Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Бирюк поспешил приподнять голову юноши и подставил бурдюк. Вода была теплая и затхлая, но какой выбор посреди бескрайних южных полей. Ырки не сожрали и то радость. Парень пригубил влагу, слабо закашлялся и глянул на хмурого друга:

– Где мы?

Молчун неопределенно махнул рукой, как бы разом показывая – да здесь. А и вправду, как было объяснить молодцу такое? Где-то в полях? На дороге? На Руси? Но все же бирюк вдруг нашелся и сказал севшим голосом:

– Да есть тут одна баба. Знахарка.

И кивнул куда-то вдаль.

Из этого всего можно было сделать вывод, что где-то «там», на белом свете, есть кто-то, кто поможет. Но ослабленному парню и того было с достатком. И впрямь, не вступать же в дознания, когда внутри огонь еле теплится. Потому Отер лишь слабо покачал головой, добро, мол, и опустил тяжелые веки.

Дядька долго смотрел на бледное лицо юнца, кусал правый ус и бормотал:

– Я сказал – я вывезу!

Золотое светило все же решило, что пора бы и прокатиться лихой дугой по синему небу, выглянуло краешком обода, глянуло на сухие поля и долго разглядывало медленно катящую вдаль кривую повозку. На миг даже солнышку показалось, что впряжен в нее был крепко сбитый человек в старой ржавой кольчуге, но почти сразу оно махнуло лучом на такую несуразицу и весело покатило наверх.

Новый день занимался над миром.

– Как же так? Не уберег!

Молчание, и лишь тяжкий вздох в ответ.

Глухой звон утвари, бряцание горшков, шелест одежд и шорохи. Домашние звуки, уютные. Когда еще мальцом лежишь на лавке, не спишь уже, но накрылся шкурой, боясь отпустить последние крохи дремы, а где-то хлопочет мать. И тянет чадящими полешками из печи, слегка потрескивает раскаленная глина горшков и вот-вот разнесется по дому аромат каши.

Здесь пахло не едой. Травами пахло. Ягодами.

Лесом.

Но не тем звонким зеленым дубравником, когда каждый сочный листик, каждая травинка дышит жизнью. Нет, тут стоял тяжелый прелый дух. Сухостью несло и… гибелью, что ли.

– Ну погоди, выхожу его, за тебя крепко возьмусь!

И вновь тяжкий вздох в ответ. И столько в нем раскаяния и печали, что невольно становится жаль того, кого сейчас чихвостит звонкий женский голос.

– Расскажешь! Все мне выложишь, как на тарелочке. Да-да, той самой! Думаешь, я тут зря сижу? За вами же угляд нужен, а тут… Эх! Да подсоби ты, душегубец!

Отер ощутил, как чьи-то цепкие пальцы ухватили его за одно плечо, перевернули на бок, стали сновать туда-сюда по спине шустрыми мышами, словно выискивали что-то. Нажали тут, там. Замерли. Юноша ожидал вспышки боли, однако, впервые рассуждая более-менее здраво и прислушавшись к себе, он с удивлением заключил, что в теле его ничего не ноет. Хоть сейчас подпрыгивай и пляши.

Вскочить не получилось. То, что он поначалу принял за легкость, оказалось совершенным бессилием, таким, что не мог он теперь пошевелить и пальцем. Так и лежал на боку колодой, пока невидимые руки сновали по телу.

– Крепче держи! – вздохнул женский голос совсем рядом, и только теперь Отер ощутил от нее едва уловимый запах. Веяло от говорившей теплым хлебом, мешаниной трав и чем-то родным.

«Дома? – с сомнением подумал молодец. – Так вроде не мамка бает!»

Он решил, что все же пора собраться с силами и открыть глаза, но тут оказалось, что были они давно распахнуты и даже преспокойно себе моргали. Вот только поверх была накручена такая плотная повязка, что казалось, будто юноша в кромешной ночи.

«Ослеп?» – страшная мысль мелькнула в голове. Разом вспомнилась остро и страшно расправа посреди поля, сумерки, тела несчастных и подлый колдун, раз за разом швырявший тело парня во все стороны, а после… Но нет, плыли перед глазами алые пятна, а снизу, из-под ткани, все же еле-еле пробивался теплый свет.

