалечишься и не то, что варяжку догнать, самому бы выбраться.

А вот девке, судя по удаляющимся треску и шуму, ночь явно была нипочем. Видать, вот, что имела в виду она там, в домовине, обронив «все забываю, что вам свет нужен». Неужто выучились воительницы в потемках видеть, словно кошки? Аль и впрямь кровь богатырская от Небыли чутка сохранилась? Да не, чушь! Сама вон Яра сказывала, что и они в Лес уйти не могут, значит раньше, как и все люди, теми же тропами в смерть отправлялись. А нечисти, даже полукровкам, сей путь заказан. Та же Марья сколько веков мертвым сном пролежала, а как возвернулась, так словно и не уходила. Ведь не трупарем оборотилась, не упырем безмозглым – собой. Значит варяжки такие же люди, такие же бабы, что и в любом урочище. Только со своей придурью.