Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Отер осторожно стянул одну из тряпок и все же не удержался, присвистнул. Таких огромных ловушек он и не видывал, хотя доводилось разглядывать у охотников капканы и на волка, и на медведя, но теперь перед ним лежали такие стальные махины, которыми впору разве что Змея ловить. С ужасом понял парень, что коль угодил бы в такую западню, то не в полон бы попал – такими зубьями ногу бы ему в раз отняло. От таких мыслей по спине побежал холодный пот, а в горле тут же пересохло.

Шумно вздохнув, парень постарался как можно осторожнее обойти капканы. Теперь он вымерял каждый шаг, каждое движение. Все чувства его были обострены, и молодец не позволял себе ни на миг отвлечься, понимал цену ошибке. А в облаках и потом повитать можно, у Избавы под бочком…

Так! Прочь лишнее!

Мягкий ворс ковров приглашающе манил дивными узорами.

Его бдительность была вознаграждена – еще раз наткнулся он на капканы, а после, в самый последний миг, нащупал натянутую плетенку из волос, что вела вк спрятанному в груде хлама самострелу.

– Воины, богатыри, – проворчал Отер, переступая через волос, – а ни ловушками, ни силками не брезгуют.

И подумал еще, что никак не примечал он такого днем. Неужто усердные полканы каждый вечер по новой выставляют тайники? Призадумавшись, молодец чуть расслабился и оттого едва не угодил ногой на гвозди, лишь в последний момент перекинув все тело вбок и избежав ловушки. Только теперь он увидел, что через весь проход была растянута кожаная лента, из которой хищно топорщились вверх темные шипы.

Сердце ухнуло в живот и сжалось перепуганным кутенком, и остаток пути парень решил вообще ползти, дабы ничего уж точно не упустить, однако последние несколько саженей больше не таили в себе опасностей.

И вот наконец Отер распрямился и поглядел на заветную стойку. Тот самый меч, за которым он пробрался сюда, молча ждал в одном из пазов. Поблескивал золотыми мордами невиданных зверей.

Бери, богатырь!

Парень немного замялся, поозирался, на всякий случай заглянул под саму стойку, нет ли какой сети аль выпрыгивающих кольев, после чего выдохнул и протянул руку. Ладонь легла на теплую кожу рукояти меча, пальцы сжались, готовые вытащить оружие, как вдруг откуда ни возьмись из-за стойки выпорхнула тонкая веревочная петля, захлестнула запястье, затянулась. От неожиданности Отромунд дернулся, и почти сразу весь шатер наполнился оглушающим перезвоном десятков колокольцев. В ужасе парень задрал голову и увидел, что там, под самым сводом, невидимые во мраке висели медные куполочки. Все они были связаны, опутаны множеством нитей, и именно они сейчас нещадно голосили на разные тона о нарушителе.

«Попал!» – успел подумать молодец. Он рванул руку с мечом, легко обрывая удавку на запястье, развернулся и…

Будто налетел на стену.

В голове загудело. Он поднял взгляд и успел увидеть крепкое мужское тело, переходящее в конский торс, кольчужный ворот, темный шлем и всклокоченную рыжую бороду. А еще медленно заносимый кулак. Увесистый такой, широкий, что твоя бочка.

Парень не успел даже занести свой новый чудо-меч. Разве что в голове мелькнула отрешенная мысль:

«Как они по ночам так бесшумно ходят!»

И почти тут же на макушку опустилась тьма.

* * *

Шаги, множество шагов.

Нет, не шаги – топот. Мерный перестук копыт.

Сознание возвращалось тяжело, нехотя, словно его пытались вытащить в темное предрассветное утро с теплой, уютной печи и выгнать в стылую вьюгу. Оно ворочалось, кряхтело и упиралось, но все же в конце концов сдалось. Отер с трудом разлепил веки и поднял гудящую голову. Мутным взглядом он различил конские тела по обе стороны от себя, услышал глухой шелест земли и понял, что его куда-то волокут, словно куль. В вывернутых плечах пульсировала тупая боль, а разбитое лицо саднило. Мимо проплывали уличные лампадки на высоких шестах, но иного рассмотреть юноша был не в состоянии. Понятно было только то, что все еще была ночь, не более.