– Да держи ты, фетюк! – Нотки гнева зазвенели теперь чуть позади. Невидимая баба перемещалась вокруг тела Отера неслышно, будто парила. – Вот так!

Пальцы вновь пробежались по спине, нырнули в бока, и от этого стало вдруг так щекотно, что парень не удержался и глупо захихикал.

И на какой-то миг вокруг воцарилась тишина.

– Ладно, – наконец вздохнула женщина, как показалось молодцу, с облегчением и даже добротой. – Самого дурного не вижу. Да и припарки мои хорошо легли. Вон, уже ржет, что твой коняка! У-у-у, двужильный! Твое счастье, иначе я б тебя…

И снова тяжкий вздох, в котором на этот раз Отер узнал старого доброго дядьку. Да неужто кто-то мог так поносить хмурого охотника, и чтобы он в ответ лишь стыдливо помалкивал, как провинившийся отрок? Это где ж такое видано?

От удивления парень и сам не заметил, как сел.

– Куда рванул? – раздался полный тревоги крик женщины. – Держи ты его! Видишь же, что в здоровом теле здоровый дух, а мозгов как у воробья. Чуть что сразу прыг да прыг!

Стальные тиски ладоней, знакомых с детства, вцепились в парня, а кто-то другой стал постепенно, круг за кругом, разматывать длинное полотно тряпицы с его головы. Полоса, другая, и вот в глаза, привыкшие ко мраку, ударил свет лучин. Показался он таким слепящим, что Отер зажмурился. Лишь чуть погодя смог он разлепить веки и оглядеться.

Оказался Отер в небольшой избе. Ничем не примечательной, каких было на просторах Руси Сказочной в каждом закутке по десятку, да по одной на заимку. Деревянные темные доски пола, укрытые такими старыми шкурами и паласами, что напоминали они больше выкопанную падаль. Бревна стен, придавленные низким закопченным потолком, все сплошь в поставцах да полавочниках (виды настенных полок), уходили в темные дальние углы за большую старую печь. Скамьи в круг жилища почти все были завалены каким-то невиданным хламом, да таким диковинным, что за назначение многих вещей Отер бы не поручился. Под потолком были развешаны на веревках и прутах пучки сухих трав, какие-то перевязи ягод, сборки листвы и темные корявые коренья, больше похожие на страшные лапы чудищ. Утвари было не слишком много, лишь несколько горшков да пара котлов. Да еще у жерла печи стояли ружейным рядом кочерги и ухваты. Все это слабо освещалось несколькими лучинами, рассованными на подставки-расщепки. Наверняка в клубившемся за печью мраке был или чулан-схоронец, или малая комнатушка, в которой обычно хранят теремки да сундуки с добром. В общем, обычная хибара какой-нибудь лесной знахарки или ворожеи.

Впрочем, недолго юноше довелось оглядываться, потому как почти тут же перед глазами все поплыло, а в голове заухали кузнечные молоты. Внутри все замутило, и только теперь явилась боль. Тупая и нудная. Видать тело все же решило взбунтоваться супротив такого небрежного отношения к себе и припомнило хозяину каждую ссадину, каждый синяк. Парень с тихим стоном стал заваливаться набок, и быть бы беде, коль не подоспел бы дядька. Ухватил, придержал, уложил бережно обратно на стол, с которого миг назад вскочил молодой увалень.

Отер устало прикрыл глаза и часто задышал. От каждого движения теперь ломило все, и в затылок будто били тараном. Таким, каким самые отчаянные ушкуйники не раз ломали стены далеких богатых градов.

Удар. Еще удар. У-ух!

– Лежи, недотепа! – раздался откуда-то сверху голос, и юноша все же нашел в себе силы приподнять веки. Уж больно хотел он хоть глазком посмотреть на хозяйку избы.

