Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Тем временем Отер и дядька пробирались все дальше в лес, и вскоре даже домовина, едва различимая в лунном свете, пропала из виду. Порой оба они останавливались, прислушивались, и молодец кричал куда-то во тьму:

– Ярка! Яра! – Но ответом ему был лишь далекий треск сучьев и едва различимая брань. Парень вздыхал: – Вот баба неугомонная, куда ж ломанулась среди ночи.

После чего путники двигались дальше.

Погоня длилась уж без малого полчаса. Двужильная варяжка двигалась споро, легко, но не отрывалась, и стало казаться, будто она просто в буйстве своем носится по ночным буреломам без цели. То ли выпустить пар побежала, то ли ищет таким лядом тех самых Яг-проводниц.

Отер, вновь порядком выдохшийся и почувствовавший долгое отсутствие отдыха, готов был махнуть рукой и в сердцах молвить, что не надо было ломиться следом, а оставаться в домовине. И чуры б с ней, с этой бешеной воительницей. Но тут впереди мелькнул знакомый силуэт.

Блеснула тусклым серебром кольчужка.

– Яра! – вновь отчего-то негромко позвал Отромунд. Словно насторожился. Внутри у юноши стало вдруг копиться какое-то смутное ощущение беды. Так бывает, когда еще не знаешь, что стряслось, а сердце уже бьется тревожно и душа не на месте.

Темный девичий силуэт мелькнул в прорехах деревьев. Молодец глянул на бирюка и понял, что он не один терзался теперь дурными предчувствиями – дядька был суров и сосредоточен. Он то и дело слегка потряхивал копьецом и все вытягивал бородатую голову, поводил ей, словно вынюхивал что.

Пройдя еще пару десятков шагов, оба мужчины выбрались на небольшую кривую просеку из поваленных деревьев. Видать, разметало каким ураганом, да так и не поросло с той поры. Прогалину заливал холодный лунный свет, разукрашивая все бледной серебрянкой, искрился во мху, зарывался в еловые ветви, нырял меж трухлявой паденки. Вышли и замерли.

Переглянулись.

Прямо посреди просеки, взобравшись на косо поваленную сосну стояла варяжка. Девица хищно озиралась, поводя всем телом, и тоже мотала головой, как дядька совсем недавно. Отер хотел было окрикнуть ее, но бирюк лишь шикнул. Спугнешь, мол. И потому юноша осторожно двинулся вперед, стараясь не хрустнуть лишний раз веткой.

Будто к зверю дикому подбирался.

Но не ступил он и пары шагов, как Яра, которая явно давно учуяла приближающуюся погоню, бросила тихо через плечо:

– Тише, человек. Чу, тянет здесь чем-то…

Она вновь стала озираться.

Парень благоразумно посчитал, что не время и не место разбираться, что варяжка была по сути таким же человеком, как и он сам, а потому лишь двинулся дальше и тоже стал зыркать по сторонам, вглядываться во мрак.

Поначалу ничего чудного он не примечал, не говоря уже о каком-нибудь чутье. Разве что тяжелый ком ожидания дурного все разрастался внутри, пудовой гирей тянул вниз. Но вот на одном из шагов показалось ему, словно дрогнуло что-то по правую руку. Как будто дернулась тьма лесная, задрожала подобно киселю.

Юноша тряхнул головой, гоня наваждение, но не успел он ступить дальше, как вновь край глаза уловил какое-то движение.

Только теперь уже по правую руку и чуть впереди.

Прямиком подле ствола, на котором замерла варяжка.

– Яра! – зашипел Отер, но девка, кажется, уже и сама приметила. Дернулась хищной рысью, скакнула быстро вбок. Юноша невольно отметил ловкую повадку воительницы – хоть и молодая еще, а двигается выверенно, умело. Однако ж тут же стало совсем не до размышлений. Стоило парню шагнуть чуть поближе, как ночной воздух вокруг задрожал, пошел зыбкой рябью.