«Отчего меня еще не убили?» – пришла в голову отстраненная мысль. Уселась, закинула по-хански ногу за ногу, глянула вопросительно, однако крепко поразмыслить над ней не было ни сил, ни времени. Очень скоро топот смолк, и почти сразу парня швырнули на землю.

В голове мутилось, то и дело подкатывала дурнота, но юноша собрался с силами, упер кулаки в землю и медленно поднялся. Судьбу надо встречать с прямой спиной, так учили с детства.

Он покачнулся, но устоял. Часто заморгал, стараясь разглядеть хоть что-то, и зрение постепенно начало возвращаться. Вокруг раскинулась небольшая площадка, чем-то напоминавшая конский выгул. Была она, как и все в улусе, истыкана высокими шестами с кучей тряпок, а потому ничем не отличалась от любого закоулка. Возможно, Отер даже проходил здесь в прошлые дни, однако припомнить не мог. Ну да и чур с ней, в этом проклятом стане один угол был похож на другой, все одинаково пестрые, разукрашенные и убранные навесами. Не стан, а ворох тряпья перед стиркой.

Юноша еще немного поморгал, вытер рукой лицо и с какой-то странной растерянностью поглядел на пальцы, перемазанные густой, уже подсыхающей кровью, после чего поднял глаза.

Вокруг замерли полканы. Было их не меньше двух десятков, все, как на подбор широкоплечие, крепкие, могучие. Все оружные. Невольно парень тронул поясную веревку в слабой надежде обнаружить там меч, но тут же горько усмехнулся. И чем бы тебе помог он, дурачок? Даже один конелюдь играюче одолел бы тебя, будь ты хоть с тремя клинками. Так что пора держать ответ. Молодец вздохнул и выжидательно уставился на полканов. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться – его приволокли на судилище, и лишь один вопрос все никак не уходил из головы.

Для чего все это? Почему не убили сразу?

Полканы меж тем негромко переговаривались меж собой, что-то бубнили низкими рокочущими голосами, а после вперед выехал один. Отера неприятно кольнуло – нечто похожее он уже видел, там, на стылой ветренной скале в стане волотов. Тот же круг, тот же вожак, идущий важно… Что, у всех пранародов одинаковые ритуалы, что ли?

«Если сейчас предложат биться с самым сильным воином, рассмеюсь и просто лягу на землю, пусть топчут, » – устало подумал Отер и без особого интереса воззрился на переднего конелюдя.

– Вор, – начал тот таким спокойным и безразличным голосом, что молодец мгновенно понял, что никакого поединка не будет, да и в целом судьба его решена. – Ты пришел за нашей добычей, которую мы честной славой добыли в боях.Ты умрешь, и это также верно, как-то, что скоро взойдет солнце. Но тебе решать, будет смерть твоя легкой или тяжкой. Скажи, кто из богатырей послал тебя и, клянусь Белой кобылой, ты уйдешь без страданий.

От удивления у парня на миг даже отступили боль и дурнота. Он захлопал глазами, разлепил запекшиеся губы и пролепетал:

– Что? Кто? Отец Избавы, воевода, гад, послал…

Полкан поднял руку, перебил:

– Лукавство! Ты пришел за оружием богатырей. Лазутчиком-змеей проник в наш дом, прикинулся купцом. В том, знали ли обозники-люди про твои черные думы, мы разберемся позже, ваш лагерь уже осмотрен, ваши воины до поры лишены оружия, а твой… меч, – на этом слове полкан замялся, извлек из-за спины знакомый парню ржавый клинок. В руках конелюдя он казался игрушкой, потехой. Ну губах у говорившего промелькнула усмешка. – Ты приехал с… этим? Вот уж воистину не ценят богатыри своих лазутчиков.

– Да какие богатыри? – не удержался Отер, выкрикнул зло и шагнул вперед. – Уж сколько веков прошло с тех пор, как последний волотович в курганы отправился. Давно уж нет никого их крови, повывелись! А вы все ими грезите. А может… оттого и видите везде подвох да угрозу, потому как боитесь? И от страха дикого, что не одну сотню лет вас разъедает, из поколения в поколение передается, и мерещатся вам кругом заговоры богатырские? Может, пока люди пугали сказками о вас своих детей, вы тем временем собственных жеребят стращали поляницами да удальцами человечьими?

