Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Лебедь помолчал немного, глядя себе под ноги. Сорвал стебелек, сунул в рот и долго хрустел им, перекидывая из угла в угол. Отер и дядька ждали, каким-то внутренним чутьем понимая, что не выговорился еще щеголь.

И тот действительно заговорил вновь:

– День мы ждали, три ждали. На пятый уж тревожиться стали. Как бы не могуч был Лезсек-братишка, а все же стрелу на пять дней пути пустить не под силу никому. Видели мы, что и у отца сердце не на месте, но без указа княжеского что-то вершить боялись. Но на осьмицу и он не выдержал. Позвал меня да дал наказ суровый – сыскать младшего во что бы то ни стало. Мне, мол, как старшему сыну, будущему преемнику венца резного, и возвертать родича. Сыскать… Как сейчас перед глазами стоит, как помолчал батя и добавил еле слышно, мол, хоть тело, а домой вернуть надобно… – Вдруг верзила словно очнулся, заулыбался и, выплюнув травинку, хватил себя ладонью по лбу. – Вот это я развел сопли, а, Отер? Первому встречному, на кого еще миг назад из развалин рычал все нутро вывернул. Да-а-а… Видать давно бурлило, выйти желало. Ты уж не серчай, путник случайный. Но коль довелось нам на одной тропке сойтись, то может видел ты кого по дороге сюда?

Отер искренне постарался припомнить хоть что-то, однако за последнюю неделю с ними не произошло ничего примечательного и все было настолько скучно, что казалось даже ненастоящим. То ли близость старого капища сказывалась, то ли доля добрая. Молодцу оставалось лишь развести руками и вздохнуть:

– Увы, Лебедь, княжий сын, но никого не повстречалось от самых Нижних Бздунов, а оттуда не менее седьмицы пути. Может, другой стороной пошел твой брат.

– Может и другой… – протянул верзила и неожиданно легко, прыгуче поднялася на ноги. – Сторон-то, сам видишь, не сосчитать. Вот и думай, где искать. Уж три дня брожу, а все следа никакого. Капище еще это… говорят люди, что ночевать здесь хорошо, покойно. Ни одна тварь не тронет. Да только… снится порой чудное. Хех, помню я совсем был мальцом, когда тятя с дружиной жгли тут все. Дело благое, меня даже взяли. Я хоть и поодаль стоял, во-о-он там, за полем, в даже оттуда слышал крики проклятых ведунов!

С этими словами могучий Лебедь нагнулся, выудил откуда-то из травы невидимую до того поклажу, перекинул через плечо суму, взвалил на себя невиданной длины и толщины копье (такое, по сравнению с которым дядькино казалось жидкой травинкой) и протянул широкую ладонь молодцу.

– Рад доброй встрече Отер, сын купца Вала. Ты уж не серчай, что чужую беду выслушал. Себе на сердце не бери. – и как только юноша схватился за протянутое запястье, Лебедь дернул его на себя, притянул и шепнул просяще. – Ты если повстречаешь младшого моего, ты передай, что крепко его дома ждут, а?

С этими словами княжич грузно потопал прочь, словно телега продавливая пласты высокой травы в заросшем капище.

Порядком одурев от странной встречи, Отер долго провожал случайного знакомца взглядом, пока здоровяк совсем не скрылся из виду в дальнем лесочке. После переглянулся в дядькой. Бирюк презрительно хмыкнул, мол, ох уж эти уклады – не выделывались бы, как девки на выданье, а разослали во все концы от острога несколько десятков конных ратников, то уж давно б сыскали. Но нет, надо ж по обычаю, чтобы один дурак другого искал.

Молодец слегка улыбнулся и отчего-то все вглядываясь в лесок, обронил только:

– Это да.

Харчеваться и ночевать порешили здесь. Уж больно устали от плутаний по чащобам. А что Лебедь про сны говорил… так то ж сны.

С них спрос небольшой.

Над сгоревшим капищем нехотя опускались рыжие сумерки.

Кружит дрема, навевает сновидения…

Мужчина стоял и смотрел на серое вечернее небо.