Над ним склонились двое. Один, дядька, знакомая хмурая ряха которого была насуплена больше обычного, а сам он выглядел каким-то постаревшим, осунувшимся. По другую же сторону замерла женская фигура. Была она вся закутана в драное, потемневшее от времени рванье, которое покрывало даже ее голову и лицо так, что под тенью свисающей грязной бахромы невозможно было различить ничего. Отер переводил мутный взгляд туда-сюда и думал, что уж больно знахарка эта похожа на волшебных старух из страшных сказок. Тех самых, что живут в одинокой избе посреди мрачного леса и любят заманивать путников к себе на огонек. Или детишек малых сжирать. Вот примерно так их мамки-нянки и описывали – скрюченные, в лохмотьях и лица-то толком не разобрать, пока не скинет бабка подол и не вонзит в тебя свои вострые зубья! От детских воспоминаний юноше вдруг стало не по себе, и он невольно попытался отодвинуться подальше от старухи, однако та, шустро выудив из вороха одежд руку, придержала излишне прыткого молодца. И юноша не удержался, выдохнул, потому как успел приметить, что была кисть бабки молодой. Не было узловатых сухожилий, не змеились полозы вен, не походили пальцы на сухие ветки, а кожа на сморщенную жабью шкуру. Милая девичья рука, слегка бледная, с розоватыми костяшками.

– Тю… девка, – начал было Отер, но к его удивлению вместо бодрого насмешливого голоса из горла вырвался лишь слабый свист. Незнакомка тут же кинулась куда-то, и почти сразу в дальней части избы вновь загрохотали, зазвенели горшки, и хижина наполнилась едкими запахами перетертых трав.

– Слаб он, – раздался едва различимый за шумом голос девицы. – Выхаживать будем. Много хлопот. На, отпои пока отваром, да смотри, чтобы не пролил ни капли! Уяснил? Сам знаешь, в моем деле исполнять все точно надобно!

Юноша вновь прикрыл начавшие гореть глаза и лежал, терпя накатывающие волны боли да слушая казавшуюся далекой возню в избе.

– Я по воду схожу пока, – вновь заговорила знахарка. – Тебе, охотник, наружу лучше не соваться. Темнеет уже. Да не пролей отвар-то, дурень!

И почти сразу где-то скрипнула и тяжело хлопнула дверь. А юноша лежал и размышлял, что зря он все же вскочил, потому как, видать, последние силы скопленные растратил, и теперь вот опять дурман да видения одолевают. Где ж это видано, чтобы баба по воду сама ходила, мужику возбраняя, мол, слишком опасно там. Да ладно б мужику, разные тетехи бывают, но дядьке! Который в бою лихом один десятка добрых воинов стоит. А она ему, словно малышу трехлетке – темнеет уж, не ходи на двор…

Это отчего-то так развеселило молодца, что он слабо хихикнул. Тут он ощутил, как голову ему осторожно, но настойчиво приподняли, а в губы больно и неуклюже ткнулся глиняный борт плошки. Не думая даже противиться, он разлепил губы и почти тут же в нутро ему хлынула обжигающая, неимоверно дурно пахнущая жижа.

Отер морщился, кряхтел, но глотал. Понимал – надо.

Да и тянущая боль словно по волшебству стала отпускать, а по телу стало разливаться приятное тепло. Потянуло в сон.

Уже почти проваливаясь в дрему и еле ворочая языком, молодец все же промямлил:

– Д-дядь! А ч-чего это б-баба сама за пор-рог, а теб-бе наказ н-нос не сов-вать? Ты б…

Бирюк только хмыкнул и промолчал. Мог бы сказать он парню, что вокруг милой уютной хижины в серой хмари таится такое, что ни живое, ни мертвое не пропустит без указа хозяйки избы. Что, лишь крича страшным криком, дозвался он девицу, что живет отшельницей в месте без названия, в лесу без зверья и птиц, чтобы приоткрыла она тропинку. Да и не могла не приоткрыть, потому как… Мог бы добавить, что оттого и замотал глаза он юнцу содранной наспех тряпицей, дабы если очнется тот невзначай, не глянул бы вокруг. Ведь пока шли они по узкой полоске утоптанной земли, что проторила обитательница хижины, то со всех сторон смотрел на них серый лес, сотнями и сотнями алчных глаз. И коль встретился бы с ними взглядом молодец, то тут же и лишился бы ведогня своего. Разом. Не ответил бы хмурый дядька на расспросы парня, отчего ж себе не повязал глаза бирюк, хмыкнул бы многозначительно да и умолк. Многое бы мог сказать старый охотник, но промолчал. Да и Отер не спрашивал.