Ничего не отразилось на лицах полканов, не дрогнули, не зашептались, но по молчанию этому, по неподвижности, понял парень, что попал в цель. Да только сами себе бы не признались могучие конелюди в том.

– Кто послал тебя? – глухо спросил передний полкан.

– Говорю же, – развел руками юноша, – жил я в Опашь-остроге, и люба мне стала дочка воеводы местного, он же князь самозванный. И дабы сгубить меня да со свету сжить, отправил подлец искать меч заветный. А я, дурень, сгоряча и согласился. И пошел блуждать по белу свету, выискивать то, зачем послан был…

Парень хотел было сказать про дядьку, но вовремя прикусил язык. Лучше уж поберечься, а то с этих помешанных станется и на Керсту пойти войной, дабы пособника лазутчика пленить.

– Кто послал тебя? – повторил безучастно другой полкан, седобородый (уж не тот ли, с кем торговался давеча Милад).

– Бродил я по землям русским из конца в край, – затараторил юноша. Он сам не понимал, зачем разжевывает все это суровым полканам, но почему-то казалось ему очень важным пояснить все. – И на югах был у самой Невидали, и вдоль болот непролазных ходил, и в землях волотов обитался средь ветров стылых. Везде меч нужный искал, везде выспрашивал, пока не подсказала мне Марья-воительница, что…

Полканов будто подменили. Слетело враз обманчивое спокойствие, могучая неподвижность, а площадь будто стала еще меньше, заполнилась десятками громовых криков, ржанием, топотом. И Отер запоздало понял, что брякнул лишнего.

В спину его сильно толкнули, заставив повалиться на колени, и почти тут же он почувствовал, как между лопаток уперлось острое копейное жало.

Нескоро, ох нескоро успокоились полканы, все продолжали что-то выкрикивать, вздыматься на дыбы, потрясать оружием, а когда сумели взять себя в руки, то вновь заговорил седой, и было в его голосе торжество:

– Вот ты и сказал слово. Лишь одна Марья-воительница могла знать про кладенцы, что у нас хранятся, за которыми ты целенаправленно шел, не позарившись ни на что другое, как сделал бы любой другой вор. Много зла в свое время принесла сия поляница нашему народу, много посекла добрых воинов, а все не уймется. Поперек горла роду богатырскому мы, полканы. Видать, вновь пришла пора для великой битвы.

Парень слушал разорявшегося полкана, понурив голову и понимая, что не переубедить их в том, что умысла злого не было. А не было ли? Может, не от доброты душевной дева поля отправила парня в Ржавые степи? Может, чужими руками хотела жар загрести, подозревая, что ей самой ни в жизнь не проникнуть в улус заветный. А как парень бы дело сделал, то и… Нет, о таком Отеру думать не хотелось, не верил он в подлость мертвячки такую, никак не верил. А теперь еще и под беду подвел своим языком болтливым ее. Да и мало ли, что взбредет в головы этих блаженных. Пранароды, они своими мыслями живут.

– Не было никакой злой задумки, – негромко сказал молодец и, как ни странно, его услышали. Устремились десятки глаз из-под темных шлемов. – В том мое слово твердо. Что украсть хотел – признаю и кару понесу смело. Но действовал я по своему разумению и ради Избавы. Вы чтите силу, а потому говорю вам – один я был.

Он, все еще чуя упирающееся в спину копье, медленно поднялся, помолчал и добавил:

– Обозников не троньте. Купцы ни при чем, ни к чему вам добрый лад торговый портить. А мне нужен был лишь меч-кладенец!

Полканы вновь заголосили, загудели. Тот самый седой выехал к молодцу, прошелся, гарцуя, взад-вперед мимо юноши, на ходу взяв из рук другого полкана ржавый Отеров меч. Повертел его.

– Зачем тебе кладенец, витязь? – усмехнулся он. – Когда у тебя такая добрая железяка есть.