Был он средних лет, кряжист, плотно сбит. И даже в покойной его позе чувствовалась уверенность бывалого воина. Он приложил широкую мозолистую ладонь ко лбу, будто прикрываясь от лучей светила. Хотя вместо яркого солнца теперь уж был лишь размытый бледный шар.

Стоял он так долго, будто ждал чего.

Все вокруг застыло, словно вся природа окрест замерла, подражая мужчине. Не колыхнется высокая трава, доходящая почти до пояса, не качнутся лапы елей у кромки близкой дубравы. Недвижно все.

Мертво.

За спиной мужчины возникла высокая худая фигура. Будто соткалась из воздуха. И чем ближе шла она к одиноко стоящему человеку, тем плотнее становилась. Вот уже можно было различить в ней сухую женскую фигуру, длинную и нескладную, отчего казалась она еще более тонкой. Проступили из марева многочисленные косточки-побрякушки, болтающиеся на веревках почти до самого пола. Стали отчетливыми белесые волосы, старческие, жидкие, но при том сохранила гостья ту крепость их, позволявшую иметь косу до земли. Длинные, слишком длинные руки, узловатые и страшные, сжимали массивную ступу. Обычную, слегка треснутую у обода. В таких толкут муку в каждом доме. Многообразие невнятных тряпок свисавших с костлявых углов тела незнакомки, придавали ей неряшливости, дикости. В целом весь вид проявившейся фигуры был мирским, бытовым. Так могла бы выглядеть любая знахарка или наузница-отшельница. Если бы не странные, нелюдские формы женщины и ее лицо.

Мазня чернильная, не лицо. И живыми казались те разводы, плыли они, медленно перетекали, как деготь в чане. И в черном этом омуте не разобрать было ни глаз, ни рта, ни хоть каких-то черт человеческих.

Гостья неслышно приблизилась к мужчине. Встала в шаге за его спиной. Тоже молча стала смотреть вдаль. По крайней мере так могло показаться.

– Ивара работа? – после долгой паузы спросил мужчина. Кивком он указал на бездыханное тело, распластанное в высокой траве почти у его ног. Тело со стрелой в спине.

Его тело.

– Какая уж разница. – Безучастно произнесла незнакомка за спиной.

– И то верно. – Как-то легко согласился мужчина и оба они вновь надолго замолчали.

Белесое пятно, заменившее солнце, коснулось верхушек далеких деревьев.

– Пойдем. – высокая женщина слегка тронула воина за плечо.

Тот, чье тело лежало в траве, еще раз кивнул, повернулся и без страха взглянул в черное пятно, заменявшее лицо незнакомки.

Все же он был смелым человеком.

Фигура слегка стукнула пестом, отчего внутри ступы раздался неожиданно утробный глубокий гул, и собралась уже поворачиваться. Но воин вдруг не выдержал, шагнул ближе и прошептал:

– Каково там, в Лесу?

В голосе его сквозили нотки тревоги.

Незнакомка плавно повернулась, тряхнула тяжелой белесой косой и чуть склонила голову. Можно было подумать, что она улыбается. Мягко, грустно. Как много слышала она этот вопрос! Зная, что за ним всегда скрывался простой человеческий ужас невиданного. Она знала, что ответить, как упокоить.

– Не страшно. – Даже немного ласково сказала она. Как младенчика баюкала.

Мужчина поджал губы, желваки его заиграли. Он кивнул в третий раз и они двинулись прочь, уходя в чащу от белесого пятна в сером небе, от недвижной травы, от бездыханного тела со стрелой в спине.

Уходили, постепенно расплываясь туманом, растворяясь.

Вот уже и нет никого.

В Лес увела Яга покойного…

Отер открыл глаза и сел одним рывком.

Вокруг лежала тихая ночь, лунная и покойная. Серебряный свет заливал разрушенное капище, отчего черные контуры изб, идолы пращуров и остовы хозяйственных построек казались ненастоящими, плоскими. Юноша, все еще растревоженный странным сном-маревом, утер со лба холодную испарину и долго разглядывал капли на пальцах. Сейчас отчего-то походили они на кровь – темные, густые, набухшие.