Спал.

Через четверть часа вновь заскрипела старая дверь.

4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 2)

Следующие три дня и три ночи прошли в заботах. Впрочем, касалось это лишь знахарки да дядьки. Отер же, которому строго-настрого запретили впустую тратить силы, только и делал, что лежал на жестком столе, накрытый старой шкурой (уж не с пола ли?). Почти все время он пребывал в какой-то сумеречной дреме, то и дело забываясь тревожным коротким сном. В те редкие моменты, когда он приходил в себя, возникало подозрение, что дурманы эти вызваны не ранами, а таинственными настоями бабки-девки. Уж больно крепко держали мороки, не давая надолго вынырнуть в явь. Помнилось юноше, что его чем-то постоянно опаивали, мяли да мазали вонючей жижей, от которой тело бросало то в жар, то в холод. Девка часто бубнила над ним наговоры, подолгу замирая в одной позе, но разобрать было решительно ничего нельзя, да и такт бормотания был другой, непривычный. У них в Опашь-остроге деды-шептуны совсем иначе баяли, по другому с Небылью уговор искали. Ну то ладно, мало ли в каком краю какие порядки.

Порой Отер слышал, как знахарка бросала куда-то в сторону короткий наказ, и тут же где-то внизу раздавался удаляющийся перестук копыт. Будто козлик скакал по избе. Юноша пару раз пытался подглядеть за потаенным служкой ворожеи, но за то был строго отчитан. А потому быстро бросил эту затею. Мало ли какие помощники у девки, каждый знает, что у колдунов отшельников всегда при себе нечисть на посылках водится.

Дядька же, словно призрак, по большей части сидел где-то в дальнем углу и будто дремал все время. Лишь исполнял те редкие просьбы, когда звала его знахарка. После чего вновь возвращался на скамью. То ли мешать боялся, то ли все силы потратил, таща сюда юнца.

А может и девку сторонился. Та явно была не из робких и бирюка осаживала без утайки.

Так дни текли своей чередой.

К четвертому утру молодца немилосердно растолкали и помогли подняться. Сонный, все еще объятый дремой, он лишь глупо моргал и озирался. Дядька, придерживая его под руку, буркнул:

– Айда!

Парень непонимающе уставился на бирюка.

– Ох, краснобай, – раздался женский голос из-за спины. – Все растолковал. А тебе, добрый молодец, баньку истопили. Хворь смыть… да и залежался ты, несет, что от борова.

С этими словами девка обошла стол и тоже помогла юноше встать на ноги. Была она как прежде в темных длинных лохмотьях, превративших ее в невнятное чучело. Росту невысокого, едва Отеру по плечо будет, а юркая. Руки белые так и мелькают туда-сюда. Вот уже и подвязала юноше спадающие было портки, накинула холщовую тряпицу на плечи и слегка подтолкнула. Иди, мол.

Юноша шагнул раз-другой и едва не рухнул. Ноги тут же стали будто мякиш хлебный, подломились в коленях, а тело стало вдруг неимоверно грузным. Хорошо, были начеку его опекуны, подхватили с кряхтением, помогли удержаться.

– Как славно, что ты не вырос в здоровенного детину, а то бы совсем тяжко было! – съехидничала знахарка, со сдавленным стоном пытаясь не дать парню завалиться на нее.

Дядька лишь крякнул и, проведя Отера через всю избу, потянул на себя дверь. Старые петли скрипнули, и в полумрак хижины ударил серый заревный свет. Пахнуло свежестью, росой и влажной травой, и было это так пьяняще после дней, проведенных в затхлой лачуге, что юноша не удержался, втянул полной грудью…

И тут же зашипел от накатившей боли.

В баньке, растопленной загодя (до заревья что ли поднимались ради такого?), уже стоял жар. Пахло здесь привычно разогретой влагой и прелой листвой. И тем духом мокрых старых бревен, что каждому знаком с детства, который ни с чем не перепутать. Протолкавшись через низенький покосившийся проем, все трое оказались в крохотной комнатушке, по размеру не больше домовины. Знахарка тут же выудила откуда-то из-под вороха одежд краюху хлеба и бережно положила ее на одну из лавок, приговаривая шепотком:

– Тебе, дедушка, гостинчик. На добрый жар, на щедрый пар. Низкий поклон тебе. Здоровья здоровому, покоя усопшему.