Площадь взорвалась дружным хохотом, и Отромунд понял, что это приговор. Он хотел было прокричать еще, чтобы слово дали не причинять вреда обозникам, но тут ему на затылок опустился крепкий удар, и мир вновь погас.

Второй раз за ночь.

* * *

В нос шибал терпкий запах травы.

Где-то вдали, на самом краю сознания, слышался гневный клекот ястреба. Парил, высматривал в степи добычу и горланил, давал знать всем и каждому – это моя земля, мое небо. Шелестел ветер, трогал кожу, словно проводил шершавой ладонью по щеке, чтобы тут же унестись прочь. Гудело внизу, под ухом, отдаваясь приглушенными ударами. Говорят, что в давние времена богатыри слушали вот так дорогу, определяя приближение врага. Брешут, небось, совсем ничего не понять, только мерное у-у-у. Или это просто шумит в голове? Нет, вот оно, близко, теперь можно разобрать ясно – рокочет, бурлит, перекатывается, будто обвал в горах или…

Река.

Совсем рядом.

Пахнет травами и ветром.

И собственной кровью на разбитом лице.

Отер разлепил глаза и тут же вновь закрыл их, так внезапно и сильно ударило сверху синее чистое небо. Из уголков крепко сжатых век потекли слезы, неприятно закатились в уши. Юноша еще раз приоткрыл глаза, на этот раз совсем чуть-чуть. Лучи солнца, лазурь и крохотная черточка парящей птицы. Почти неразличимая.

Боль вернулась почти сразу, давая понять, что парень все еще жив, что не отправился вольным ведогонем искать дорогу в Лес, и на короткий миг ему даже стало жалко этого. Закончилось бы все побыстрее, да и всех делов. В голове елозили черви мыслей про Избаву-красу, что так и не дождется суженого, про дядьку-верного, который, небось, места себе не находит, про тятю да мамку с множеством его, Отера, братиков да сестричек, и отчего-то вдруг про загадочную девку-знахарку, скрытную старуху с молодыми руками. Думы, воспоминания ползали, копошились, но отчего-то не вызывали никаких чувств, и даже не возникало жалости к себе. Лишь усталое ожидание неизбежного.

Рядом ударило в землю копыто, оглушило, обдало пылью так, что парень невольно закашлялся и перевалился на бок. Почти тут же он был подхвачен и взметнулся вверх с такой силой, словно и не весил ничего. В пятки больно ударило, поставив на ноги. Парень с безразличием оглядел себя, понял, что крепко связан множеством веревок, после чего перевел взгляд. Да, он не ошибся – прямо перед ним, шагах в двух, не более, начинался крутой обрыв, под которым неистовствовала бурная река. Та самая, которую приметил он не так давно еще на подъезде к стану. Не зная даже зачем, он обернулся, и действительно, позади него саженях в тридцати начинались первые шатры улуса. А рядом стояло несколько полканов.

Был среди них и тот, седой.

– Решили мы, – сказал он, видя, что парень уже пришел в себя и взгляд его более не менее осмыслен, – что ложь твоя должна быть смыта. Всей ты правды не сказал, однако ж и принес нам весть о новой угрозе богатырской. Так что пусть мать-река решает твою участь, людь!

Почти сразу один из полканов, что был ближе всех, схватил его за плечи и стал неспеша возносить над головой. Парень дернулся пару раз и затих, сразу осознав всю тщету таких попыток. Обрыв стал крениться вбок, переворачиваться, и от страха Отер не выдержал, зажмурился.

– Погоди! – вдруг раздался все тот же голос седого, и в глубине парня забрезжила отчаянная надежда. Может пугнуть просто решили, может передумали аль осознали, что все же не так страшен проступок мальчишки, может… Но почти сразу глумливый тон говорившего растерзал зарождавшиеся мечты. – Ты оружие забыл, богатырев пес! За мечом пришел ведь. Так без меча и не уйдешь. Да и лишний груз тебе будет, поразмыслить меж камней стремнинных о вечном.

Отер удивленно распахнул глаза и увидел, как подскочивший седой ловко вправляет меж веревок его верный ржавый меч. За спину, как штырь.