Мельком обернувшись на спящего как ни в чем не бывало дядьку, парень тихонько поднялся и медленно побрел вдоль руин. Легкий ветерок гулял в травах, заглядывал в смоляные провалы пустых окон, шелестел золой. В воздухе стоял устойчивый запах гари и молодцу еще показалось то странным, ведь ведунское кубло спалили много лет назад. Давеча даже Лебедь княжич упоминал, что был он малым… однако горло не переставало першить и постоянно хотелось почесать переносицу, чихнуть. То ли спросонья, то ли все еще не отойдя от ночных видений, но Отер лишь вяло отмахнулся от надоедливого смрада, мало ли что почудится, и продолжил бесцельно блуждать по кругу пока не вышел к окраине деревеньки.

Встал у кромки расплескавшегося поля, бездумно уставился в ночь. Колышущиеся дикие колосья в свете луны казались бескрайним штормовым морем, перекатывались протяжными волнами, что уносились в невидимую даль, во мрак. И в такт этому волнению плыли по угольному небу рваные облака.

Парень невольно залюбовался такой красотой. Было в этом ночном буйстве что-то такое… вечное. Приходили и уходили народы, ломались устои, оканчивались жизни и начинались новые, но как всегда над диким полем висел блин луны и несся неведомо куда в призрачном свете пух.

Задумавшись, парень не сразу понял, что что-то мешает ему раствориться в бесконечном потоке, елозит на самой кромке взгляда. Словно песчинка в глазу. Режет, заставляет моргать вновь и вновь. Юноша пригляделся и буквально обомлел.

Вдали, шагах в сорока прямо посреди поля кувыркалась женщина.

Она то выныривала из высокого разнотравья, то вновь пропадала. Слегка подпрыгивала, разворачивалась, отшатывалась и вновь кувыркалась. Раз за разом, вокруг одного места. Делала она это с каким-то неистовством, одержимостью, больше похожей на пляски одурманенных чумными травами знахарей севера.

Шаг, кувырок, разворот.

Снова.

И снова.

Это было непонятно и это было… жутко.

На ум юноше тут же пришли страшные былички про босорок, что по ночам вяжут и надламывают колосья дабы попортить урожай или же про безумных ведьм, что своим ядовитым молоком травят землю на полях, однако, наблюдая за женщиной юноша почти сразу отбросил подобные подозрения. Тут-то чего ей портить, что глазить? Дикое поле кругом, которое в последний раз орало да плуг знало еще, тогда…

Когда капище за спиной помнило дыхание жизни.

Но больше сейчас молодца занимало то, что страха в нем не было. Несмотря на странные действа, не чувствовал он внутри себя ни оторопи, ни тревоги. Так, легкий интерес, не более.

Женский силуэт меж тем все продолжал нырять без устали средь высокой травы.

Раз.

Еще раз.

Молодец словно завороженный не мог отвести взгляда от этого ее занятия и в какой-то миг ему вдруг показалось, будто он через такое расстояние, через шелест диких колосьев может разобрать бормотание странной незнакомки:

– Не ладится… Отчего же не выходит!

Нырок. Чтобы через мгновение выпрямиться и бормотать:

– Не выходит. Как же…

И блин луны насмешливо освещает поле с безумицей.

– Чудная какая ночь… – пробормотал Отер. – Да все чудное. То княжич этот, потом сон, а теперь вот эта…

– Не сумеет. – раздалось вдруг совсем рядом. – Жара ведогоня не хватит. Да и нож не тот.

На удивление даже сейчас, когда подле юноши зазвучал незнакомый голос, он не дрогнул. Хотя, казалось бы, коль посреди диких мест в одинокой ночи вдруг кто-то заговорит с тобой, то любой даже самый отважный человек порядком может напрудить в портки. Или отскочить и выхватить нож. Потому как не начинают бесед во мраке добрые люди. Хотя… а как их вообще начинать во тьме.

Находясь словно в дурмане и плывя по вялому течению подобных мыслей, Отер лишь покосился на нежданного гостя. Кивнул. Да, мол, не сумеет.

Подле него замер ничем не примечательный мужик. Не сказать, чтобы был он стар, но и не юнец. Узкое угловатое лицо, колючка бородки, явно редко видавшей гребень, длинные волосы до плеч и черная повязка через лоб, схватывающая их. Роста он был обычного, в плечах не широк, но и не щупл, да даже одежды на нем были обычные – длинная рубаха по колено, подпоясанная бахрамистой вервью да широкие порты, оканчивающиеся обычными онучами.