После чего, колыхнув тряпками, спешно вышла и плотно притворила за собой дверь. Дядька помог Отеру раздеться, сам скинул одежу и, продолжая бережно поддерживать, сопроводил в парную. В закопченной дочерна каморке, такой низкой, что приходилось пробираться до скамей в три погибели, уже гудела раздобренная печь, трещала кладкой, ухала. Нанесенные загодя ушаты воды ждали своего часа. Все тело сразу же обожгло так, словно юноша влетел в горящую избу, пытаясь перехитрить красного коня. Дышать было горячо, однако ж в груди стало копиться тепло, а боль вновь спряталась где-то внутри до поры.

Расположились прямо у печи, чтобы и косточки прогреть, и лишний раз не вставать. Парились без перехлеста, потому как не самой хорошей затеей было б отходить еще хворого парня вениками. Не зажили покамест ушибы да кровоподтеки, нечего раны бередить.

Сидели долго, молча, будто собираясь с духом. Гудела утроба печи, потрескивали где-то внутри алого жерла пожираемые пламенем полешки. Текли ручьи пота по обнаженным телам.

Первым заговорил Отер.

– Кто она? – Он не уточнил, кого именно имеет в виду: знахарку ли или же ту диковинную бабу в странной кике, что спасла их там, на ночной дороге. Но дядька, как всегда, понял и так. Потянулся, хрустнул всем жилистым телом, с силой провел ладонью по лицу, по бороде, утираясь.

– Одноглазая, – выдохнул и тут же сплюнул через плечо, повертел кукиш в сторону двери. Даже не убоялся, как бы банник не обиделся за такие выходки. Знал, что поймет хозяин парной, уразумеет.

Юноша кивнул и надолго замолчал. В голове, шумящей после ходьбы и от жара, сновали мурашами вопросы. Как задать, какой важнее? Откуда старый бирюк угадал в некрасивой бабе нечисть поганую, мать лихорадок? Что делала она посреди полей, внезапно оказавшись прямиком подле погубленного обоза? Мимо проходила? Отчего решила вмешаться, отбить поверженного юнца и скованного волшбой дядьку у ератника-умруна? Какое было ей дело до какого-то людя, прах земной? Многое хотел спросить юноша да не спросил. То ли знал, что не ответит дядька, а пожмет плечами да хмыкнет? То ли боялся, что ответит… и что сильно не хотелось бы знать ему той правды.

В любом случае, Отер по итогу покивал головой и лишь спустя четверть часа, уже порядком разомлевший и раскрасневшийся, спросил:

– А она?

Дядька, очертания которого едва угадывались теперь в набежавшем пару, усмехнулся. Мол, хорошо говоришь, как я. Бросил в ответ скупо:

– Мать.

Отер вновь закивал. Небось, когда-то выходила молодая знахарка бирюка, уберегла от смерти, вот теперь по обычаю и величает ее матушкой, потому как вторую жизнь подарила. Часто знахарей да ворожей величали будто родителей старших, с уважением. Да и к нечисти, бывало, обращались подобным образом, ведь и леший нам батюшка, и банник, вот, дедушка. Все родня, выходит. Оттого и приволок бирюк парня именно сюда, вывозил долго, потому как доверял, знал, что не откажет, не отбрехается.

Так и сидели дальше. Дышали терпким жаром.

Молчали о многом.

О том, как быть теперь, когда чудится за спиной тень одноглазой. О том, что коль выпала доля получить ее внимание, то ох неспроста. О том, как жить теперь, когда мир, и без того жестокий и холодный, кажется серым и тусклым, а перед глазами нет-нет да и всплывут лица мертвецов на дороге. О том, что идет будто следом за ними беда, вот-вот нагонит, ухватит, а они каждый раз по случайной дурости своей хоронятся да изворачиваются. Они-то да, а вот тем, кто на той же тропке меж ними встал… Молчали, что надломилось что-то внутри парня, и все больше теперь в нем копится страха, не за себя, а за других, хоть и понимает, что не уберечь целый мир бескрайний, а все душа не на месте…

Гудела печь, уносилась копоть черная к низкому потолку.