Или как грузило.

И почти сразу исчез полкан, взметнулось небо, стало неимоверно близким, будто это он, Отер, вольный ястреб. Лети, лети куда сердце укажет. Но нет у человека крыльев, а потому синева вдруг закружилась кубарем, завертелась, и перед глазами замелькали обрыв, силуэт сбросившего его полкана, ухмыляющаяся морда седого. А в ушах все стоял дружный хохот конелюдей и нарастающий гул реки.

Небо. Небо было все дальше.

Удара о воду он не почувствовал.

* * *

Урулгай разъезда Ханый Крев, прозванный в своей стае Кишкодер, принюхался. Что-то не нравилось ему в это жаркое утро, не давало покоя. И вроде набег был добрым, Серая Мать могла быть довольна, вдоволь напившись крови жалких людишек. Они почти не сопротивлялись, они были плохими воинами, а плохой воин умирает. Не воин тоже умирает. И это хорошо. Он не потерял ни одного пса, и даже пара щенков, навязанных в разъезд нойоном Табырле, остались целы, понабравшись опыта и почуяв первой человечьей крови, но все же что-то не давало сердцу урулгая биться ровно.

Он облизнул длинным языком мокрый нос и вновь принюхался.

Степь пахла тревогой, а чутье Ханыя еще никогда не подводило его, и когда один из псов коротко гавкнул, указав куда-то вдаль, он не удивился.

Проследив за направлением руки соратника, урулгай почти сразу разглядел бредущую вдалеке одинокую фигурку. Странник, здесь? От любого стойбища, будь то кочевьи поселения диких людей или же их родные становища, было никак не менее двух дней конного пути. Не говоря уже о границах земли урусов. А это в Ржавых степях верная смерть, если жара или гроза не доконают, то уж шакалы точно растащат несчастного в первую же ночь. И, тем не менее, вот он, идет, топает себе, как ни в чем не бывало.

Зоркого опытного взгляда Ханыя достало, чтобы почти сразу распознать в незнакомце человека. Кажется, он был вооружен то ли походной палкой, то ли копьем. Судя по повадке и осанке хоть и воин, однако уже в летах. Да и какая разница, ведь дело всей жизни любого псоглавца это нести смерть людям.

Таков вой Серой Матери!

– Алга! – рыкнул урулгай и первым бросил коня в галоп.

Ветер ударил в мохнатую морду Ханыя, заставил чуть прищуриться, и степь вокруг заплясала. Что ж, если смерть этого глупца уймет смутную тревогу, что терзает нутро, то это хорошая цена.

Он слышал, как за его спиной несется послушный его приказу разъезд, следует за главарем, держась в почтительных паре крупах лошадей поодаль, давая уруглаю первому насладиться человечьей кровью.

Вот уже можно было разглядеть путника. Крепкий, но уже осунувшийся, увядающий. Без шелома, даже не удосужился прикрыть голову от палящего солнца, зато в нелепой старенькой кольчужке и да, с копьем, точно.

Ханый азартно завыл, чуя потеху, пока не напоролся на спокойный взгляд странного человека. Ханый судорожно стал перебирать на себя вожжи, стараясь увести коня вбок, развернуть, и закричал. Он уже понимал, что не уйдет, но надеялся, что остальные из стаи услышат его последний вой.

Услышат и успеют раствориться в степи.

– Одож буй, х-ха, одож буй!

Конь урулгая не понимал, отчего хозяин вдруг так больно рвет ему пасть, и все не мог, разгоряченный, остановиться. А странный одинокий путник, невозможный посреди Ржавой степи, медленно, словно нехотя, заносил копье.

Плохой воин умирает.

И это хорошо.

Лист Ведающих: Полканы

Облик.

Видом своим сей пранарод походит на смесь коня и человека. Имеют они четыре ноги и круп животного, верх же тело мужское. Станом они крепки, могучи, а в силе мало кто может потягаться с полканами.

Обиталище.

Издревле, сколько помнит себя земля, живут полканы в Ржавой степи. Как поселились они у излучины реки Овь, поставили там свой улус, так и повелось. Не промышляют они кочевьем, не ищут новых мест.