Никаким был гость.

Незапоминающимся.

Настолько, что Отер почти сразу потерял к нему интерес и вновь стал смотреть на барахтанья женской фигуры в поле.

– Давно мучается, – после долгого молчания вновь заговорил незнакомец. – Каждую ночь. А все одно толку чуть.

Молодец, чувствуя непонятное раздражение, которое начинало копиться от совершенной дикости всего творящегося, процедил сквозь зубы:

– Так помог бы.

– Не могу, – развел руками человек и встретился взглядом с юношей. В серых глазах его плескалось такое искренне сожаление, что Отер невольно смутился и потупился, обругав себя за пустую злобу.

Спросил негромко, кивнув на поле:

– Заложная [5]?

– Да. Оборотнем хочет стать. Молодая ведьма из Палых Верш. Они уж лет пять как сгорели, коль память не изменяет. А она все ходит, все кружение хочет создать верное. Да только пустое… Ах да, я говорил уже.

[5] Заложный – чаще всего относилось к покойникам, кто был привязан насильно или по стечению обстоятельств к какому-то месту, предмету или действию, обреченный выполнять свое кружение.

Отер какое-то время глядел на плывущие в темном небе облака, купающиеся в серебре, думал о чем-то своем и вдруг спросил чужака, не глядя:

– А ты?

Незнакомец звонко рассмеялся и в тишине ночи разнесся перелив хохота, упорхнул во мрак.

– Нет, – утирая выступившие слезы фыркнул он. – Меня вообще здесь нет. Убили меня. Прямо тут… давно.

Отер резко повернул голову к говорившему, однако рядом уже не было мужчины, которого нельзя было запомнить. Да и был ли?

– Не гиблое капище, а проходной двор. – С пугающей его самого отрешенностью проворчал Отер и двинулся назад к постою.

Спать.

А то ну его, эти чудеса.

За спиной уходящего обратно молодца в свете луны продолжала кувыркаться обезумевшая женщина и все шептала, как заговоренная:

– Не выходит… не выходит…

Снова.

И снова.

Собираться стали, когда первые лучи розоватого рассвета только-только робко стали щупать серый влажный туман. До первой росы хорошо бы двинуться, чтобы потом в мокрых портках не шлепать.

Отер, сонный и оттого хмурый, складывал нехитрый их скарб в походную суму, а дядька же лишь кряхтел довольно и все косился на обгоревших идолов.

Качал головой.

Юноша, невольно позавидовав бирюку, который явно провел покойную и добрую ночь, перекинул собранную поклажу и вдруг решился. Тронул за плечо спутника, ощутив под пальцами прохладу старой кольчужки. Спросил негромко:

– Ты, дядька, как? Добро ночевал?

Тот повернул голову, удивленно вздернул бровь и лишь хмыкнул, мол, что, паря, наслушался баек, но вдруг нахмурился и посерьезнел.

– Худое место.

И оба, не сговариваясь, поспешили прочь из сожженной деревеньки.

Уже отойдя на добрых полверсты, Отер, чувствуя изрядное облегчение, хохотнул нервно:

– Вот жеж люди, а! Говорят, в капищах старых ведунских покойно, ни одна пакость не лезет. А я ночью видал…

Он осекся и умолк. Обернулся, нарушая все уклады заведенные, что к дурному месту взглядом не возвертаться, и посмотрел на еще виднеющиеся черные остовы изб. И вдруг ему показалось, что в одном из проемов заворочалась громадина в синей рубахе. Вот-вот выползет, начнет выспрашивать про брата. А вон там, в поле, пляшет в падучей темный женский силуэт…

И замер у крайней хижины странный неприметный мужчина в черном очелье.

Смотрит вслед.

Помахал.

Отер замотал головой, с силой зажмурил глаза. Крепко, до цветастых узоров, и, проморгавшись, вновь уставился на далекое капище.

Нет. Никого.

Почудилось!