– Ты как знаешь, – много позже негромко заговорил юноша, – а я все одно к полканам пойду меч добывать. Раз уж взялся, делать надо. Иначе все зря было и бахвальство пустое.

Дядька согласно кашлянул и наконец-то отпустил закушенный давно ус. Пожевал губами.

На том и порешили.

Когда часы спустя оба мужчины выбрались (выскочить в теперешнем состоянии Отера никак не получилось бы) из парной, раскрасневшиеся и мокрые после вываленных друг на друга ушатов воды, то, пока одевались, молодец не удержался и мельком глянул на края лавки. Туда, где оставила знахарка гостинчик.

Краюхи хлеба и след простыл.

Парень с кряхтением натянул рубаху и улыбнулся. Принял, значит, дедушка угощение, уважил.

– Благодарю за добрую баню, хозяин! – шепнул Отер и низко, невзирая на резь в ранах, поклонился. Последовал его примеру и дядька, который неведомо когда умудрился уже облачиться в любимую свою кольчужку.

В парной, за дверкой, щелкнули камни печи и глухо стукнул, упав, черпачок.

Добрый знак.

Все трое сидели на завалинке прямо подле бани.

Только теперь Отер смог хорошенько оглядеться и понять, где же он все-таки находится. И совершенно неясны были ему предостережения знахарки тогда, несколько дней назад. Между тем местом, где сейчас расположились они, и хижиной было не больше дюжины шагов. Сама же изба как раз и выглядела как из сказок – вся потемневшая от времени, поросшая лишайником. Низ ее на добрый локоть утопал во мхах, и казалось, будто темно-зеленый ковер медленно пожирает, затягивает в себя постройку. Вместо крыши давно уж был земляной полог, нанесенный ветром за века, из которого буйно и пышно росла трава и даже деревья. И от этого казалось, будто изба обзавелась растрепанной шевелюрой, ничуть не хуже, чем обычно бывало на голове Отера. Лишь печная труба, покосившаяся и местами обвалившаяся, высилась среди этих зарослей, слегка чадила сизым дымком. Крохотные оконца, прорубленные в длинных стенах, были забраны частыми решеточками, на которых если и была когда-то резьба, то теперь уж совсем стерлась, потемнела. В прорехах их чуть поблескивала слюда, закопченная изнутри дочерна. Высокие ступени в обрамлении перил из покореженных коряг вели прямиком к тяжелой двери, той самой, из которой на рассвете и выводили под белы руки юношу. А больше ничем и не примечательна была эта лесная хижина, заросшая, мрачная, дикая.

Все подворье вокруг нее было под стать. Кругом раскинулась высокая по пояс трава. Доходила она с одной стороны до самых балок хижины, где вступала в неравный бой с камнями и раскидистыми лопухами, а с другой упиралась в хлипкий частокол, чьи давно уже потемневшие и гнилые зубья топорщились в разные стороны. Никакого хозяйства знахарка явно не вела, отдав все свое имение во власть ковыля да дички, среди которых было протоптано пара-тройка хожих дорожек. Зато снаружи…

Там, за кругом забора, высился лес. Мрачный, кажущийся непроходимым ельник. Даже в это летнее утро выглядел он таким страшным, таким давящим, что юноша и дядька старались лишний раз не бросать взглядов туда. Усугублялось это еще и тем, что немы были заросли, молчаливы. Ни щебета птиц, ни перестука дятла, ни скрипа покачивающихся стволов, всего того, что любую чащу наполняет жизнью.

Ни звука.

И казалось от этого, будто заперты они в темнице, и нет хода отсюда. А вокруг замерли суровые стражники, встали стеной. Не выйти, не сбежать. Мучайся, коротая век до самой гибели.

«Как же дядька сюда добрался, да еще и со мной беспамятным?» – размышлял Отер и все невольно старался выискать глазами телегу, на которой был привезен. Была ведь она, точно помнится. Или же и то был предсмертный бред на пороге ухода?

Пока молодец, проветриваясь с баньки, думал о своем и наслаждался свежестью после пара, дядька уже скособочился, по привычке выудил чурбачок и принялся строгать. Знахарка, не скинувшая полог с головы даже сейчас, слегка повернулась. Уж как она разглядела из-под своего навеса, чем промышляет бирюк, однако сказала с легкой усмешкой:

– Ты все режешь?