Норов.

Нрав полканов суров и беспощаден, однако ж попусту не чинят они бед, в отличие от тех же псоглавцев. Чтут превыше всего они силу крепкую, и потому всем и каждому стремятся доказать, что лишь они могут считаться самыми великими воинами.

Вняти.

Никого не воспринимали полканы равными себе, а потому и относились терпимо что к людям, что к тварям. До тех пор, пока не появились богатыри-волотовичи на земле. Лишь они могли сравниться в удали с конелюдями, могли бросить им вызов. С тех пор-то и возненавидели лютой ненавистью они друг друга и всегда стремились доказать свое первенство.

Борение.

Почти невозможно извести древних воинов-лошадников, не берет их ни волшба, ни стрела. Хоть и немногочисленно их племя, да только каждый орды стоит. Только богатырям под силу было биться с ними смертным боем, да порой выходить с победой. Может, оттого и ненавидят они волотовичей. Страшит меч, что поразить может.

Предел

Тракт шел через лес, широкой дугой изгибался вокруг темного непролазного ельника, будто приобнимал кокетливо. Дорога эта была езженная, широкая, да оно и понятно – через нее шел путь из Опашь-острога в средние земли на Орь, а оттуда уже дальше, к Вящеграду. Хоть многие торговцы и предпочитали водные пути, потому как и быстрее, и безопаснее в плане мертвяков, а все же не брезговали и трактом. Да и подешевле как-то собрать телегу да нескольких витязей, чем полную ладью с ушкуйниками. Потому не зарастала тропа, не забрасывалась. Да и по делам княжьим аль городским быстрее по ней можно было добраться из конца в край.

Как, например, сейчас.

Отряд шел не спеша, без суеты, устало. Люди молчали, то и дело клевали носами, и лишь многолетняя выучка да страх быть распятым на острожных воротах не давали им прикорнуть в седлах. Только кони шли в охотку, норовили то и дело пустить легкую рысь. Чуяли скорые родные стены.

Князь Осмомысл возвращался из дальнего странствия домой.

Позади были многочисленные пустые разговоры, лживые улыбки и несбыточные обещания, но уж таков был путь добрососедской вежливости. Хоть и грош цена была всему этому. Это понимали все, но все же приходилось нет-нет да и наезжать в княжества, что граничили с землями, подвластными Опашь-острогу. Да и гостей дорогих порой доводилось принимать. И вот теперь можно было немного выдохнуть и отпустить узды воли.

Скоро, скоро родные стены. Еще один-два часа пути, и покажутся высокие стены, засверкает водами Охлад река, заслышится гомон толпы.

Князь возвращается.

С собой Осмомысл, человек мнительный и привыкший ожидать от жизни любой подлости, вел немалый отряд. Почитай, половину дружины снял он с родных мест, оставив на правление однобрюшков-наперстников, коим единственным мог доверить такое дело. Эти двое в случае какой смуты без колебания утопили бы город в крови. А потому при себе он имел нынче без малого четыре десятка дружинников. Отборных, проверенных во многих сечах и невзгодах. Каждый служил ему верой, правдой и немалыми щедротами из княжьей казны. Пеших, само собой, в дороге не было. И медленно, и не по чину как-то. Чай, не на охоту ездили позабавиться, а в Орь, к князю Людмилу. Уж перед кем нельзя было грязью в лицо упасть аль слабину показать. Старому коршуну только дай повод, и его копейщики тут же будут стоять под стенами Опашь-острога. Нет уж, лучше пустим пыль в глаза, а от нас не убудет.

Кроме ратных людей при князе всегда было несколько приближенных мудрецов-нашептывателей, ворожей да пара сопровождающих. Однако ж в этот раз потащил он за собой и дочу-красу. И имел он для того весьма корыстный интерес. Да вот только не очень-то выгорела хитрость Осмомысла, уж больно умна была Избава, быстро вывела тятю на чистую воду да осекла влет. И вот теперь ехала чуть вперед самого князя, всей своей горделивой лебяжьей осанкой да вздернутой головкой показывая норов.