Будто камень в воду стоячую бросили. А уж дальше…

Со всех сторон темнота ночи начала рваться. Ширились, разверзались, словно раны, прорехи, растягивались в стороны драными неровными краями, и казалось, будто лоскуты мира свисают лохмотьями. Ночной лес больше не казался страшным и чужим, потому как что-то незнакомое, невиданное проступало сквозь него. Мигом опустилась давящая тишина. Не шелестел ветер в кронах, не жило зверье полуночной своей жизнью, не шуршала под ногами палая хвоя и трава. Отер, что замер на полшага, только теперь опустил ногу и недоуменно поглядел вниз, на переломленный сучок, который не издал ни звука. В уши будто набили пакли, и оттого в голове тут же заныло, в висках заухала кровь.

А раны меж тем все ползли в стороны, и теперь можно было заглянуть в их нутро, где виднелось…

Череда прямых, похожих друг на друга деревьев уходила вдаль. Бесконечный полог унылой земли меж них был устлан ковром из костей. Тусклым белесым покрывалом простирался он, скрывался в блеклом тумане. Даже среди ночи, скудной красками, то, что открывалось в прорехах, казалось бесцветным, словно выжали там все до донца, ничего не оставив. Пасмурное однообразие без времени, без движения. Серые деревья, серо-белый полог костей, серый туман и низкое серое небо, рвущее брюхо облаков о голые верхушки. Без конца и края.

Веяло от этого места, проступившего сквозь ночь, такой тоской и безвозвратностью, что Отер невольно отшатнулся, попятился прочь. Он даже и не думал хвататься за меч, не с кем было тут рубиться, да и переполнял все нутро его такой гнет, что хотелось только завыть, сжаться клубком и трястись, ожидая неизбежного. Рядом шипел зло дядька, вглядываясь то в одну, то в другую прореху.

Будто ждал чего.

Одна варяжка, казалось, нисколько не растерялась, а наоборот в возбуждении радостно подпрыгивала, лишь чудом не сваливаясь с покатого ствола.

– Я знала! – закричала она, и в гробовой тишина звонкий голосок ее резанул по ушам так, что Отер скривился от боли. – Знала! Недаром по домовинам лазала, ночки коротала! Вот оно!

Она обернулась на парня, победно подбоченилась, и в глазах ее полыхнуло торжество.

– Ты не верил! – кричала она, окрыленная какими-то своими затеями. – Никто не верил! Ни сестрицы, ни матушка. А я нашла!

– Что нашла, дуреха? – крикнул в ответ молодец и сам испугался, как неожиданно громко и противно это вышло. – Почем знать, что за диковинные места нам открылись, какие опасности таят?

– Опять не веришь! – зло оскалилась девица. – Потому что думаешь много! Пустое это! А я нашла!

– Да что? Сама-то подумай хоть чуток! – срывая горло, прохрипел юноша. Оба они голосили так, словно находились посреди бушующего шторма, когда приходится перекрикивать даже собственные мысли, однако ж лес вокруг оставался безмолвным. – Оберегись, мало ли, что по ту сторону…

Но варяжка уже не слушала. Горящим взором она глядела в прорехи и завороженно улыбалась. Понимая, что удумала дикая девка, и осознавая, что нипочем не поспеет перехватить ее, юноша все же рванул с криком, но варяжка уже выхватила из поясных петель топорики. На миг она обернулась и бросила победно:

– Найду Ягу, и все образумится! Дела вершить надо, а не думы думать!

И одним махом нырнула в ближайший провал, в один миг растворившись в сером мареве. Прорехи будто только того и ждали, вновь задрожали, пошли зыбью и схлопнулись разом. Как не бывало.

Отромунд запоздало подскочил к стволу, на котором еще мгновение назад стояла варяжка, и теперь лишь растерянно озирался. Вокруг была только ночная прогалина, залитая лунным серебром. Где-то вдали настороженно ухал сыч.

За спиной тяжело вздохнул дядька.