Дядька бережно тронул за локоть парня и осторожно развернул к заросшей тропинке, уводящей прочь. Пойдем, мол. Дурное это дело назад оборачиваться.

Уходили молча и каждый, тайком от другого, крутил украдкой кукиши.

От недоли.

3. Сказ про кощеевичей подлых и смерть близкую (часть 1)

Под ноги ложился путь на восток. К границам земель русских, что соприкасались с Ржавой Степью.

Веками рыжие бескрайние дали вновь и вновь выплевывали на родные просторы то дикарей-кочевников, то псоглавцев беспощадных, а то и другую погань лютую. Из раза в раз лилась кровь людская, полыхали пожарища, взмывал к небу крик боли и отчаяния. И неустанно собирались в кулак мужи крепкие, били ворога да гнали обратно в сухие травы, чтобы через какое-то время…

Дорога Отера и дядьки протекала, словно река. То тихая и спокойная, то стремнинная и бурная. А где и с потаенными заводями гиблыми. Попадались им мертвяки-шатуны, коих немало приходилось рубать до зазубрин на клинках. Уходили они оврагами близ Ногут-болот от разбойничков-бродяг, лихих людей, что сбивались в ватаги, прячась от гнева князей за проступки свои душегубские. Харчевались с встреченными дружинниками, что направлялись по указу воеводы какую-то невидаль дивную в болотах извести. Дело привычное, рутинное. Столько всякого после раскола повылазило, что на наш век хватит да еще и внукам останется. Ручкались с лешачками из куцей чащобки, что приютила их от страшной грозы. Поделились гостинцами с небыльниками без утайки, а потому провожали путников, как родных. Переправлялись через бурную летом Россу, едва не утопнув в стремнинах на самодельном плотике, а после, мокрые и злые, тут же насилу отбились от волков. Добирались от деревни до деревни дневными переходами, ночевали в лесах да рощах.

Каменистые окрестности постепенно сменялись сначала привычными полями да чащами, разбросанными всюду, словно горсти семян, а там уже постепенно стала природа покрываться золотом жухлых трав и широкими, от края до края, равнинами. Болота уступили место озерцам, а те чахлым ручейкам и редким в жаркую пору запрудам. Привычные урочища с зубастыми частоколами теперь выглядели как небольшие деревянные крепости. Не доверяли здесь просто тесаным бревнам да воротам хлипким, а потому каждое селение имело и ров крутой, и мостки, что вели к крепким запорам да башням высоким. И очень быстро приметили путники, что стали как на отмер переходы между деревнями такими быть не больше дня светлого пути. Сразу видать, что суровая тут была жизнь, в постоянном ожидании недруга.

Отер, который впервые оказался в этих краях, только и делал, что дивился да восхищался. Все ему было любо да в новинку – от плодов невиданных до быта местного. Этим, надо сказать, он порядком докучал не только дядьке, но и всем встречным, суя свой нос чуть не в каждую крынку, в каждое оконце. Пару раз даже едва не был за такое бит хмурыми крепкими парнями, а то ишь вынюхивает, псячий лазутчик. Хорошо хоть отбрехался, выкрутился. Или же простодушная улыбка и взъерошенная шевелюра немного охолонули излишне бдительных мужиков. Не суть, главное, что пронесло.

Такими вот переходами да мытарствами близился их путь к Емшан-острогу. А от него уже седьмицу пути до границ. Рукой подать, если разобраться.

Топали по сухой дороге белесые от пыли, порядком стоптанные сапоги. Вздымали с каждым шагом вверх крученые смерчики. Оставляли позади версту за верстой. Отер, давно стянувший с себя даже рубаху и повязавший ее прямо на макушку, в очередной раз заслонил рукой глаза и прищурился на солнце:

– Эко палит, дядька! – недовольно произнес он. – У нас такого нет, конечно!

Бирюк не остановился и даже не обернулся, лишь хмыкнув что-то такое, что, по-видимому, означало: ты говорил про то уже четверть часа назад, а до того еще… и еще. А про «у нас такого нет» так вообще про каждую корягу вопишь. Топай уже!

Юноша хихикнул на злобства спутника, утер пот с лица, поудобнее поправил перевязь со скрученной поклажей и поспешил за удаляющимся по тропке дядькой.