Князь прекрасно понимал, что доча вертит им как хочет, выкобенивается да характер вздорный проявляет. Понимал, да только сделать ничего не мог. Кроме матушки ее, покойницы, лишь в Избаве не чаял души суровый и беспощадный Осмомысл. Вот отрада им и помыкала.

После задней перепалки, что разгорелась меж ними в дороге, прошло уж более четырех часов, и оба молчали в давящем напряжении.

– Ты не руби с плеча, – как бы между делом бросил князь, стараясь придать голосу непринужденный тон, – все же подумай, доча. Не неволю, а только и ты уважь старика, обещай поразмыслить. Молодой княжич Избыгнев всем пригож, всем хорош…

Избава только фыркнула и отмахнулась, не обернувшись.

– Всем! – передразнила она. – Кроме того, что сердцу не мил. А когда такое, тятенька, то изъян во всем сыщется! Росточку он пониже меня будет, глаз один косит, умишка такого, что не отличит, где у портков зад, а где перед, да и вообще не люб он мне.

– Так, а как же портки… – начал было князь, но доча вскрикнула:

– По коленкам, тятя!

Она, видимо, хотела добавить еще что-то не совсем подобающее княжне, но сдержалась, понимая, что даже у самых верных дружинников есть уши и языки. Которые, как известно, если все начать резать, то и самой недолго оказаться с ножиком под сердцем. А потому лишь цокнула.

Небось и глаза закатила, да только этого князь не увидал.

– Дело это ж больше владыческое, – вновь забубнил Осмомысл. – Укрепить союзы, расширить земли, власть. А там стерпится, слюбится.

Избава придержала коня, чтобы поравняться с отцом, резко повернулась и зыркнула тому в глаза. Обожгла огнем гневным.

– Не хочу я, тятя, через ложе дела решать.

– Так ведь повелось так…

– Все меняется, – отрезала княжна. – Когда-то, говорят, и люди один раз умирали да покой обретали. И где те времена?

Старому князю нечего было ответить на такое, и он шумно засопел, рыская взглядом по округе и высматривая, на чем бы сорвать злость.

– К тому же, – решила совсем уж довести отца до белого каления, – может мне другой мил!

Осмомысл не выдержал, хватил себя кулаком по ляжке так, что перепуганная кобыла под ним тревожно заплясала.

– Опять? – громыхнул он басом, отчего ближние дружинники, мужи бывалые, невольно вжали головы в плечи, а с соседних елей взметнулись черными стрелами пичуги. – Я бы уж забыл про этого… молодца, коль ты бы каждый раз не напоминала! Сгинул он, небось, давно. Сколько прошло с той поры? Год? Больше? Ни слуху, ни духу, ни горлицы вестовой, вот и вся любовь. А ты так и будешь в девках ходить, на дорогу глядя?

– Вернется! – оборвала жестко Избава, ни капли не испугавшись гнева отца. И вздернула подбородок еще выше, как бы показывая, что за сим разговор и окончен.

Князь собрался было высказать все, что он думает про норов дочи, про управу, и что вообще хорошо бы кому-то отправиться к отшельникам в изгнание уму-разуму понабраться да послушания, однако все это на корню прервал хриплый окрик головного дозорного.

– Хай-я!

Отряд тут же встал, и не прошло и нескольких мгновений, как ближайшие дружинники образовали вокруг князя и княжны плотное кольцо, прикрыли щитами, словно состроили железный терем. Не пробиться ни стреле, ни праще, ни сулице. Вот уж выучка.

– Что там? – бросил Осмомысл, пытаясь подавить в себе гнев и раздражение. Мало этой дурехи-сумасбродки, так еще и какая неприятность, когда уж почти домой доехали. Уж затемно бы добраться.

Под стальной купол из тел, щитов и конских торсов протиснулся коренастый витязь, старшой передового разъезда. Ударил кулаком в зерцало, поклонился коротко.

– Мальчик, великий князь. На дороге. Из лесу.

– Тю, храбрецы, с мальцом воевать собрались… – начала было Избава, но тут же умолкла, прикусила язык, наткнувшись на ледяной взгляд отца. Знала, что до предела терпение тяти можно испытывать, и когда дело касалось дела ратного аль безопасности, то тут уж лучше было не лезть.