– Что ж за дуреха! – Юноша метался по просеке, словно загнанный волк. Всплескивал руками, бил кулаком о ладонь и негодовал. – Это ж надо, а! Сломя голову нырять, сама не знает куда!

Дядька, который до того рассеянно слушал гневные вопли спутника и все больше вглядывался в те места, где не так давно еще были прорехи, только хмыкнул:

– Как в воду поглядел, да?

Парень замер, непонимающе уставился на бирюка, часто хлопая глазами, после сразу насупился и пробубнил негромко:

– И вовсе не такой я! – И тут же вновь припустил яростно: – Нет, ну ты видел? Видел? Нырнула очертя голову неведомо куда…

– В Пограничье, – бесцветно бросил дядька, все никак не решаясь отвести взгляда от леса, словно ждал, что вновь разверзнутся раны.

– Куда? – опешил Отер. От удивления он раскрыл рот так, что бородка его коснулась рубахи. – Это какое? Это про которое Ярка эта дурная сказывала, которое…

Дядька промолчал многозначительно. Кивнул. Мол, да. Оно самое. Которое меж миром живых и Лесом сенями простирается.

Юноша с каким-то недоверием поглядел на дядьку, прищурился и спросил с сомнением:

– А ты-то почем знаешь?

Бирюк все же отвел взгляд от леса и тускло поглядел на парня. Пожевал губами, закусил ус и буркнул нехотя:

– Довелось как-то на пороге постоять…

И Отер отчего-то поверил сразу и безоговорочно. Было в тоне дядьки что-то такое, что заставляло отринуть любые сомнения. Довелось, значит. И все тут!

Долго потом еще говорили друг с другом юноша и бирюк, расположившись прямо на поваленной сосне. Всякое думали, прикидывали. Отчего вдруг Пограничье, что до того считалось запертым, вдруг дозволило в щелочку подглядеть. Почему открылось прорехами. Отчего здесь и сейчас. И не было ответов на все эти вопросы, да только выходило одно, что все же можно найти тропинки заветные на ту сторону, выискать. И впору б радоваться, ведь и впрямь можно так и к Лесу дорожку проторить, права, получается, варяжка была, а только все одно тошно на душе. Да и непонятно совсем, отчего Пограничье приоткрылось, а можно ли вновь такое сладить?

Крепко, ох крепко надо было думать про такое. А, может, последовать примеру буйной Яры – нечего голову мыслями морочить, а надо было вот так же хе-хей и в неизвестность?

Отер прислушался к себе. Отчего-то вот так не хотелось.

Поумнел, что ли, малец?

– Что с ней по ту сторону будет? – после долго молчания обронил молодец, склонив голову.

Дядька пожал плечами. Кто ж знает, промолчал. И раньше то неведомо было, только богатыри да ведуны туда-сюда шастать могли, а остальным только в один конец путь заказан был. А сейчас и подавно.

«Коль есть лаз, – молчал юноша, – значит, и дорогу прорубить можно. Надо лишь способ верный сыскать!»

«Меч сначала давай сыщем, да с Избавой твоей разберемся, а уж потом кинемся Русь спасать. Богатырь!» – хмыкнул дядька и вновь закусил ус, задумался.

И оба они стали глядеть вдаль. Туда, где в редких прорехах леса виден уже был проступающий робкий рассвет.

В чаще загомонили птахи.

Лист Ведающих: Боровичок

Облик.

Эта лесная нечисть зачастую предстает в виде махонького пухлого существа, которое имеет свиные копытца и пятачок. Любит боровичок обряжаться в листву да ветки, однако ж не прочь он и пощеголять модными портками, в чем подражает людям.

Обиталище.

Эта мелкая нечисть, как и любой «местовой» представитель Небыли, хоронится под личиной мира окружающего. Обычно прячется он в пеньках или кустах терновника.

Норов.

Боровичок незлоблив и, как и многие подданные лесного хозяина, часто помогает заплутавшим путникам, ожидая за то угощение.

Вняти.