– Я вот думаю, – опять завел он, поравнявшись с пестуном. – Вот придем мы к этим степям и что? Встанем и будем кликать неведомо кого? Или бродить, пока не сыщем полканов? А коль и так, то как на разговор душевный выйти, а не копьем сходу в глаз получить? Как меч вытребовать? Ох, дядька, чем дольше я кумекаю, тем больше вопросов.

Бирюк только вздохнул и закатил глаза. Эту беседу за время их пути они начинали не раз и не два. Снова и снова Отер приставал к опытному соратнику с расспросами, прикидывая и так и эдак расклады. И каждый раз выходило так погано, что оба останавливались на заветном «доберемся, а там разберемся!», чтобы через день-другой молодец вновь принимался поднывать. Со скуки он это что ли? Так забавно вроде шли, ни хлопотами, ни передрягами не обделенные. А вот поди ж ты.

Дядька, порядком притомившийся от перемалывания из раза в раз одной и той же муки, давно плюнул на все и лишь вздыхал да бормотал себе под нос самые отборные ругательства. Хоть и дурное дело впустую браниться, так пращуры в свидетели, этот малой любого до гневного слова доведет.

Поле кругом да выцветшая синева неба над головой.

– Как придем в Емшан-острог, – юноша не мог долго молчать, а потому не прошло и получаса, как он заговорил вновь, – сразу в торговые ряды. Тятя сказывал, что в этих краях купеческое дело диво дивное. А уж как цены сбивают, как спорят. Да и в баньку бы. После такого пути-то. У меня песок дорожный и на зубах скрипит, и в волосах уж как родной, и… В самых разных местах, в общем.

Ничего не ответил дядька, только продолжал монотонно топать вперед.

Пылит дорога, льет на сухие поля жар солнышко.

– Все-то мы с тобой, словно куры в ощип, лезем на рожон, – не унимался молодец, звонко хлопая по плечу, дабы прибить падкого до вкусного тела слепня. – А надо б по уму!

Бирюк невольно хохотнул так, что забрызгал клочковатую бороду. Утерся и покосился на спутника. Прикинул, не припомнить ли недотепе, с каким планом давече ходил он на Вия, и как только милостью пращуров или дуростью злыдней решилось все благополучно? А, ну его. Все равно лишь глазами похлопает да не усвоит. В одно ухо влетит, покружит по пустому чердаку, да и в другое вылетит. И потому дядька лишь сплюнул в накатанную колею.

Парень внимательно проследил за крутой дугой, что проделал плевок прежде, чем превратиться в свалявшийся комок грязи, и поучительно сказал:

– Негоже почем зря плеваться, дядь! Сам знаешь, дурное то.

– Поучи еще, – не выдержал тот, но осекся и замедлил шаг. Стал внимательно вглядываться вдаль.

Остановился. Прикрыл козырьком ладони лоб. Нахмурился.

– Что стоим, кого ждем? – хихикнул вставший рядом Отер и почти сразу замолк, став серьезным.

Среди бескрайнего поля выцветшей травы замер конный. Был он далече, почти на самом краю, там, где равнина уходила за уклон, но все же разглядеть его силуэт в ясный солнечный день не составляло труда. Лошадь не шла, трусила, а склонила голову и спокойно жевала дичку. Не было ей дела ни до случайных путников, приметивших ее, ни до наездника на собственной спине. А вот Отеру и дядьке разом тот показался странным. Было в нем что-то неестественное, исковерканное. Не сидят так в седле. Да и голову склонил почти к гриве, руки свесил…

– Недобро, – хмуро бросил юноша и на всякий случай потянул из-за веревки меч. В этот раз дядька и не думал спорить с юнцом, а лишь поудобнее перехватил копье, и оба они неспешно, настороженно двинулись вперед.

Понимая какой-то внутренней чуйкой, что дело тут не ладно, окликать конного не стали. И с каждым шагом, что приближались они к неподвижному всаднику, видели все яснее, что и не дозвались бы.