Осмомысл нахмурился. Уж больно нелепо было такое, попахивало засадой. Хоть до Опашь-острога и рукой подать, а все же… Порой даже в родных хоромах опасность поджидать может, что уж говорить о лесной дороге.

– Проверь! – негромко бросил князь. – Возьми Зорко и Радогоя. Они молодые, в случае чего…

Он не договорил, но старшой дозора все тут же понял, развернулся и стал окликать кого-то впереди. Избава послушно молчала и лишь старалась выглянуть, рассмотреть хоть что-то в прорехи щитов.

– Постой, – чуть поразмыслив окликнул витязя князь. – Унемира прихвати. Мало ли!

Старшой, не скрываясь, скривился, сморщил крупный переломанный нос, однако перечить не стал. Владыке виднее. Он гаркнул что-то теперь уже вбок, пара дружинников раздались в стороны, и рядом с кряжистым дозорным образовался щуплый человечек. Проседь жидких, криво резанных волос торчала клоками, куцая бороденка, незапоминающееся лицо, изрезанное морщинами, и бегающие блеклые глазки. Был он одет в темный длинный кафтан, подобранный пояском, да натянутую не по погоде теплую меховую шапчонку, жалкую и куцую. Да и сам он весь был какой-то несуразный, дерганый, тревожный.

– Иди с дружинниками. Разнюхай! – приказал Осмомысл жалкому человеку, и тот часто закивал, стал облизывать пересохшие губы и почти тут же унесся куда-то вперед.

От Избавы, которой был неприятен этот невесть откуда взявшийся мужичок (до того она не замечала его ни на одном привале, да и за все время похода и пребывания в Ори) не укрылось, что и в голосе отца промелькнуло если не отвращение, то брезгливость. Девица вопросительно уставилась на тятю и вздернула бровь. Это, мол, что за чучело?

Осмомысл понимающе кивнул.

– Это, доча, необходимое зло, – протянул он, глядя в прореху, как к невидимому отсюда мальца медленно двигались два крепких парня в доспехах, прикрывшись щитами, да тот самый дерганый человечек. – Всякое бывает. Не только людская опасность может таиться в мире. Порой и Небыль какое зло да бесчинство затевает. Али злые люди нечисть науськать могут да подослать. Уж лучше поберечься.

Девица непонимающе повела руками, и князь усмехнулся, добавил:

– Ведун это. При себе держу. Они, доча, всякое умеют, а главное – могут многую пакость нечистую разглядеть. Чутье у них.

– Но… – От удивления Избава даже позабыла про недавний спор и подалась к отцу, шепнула: – Они ведь враги рода человечьего! Я думала, давно уж поизвели их всех, кто не попрятался, словно крысы.

– Так-то оно так, – в свою очередь понизил голос и князь. – Да только польза есть. К тому же не за совесть, а за страх исполняет службу. Одно мое слово, и страшной смертью будет уходить толмач с Небылью. А так… сама видишь, неприметный он, никто и внимания не обращает. А то, что подле князя какой юродивый ошивается, так то дело обычное.

Тем временем дозорные Зорко и Радогой в сопровождении ведуна уже возвращались назад. Под руки они вели того самого мальчонку из лесу. Походя витязи кивнули старшому, все, мол, в порядке.

Девица отвлеклась от разговора и с любопытством стала разглядывать ребенка. Был он щуплый и худющий настолько, что ребра торчали над впалым животом, словно скелет выброшенной на берег разбитой ладьи. Перемазанный, чумазый и какой-то… Нет, он не вызывал брезгливость или жалость, как топтавшийся рядом ведун Унемир, но было в нем что-то… Печальное, что ли. Из одежд на бедняге были только бесформенные лохмотья, опоясывающие чресла, видимо, бывшие когда-то портками, и Избава невольно поежилась, тронула тонкими пальцами меховую оторочку на своем плаще. Хоть погоды были еще теплые, и осень не вошла в свою силу, а все же вот так, по дикому лесу чуть не нагишом. Коль не померзнешь, так гнус сожрет.