Почти все в лесу подчиняется Лешему, не исключение и сия нечисть, однако ж в своем небольшом наделе он полноправный хозяин и за свою полянку стоит крепко. Потому каждый знает, что перед тем, как собирать ягоды да грибы, следует поклониться этому небыльнику.

Борение.

Боровичок является небыльником места, а потому избавиться от него можно лишь изничтожив обиталище. Да только кому ж такое злодейство в голову-то взбредет.

Лист Ведающих: Варяжка

Облик.

Много выдумок да слухов ходит с давних пор про сих воительниц. Молва, у которой, как известно, сто языков, приписывает варяжкам где крылья, где топоры огненные, а где и силушку не меньшую, чем у волотов, да мало кто знает правду о тех затворницах. На деле же девицы эти на вид ничем не примечательны и не отличимы от прочих, разве что одеты по-ратному да знак при себе отличительный имеют. Он им и стяг, и символ, и напоминание о долге пред матерями-богатыршами.

Обиталище.

Доподлинно неведомо, где обиталища сестер-воительниц. Говорят, что стоят их чертоги крепкие где-то на севере, чуть не у границ Хладного Океяна, да только никто толком сказать ничего не может. Все больше из сказок старых, а уж там приукрасят: и стены в пять человечьих ростов придумают, и черепа конские да человечьи на кольях, и скалы, в небе парящие.

Норов.

Когда-то, говорят, варяжки стояли крепкой защитой рода людского, потому как чтили уклад старый, почитали себя наследницами самих богатырей-волотовичей. Да только после раскола все больше заперлись они, закрылись от мира и больше не помогают против бед многочисленных роду человечьему.

Вняти.

Крепко разумеют варяжки дело ратное. Много веков из рук в руки передают секреты да уменья боевые, крепко хранят свои тайны от чужаков. Слава гремела о них раньше по всей земле русской, да только кто знает, может давно уже просыпался песок умений сквозь прорехи времени.

Борение.

Незачем доброму человеку супротив варяжки выходить, нечего делить ему с воительницей. Но коль решит кто со злым умыслом потягаться с девицей ратной, то пусть на себя пеняет – крепким боем будет биться варяжка.

7. Сказ про осколки былого, житие-небытие да двоедушников

Урочище, судя по всему, раскинулось за пологим холмом, и добираться до него было чуть более получаса. Однако уже теперь Отеру и дядьке все чаще попадались селяне. Все они шли по разъезженной сухой дороге, небольшими группками пылили куда-то в сторону чахлого перелеска. Сразу можно было приметить, что собирались семьями – вышагивал чинно впереди глава и кормилец, когда один, а когда и со стариком-отцом аль дедом плечом к плечу. Чуть поодаль, шурша многочисленными юбками и передниками двигались бабы-девки от мала до велика. Мелькали повязанные платками головы, украшенные поверх недорогими, но искусно расшитыми узорами чепцами, пестрели высокие кики, глухо бряцали височные кольца. У простоволосых девиц, кто еще не вошел до конца в пору, а потому по более вольным южным законам щеголял темными косами, были чудно вплетены пестрые ленты или же повязаны узорчатые очелья. Разрядились женщины порядком и в каждой группе старались выйти по достатку, «выгуливая» кто бусы, а кто и серебряные монисты, явно привезенные мужем из какого набега. Впрочем, мужи хоть и были наряжены гораздо сдержаннее, а все же и на них можно было угадать и вытащенные со дна теремков рубахи и надетые по такому случаю сапоги аль новенькие поршни. И только многочисленная детвора, которая носилась юрким галдящим вихрем вокруг каждого семейства, нисколько не заботилась внешним видом. Были они по большей части лишь в одних длинных пыльных рубахах, которые даже не удосужились подпоясать бечевой, и десятки темных босых ножек втаптывали остатки жухлой травы в колею. Порой то в одной, то в другой группке раздавался заливистый плач растрясенного младенчика, которому тут же вторило спешное шиканье – младшие из девиц, еще вчерашние дети, теперь были назначены няньками, дабы не отвлекать матерей от важного шествия. Бедняжки, откинувшись чуть назад от своей ноши, монотонно покачивали грудничов и нет-нет да и косились с плохо скрываемой завистью на неугомонную детвору, мысленно пуская слезу о беззаботной поре. Дабы старики и хворые не отставали, шли все чинно, важно, и ясно было, что, коль сунуться сейчас в ту самую деревню впереди, то вряд ли найдешь кого. Разве что совсем уж лежачих, кто на печи коротает свой век.