На лошади сидел мертвец. Точнее и не сидел вовсе, а был водружен кем-то в седло да примотан петлями так, чтобы не завалиться. То, что поначалу приняли они за понурую позу, оказалось запрокинутой головой, потому как располагался несчастный на лошади задом наперед, спиной к загривку. Из груди его едва видное даже вблизи торчало обломанное древко копья, топорщилось темной щепой. Кровь, уже густая, измарала всю рубаху мертвеца, пропитала портки и ликими тягучими брылями свисала с седла и крупа лошади. Порой какая-то темная капля все же срывалась и плюхалась в дорожную пыль, где уже собралась грязная жижа.

Дядька стал обходить продолжавшую жевать лошадку с одного края, потрепал ее по жесткой рыжей гриве и кивнул парню, указывая на покойника. Отер только согласно вздохнул, без слов понимая, на что указывает бирюк. На лбу несчастного был криво вырезан знак – похожая на куриную лапку закорючка. Заветное письмо умрунов. Но и без того понятно было, что-то было проделки кощеевичей. Всем и каждому известно, что часто любят потешаться приспешники Пагубы над своими жертвами, а одна из забав убиенного привязать задом наперед к седлу лошади да отправить ее в путь. Мол, гонца посылают живым. Страх навести на окрестности. Да и веселым им кажется, когда мертвец скованный, как вернется, будет скакать на перепуганной от такой ноши клячи и выть дико. До тех пор, пока не поймают его да не изрубят.

– Кровь еще не спеклась крепко, – шепнул юноша, оглядывая бедолагу. – Значит, недавно зло свершилось. Деревню разорили какую или…

Вместо ответа дядька, уже обошедший лошадь, только коротко свистнул. Гляди, мол, вот и ответ тебе.

Внизу, по уклону поля с небольшого подъема, на котором стояла кляча с покойником, стоял обоз. Точнее сказать, даже целый караван. Телег с десять, не меньше. Широкие, крытые. Судя по всему, то ли переселенцы, то ли беженцы. Такой ватагой только всем урочищем с постоя снимаются. Может от междоусобицы князей спасались или от мора какого, да только… не спаслись. Даже отсюда, с полверсты, было можно различить множество тел, распластанных тут и там. Валялись они везде, у телег, в высокой траве, на дороге. Не пожалели даже скотину, запряженную в обозы.

Прохладным вдруг показался солнечный день Отеру, зябким.

Встал он рядом с дядькой и долго оба взирали на страшное побоище. Юноша все втайне хотел углядеть, уцепить хоть малейшее движение, или чтобы донесся до них слабый стон, чтобы сорваться с места, спешить, что-то делать, помогать тем, кому можно помочь, но…

Колышется жухлая трава, треплет сухой ветер белоснежные навесы телег, лежат темными пятнами покойники.

– Спуститься надобно, – хрипло сказал молодец и попытался сглотнуть густой ком в горле. – Обрядить мертвецов, иначе в ночь вон сколько нежити встанет. Или того хуже. Пошли что ли.

И он на подгибающихся ногах запылил по полю вниз.

Дядька взял под узды кобылу и двинулся следом. Коль обрядить, то всех. Не заслужил конник такой участи.

Лошадь, недовольная тем, что ее оторвали от вкусной травы, всхрапывала и фыркала.

Это было страшно.

Нет, Отер и раньше видел на раз смерть, все же не в палатах под попечительством мамок-нянек рос да жизнь проводил. Разное бывало. Кого мертвяки порвут на покосе, кого балкой прибьет, а кого и ладьей в шторм сорвавшейся о пристань раздавит. Но теперь…

Молодец медленно брел вдоль покосившихся телег и чувствовал, как с каждым шагом внутри него что-то отмирало, ломалось, покрывалось частой сеткой трещин. Как где-то там, где горело нутро ведогня, растерянно озирался по сторонам былой веселый и разудалый юноша, как отодвигал его в сторону другой он, смурной, с тяжелым взглядом и вечно проложенной глубокой складкой меж сведенных бровей. Подвинься, мальчик, прошла твоя пора. Потому что не выдерживало сердце простого острожного повесы того, что представало перед глазами вокруг. Не могло вынести.

Тела, кругом тела.