Дядька не отвлекся ни на секунду, лишь кивнул, после чего слегка отвел руку с деревяшкой, оценивающе оглядел и резко дунул, гоня прочь стружку. Девица проворчала что-то неразборчиво и стала смотреть вперед, насколько юноша мог понять наклон ее головы.

– Когда-то, – распевно заговорила она, – здесь были дивные места. Хорошие леса, полные дичи, шумные реки, щедрые земли. Кругом обитала нечисть, что жила в ладу с людьми из ближайших деревень, а если и были споры да свары, то лишь так, забава одна. Селяне ходили за советом аль за подмогой, кто отвар попросит от колик, кто снадобье, чтобы дитя пятнами не шло. Я помогала. И в долгу не оставались деревенские, платили и добром, и гостинцем. Да и небыльники заглядывали, свои споры норовя порешать. Ладно было, хоть век живи да тихо уйди. А после раскола… Нет уж больше тех деревень, тех людей, да и нечисти в округе не осталось. Все дурное стало, мертвое.

Отер слушал бормотание девицы, старческое, брюзжащее, и все не мог понять, с чего бы захотела она побалакать на завалинке. Истосковалась по общению людскому? Или же что-то скрывалось под этими вздохами по минувшим дням, то, чего никак не мог разглядеть юноша.

Не зная, нужно ли что-то отвечать, парень шумно вздохнул и охнул от резкой боли в боку. Знахарка тут же встрепенулась, словно от дремы очнулась, вскочила, взмахнув крыльями тряпья.

– Да что ж это я, – засуетилась она. – Довольно! И так сил растратил. Да и коротышка, небось, уже щи наварил. А ну бегом в избу!

И она стала всеми своими невеликими силами тянуть Отера за рукав. Поднимаясь, юноша разглядел меж колышущихся тряпок знахарки притуленную на поясе перевязь. Идолки, какие-то побрякушки, бляхи. Обереги? Неужто кого-то так боится ворожея, что обвешалась?

Деревянные хмыре лица грозно зыркнули с истуканов на молодца и скрылись в темноте тряпок. Мол, не суй свой нос в чужие заботы, мальчик!

Парень пожал плечами и, влекомый девицей, послушно потопал к избе.

Дядька чуть задержался, взмахнул еще раз-другой ножичком, лихо отсекая лишние сучки. Вновь глянул на поделку и убрал до поры. Да пошел следом.

Харчеваться всегда дело нужное.

Сразу после трапезы Отера вновь уложили, на этот раз уже на полати над печкой. Завалили теплым тряпьем и шкурами, а потому разомлевший и все еще слабый юноша сам не заметил как заснул. Молодость и чаровные отвары да припарки загадочной знахарки действовали, юноша почти уже не чувствовал боли, а раны доставляли лишь неудобство, и казалось, что ночной бой в поле был когда-то давно, словно и вовсе в другой жизни. И впрямь, рассказать кому, что после таких увечий да нескольких дней тряски в телеге понадобилось всего ничего, чтобы встать на ноги, то нипочем бы не поверили, да еще и на смех подняли. А вот поди ж ты.

Проспал молодец до самой ночи и дремал бы еще, если бы не услышал он шепот девицы. Говорила она с дядькой, стараясь не шуметь, а все ж нет-нет да и повышала голос. Была явно чем-то встревожена.

Отер, боясь пошевелиться дабы не наделать шуму, прислушался и слегка выглянул из-за пышущей теплой каменной печной трубы.

Хижина утопала в сумраке, теплом и уютном от зажженных лучин. Желтоватые отблески плясали среди поставцов, дрожали перепуганными тенями на бревенчатых стенах, ныряли в дальние углы, где копился мрак.

На скамье у окна сидела знахарка в своем неизменном тряпье. Напоминала она сейчас нахохленную ворону, что спрятала голову под крыло. Девица что-то крутила в руках, нет-нет да и заныривая ими под рванину, чтобы тут же вернуть обратно, будто пряла что. Покачивала головой в такт.

Напротив нее, шагах в трех, замер дядька, облокотился на шершавую балку-корягу, что подпирала перекладину крыши, скрестил руки на груди. Слушал.