Никого не пожалели супостаты. Лежат вповалку старики да бабы, девки да детишки малые. И чудится Отеру, словно наяву видит он, как метались люди, старались спастись от внезапного нападения, силились бежать кто куда аль спрятаться. Да только никому уйти не довелось.

Вот лежит, раскинув широко руки молодой парень, наполовину скрывшись под одним из обозов, и показаться может, будто отдохнуть он прилег, спрятался в тени от солнца жаркого, если бы не темное расплывшееся далеко пятно почти черной крови под ним, да не голова, что валяется у колеса. Глядит в небо широко распахнутыми мутными глазами.

Чуть дальше в песке девочка, дюжина годков, не больше. Свернулась клубком, замерла, прижав к себе соломенную куклу. Прикрыл ее, силясь укрыть, заслонить собой, щуплый старик в дорогом алом плаще, видать староста или купец, да только обоих пронзило длинное копье. Пригвоздило к земле.

В высокой траве лицом вниз распласталась девка молодая в льняном длинном сарафане, коса русая, толстая, канатом корабельным вдоль тела лежит. Торчат, ощерившись грязным опереньем на небо, стрелы. Не дают девке подняться, пришили к полю. И дальше, дальше…

Все они, изрубленные, разодранные, истерзанные окончили здесь свой путь.

Судя по всему, прав был дядька – переселенческий обоз был. Вон, полно нутро каждой телеги скарбом да пожитками. Ломятся от коробов да сундуков борта. Никому уж не пригодятся.

Потому как тем, кто устроил такое зверство, нет дела до мирских благ, до уклада человечьего. Движет ими только жажда зло вершить, да так о себе славу черную оставить и Пагубе угодить. Кроваво и жестоко расправились умруны с несчастными, вдоволь порезвились. Шел Отер вдоль дороги, тела огибая, и видел, что с теми, кого сразу не убили, потешились вдосталь. Страшно уходили люди…

Страшно.

– Это… как же, дядька, – одними губами прошептал Отер. Он все пытался проморгаться, тер глаза и негодовал от мешавшего ветра, и все не мог уразуметь, что ни при чем здесь воздушный гуляка. Просто глаза его застилали слезы, катились по запыленному лицу, оставляя борозды, ныряли в бороду. А он все моргал и брел дальше, не замечая собственных рыданий.

Бирюк молча следовал за ним. Старый охотник был мрачен и подолгу останавливался то возле одного тела, то возле другого. Всматривался в застывшие лица. Будто родное что искал.

Жуткое побоище, среди которого оказались путники, выглядело каким-то чужим, неуместным среди яркого дня. Ласкало золотыми лучами поле солнышко, щебетали где-то в травах невидимые пичуги, жужжала неуместная в полдень мошкара… или это уже мухи слетелись на мертвую плоть, почуяли поживу.

Скоро и воронью быть.

Они еще долго бродили среди мертвецов. Без цели, без слов. Ни юноша, ни дядька сами себе, наверное, не смогли ответить, зачем оба замирали над павшими, склонялись, гладили волосы покойников. Что-то внутри требовало этого. Так прощаются навсегда, не пытаясь сдержать в себе тоску и печаль.

Так было надо.

– Пора бы, – буркнул дядька негромко, однако парень, стоявший от него шагах в двадцати, расслышал. Или просто угадал. И впрямь, поспеть надо было до заката, связать мертвецов, сковать, потому как первая ночь возвращения неотвратимая, когда неприкаянный ведогонь оборотиться в тело захочет. Оттерпеть, сдержать нежить свежую, а там уж обрядом кого присмирить, а кого и железом.

Беда бедой, а сработать то надо было без промедления. До вечерних сумерек хоть еще и далече, да только и хлопот тут не на один час.

Отер кивнул коротко и пошел к одной из телег искать веревки. Уж в такой поклаже точно что найдется. Вдруг под одним из пологов что-то шевельнулось, заворочалось, и юноша с радостным замиранием сердца подался вперед. Неужто кто сумел укрыться, спастись?

Сунулся под навес, хотел было крикнуть радостно, но тут же отпрянул и повалился, споткнувшись о чье-то тело. Дядька был уже рядом, поняв все мгновенно. Выставил одной рукой копье вперед, другой же силясь поднять за шкирку молодца. Как кутенка.