– … Дурное ты рассказал мне, охотник! – вновь заговорила знахарка, и Отер невольно приметил, что не заговорщическим был ее шепот. Печальным был. – А я уж надеялась, что минует недоля нас, ох надеялась. Все в пустую, как видно. Уж как хотели мы уберечь, все ради того сделали, себя расплескали, а не впрок.

Бирюк что-то буркнул, но девица взмахнула рукой, остановила:

– Знаю, все знаю. Не попрешь против судьбы, как ни старайся. Наверное, только у него бы и получилось, да только… Эх. Говоришь, точно одноглазая была? Да-да, не хмурься, тебе ли не знать. Уж ты бы увидел, разглядел. Одно у меня на уме сейчас, охотник.

Она чуть подалась вперед, и вновь шепот ее чуть сорвался, взметнулся высокой птицей:

– Вот что удумала она! Не достать ей последнего лиходея, сама ему волю дала и власть такую. Не добраться и до меня, потому как во мне давно часть того, что по ту сторону раскола осталось, да и место это даже ее глазу недоступно. А потому решила по больному бить. Что говоришь? Почему тогда спасла мальчишку? Ох, не довелось познать тебе ее коварства. Не один мудрец считал себя умнее ее, и каждый, каждый, поверь мне, поплатился за это страшной платой. И смерть, простая человеческая смерть… это не про нее. Пока не наиграется вдосталь, будешь у нее тряпичкой плясать, барахтаться в пыли. Сколько лет, охотник, ни знака, ни знамения, и я уж, дура наивная, подумала, что миновало, что забыла хозяйка про нас. Ан нет. Всегда за своим приходит Лихо…

Девица тут же умолкла, будто прикусила язык, и вся как-то съежилась, сжалась в комок. Напрягся и дядька, вновь скрутил кукиш. И почти тут же снаружи избы, где-то там, в ночи, раздался протяжный скрип. Словно мокрое бревно ломали, гнули.

Дрогнули огоньки лучин, затрепетали перепуганно.

И почти тут же по замшелой стене хижины прошелся длинный скрежет. Словно кто-то вел острыми когтями по бедным деревяшкам, оставлял глубокие борозды, рвал, словно плоть, хрупкую границу жилища, отделявшего жалких людей от вечного мрака.

Скр-р-р-р.

Тишина.

Отпрянула от окна девица, всплеснула тряпьем, но не испуганно. Зло, яростно. Блеснул среди темных одежд нож, заиграл желтыми бликами на тусклом лезвии. Дядька же и вовсе стоял уже на боевую изготовку, выставив верное копье. И где только прятал до поры.

Скр-р-р-р.

Уже от другой стены. Там, где замер черным силуэтом давешний стол-лежанка молодца. Загуляло эхо страшного скрипа по хижине, моргнули лучины.

Погасли.

Теплая уютная темнота в один миг обернулась в стылый мрак, словно волкодлак над заговоренным ножом. Отер, не в силах двинуться, с ужасом понял, что даже печь, еще мгновенье назад теплая, теперь тянет сырым холодом. Будто не топили ее много лет уж. Непроглядная темень окутала хижину, и лишь робкие клочки лунного света серебряными всполохами все силились пробиться сквозь закопченную слюду окошек.

Скр-р-р-р.

Вновь протянуло по бревнам в ночи и почти тут же заскреблось что-то, завозилось на крыше. С потолка посыпалась труха.

Не успели девица и дядька поднять головы, как почти тут же в ближнее оконце у самой печи с глухим деревянным стуком бахнуло.

Раз, другой.

И почти сразу дробным перестуком.

У Отера перехватило дыхание, и он судорожно стал соображать, ворвись сюда какая погань, то где искать ему свой меч, где заветное оружие? Однако знахарка против ожидания выдохнула с облегчением и витиевато выругалась.

– Вот же перепугали, коряги! – Нож обиженно блеснул в крохах лунного серебра и тут же пропал где-то в складках одежды, а сама девица быстрым шагом подошла к лучинам и зажгла их. Отер, совершенно не понимая, что происходит, и стараясь угомонить заходящееся сердце, не успел уловить, когда и где добыла она огниво.