Отер и дядька остановились у края поля и с легким интересом смотрели на процессию, щурясь от еще мягкого поутру, но уже яркого солнца. Не надо быть семи пядей во лбу аль дознавателем княжьим, чтобы уразуметь, что шли нынче все обитатели урочища на погост.

Вот и гостинцы несут. Кто кувшин тащит, кто канун да куличи в тряпицу завернутые, а кто и кашицу в горшочке. Явно на проведанье выступили.

– Что, дядька, неужто уже кормления наступили? – с легким сомнением обронил юноша, не сводя глаз со все идущих мимо людей. – Эко мы с тобой загуляли.

Бирюк промолчал, лишь огладил бороду. Судя по его виду, он не очень разделял торжественность момента. Тут парень не удивился, так как сколько помнил он пестуна, всегда бежал он от любых народных традиций да почитаний. Почти никогда нельзя встретить его было ни на дедах, ни на колядах. Сторонился крепко он подобных сборищ. Одно время молодой Отер даже прикидывал, а не нахватался ли где дядька в своих загадочных странствиях каких заморских привычек. Сказывали, что на западе, мол, куда ходили по рекам некоторые торговцы, люди в страхе перед мертвыми живут. Не в том плане даже, что упыря или умрана-трупаря боятся, то само собой, кто ж их не опасается, кровожадных тварей, а что предков не почитают, не задабривают, защиты не просят. Так, снесли на погост и забыли. Вот может и дядька подобной дури в голову набил? Прикидывал Отер, размышлял, да так и махнул рукой. Ему-то, коль разобраться, какая с того разница. Старый молчун по ночам с голым гузном не бегает, кровью девичьей не обмазывается и то ладно. А что на поминки не ходит, так кто ж его знает. Чужая душа – потемки.

Люди продолжали идти и идти. Из-за переката холма показывались все новые семьи, все также галдели женщины, визжала детвора и негромко бубнили мужики. Было их столько, что невольно Отер уж подумал, что там не деревня, а острог целый. Хоть южные селения и славились большим количеством подворий (не чета северным, где пять домов уже богатство), а все же даже для них многолюдно.

Провожая взглядом народ, что скрывался в сизых тенях перелеска, юноша невольно вспомнил про варяжку. И вновь внутри него что-то защемило, засосало. Хоть и минуло с той поры две седмицы их странствий, и немало прошли, повидали, а все же каждый раз, как возвращала память к событиям той ночи, тоской тянуло у парня. Словно не мог он себе простить, что не сдержал буйную девку, дал нырнуть в щель Пограничья. И ведь сам себе твердил, что никак не мог он уберечь девицу, не успел бы, не смог, а все толку мало было. Корил себя, перебирал в памяти прошлое. Может, сказал что не так, может, где промедлил. Дядька, видя, что парня гложет совесть, по-свойски, по-дядьковски пару раз опускал широкую мозолистую ладонь на плечо мальца, хмыкал что-то неразборчивое, и от этого немного да становилось легче. Но ненадолго.

Потому в последние дни их странствий, когда уже вышли они в дикие поля, больше похожие на степи, когда жухлые травы из конца в конец колыхались морем, лишь разрезанные шрамом дороги, был молодец хмур и молчалив. А может и не только в молодухе воительнице было дело. Может, боялся он сам себе признаться, что все чаще удаль молодецкая, лихая, сменялась в нем где раздумьями, а где и испугом. Не за себя, так за дядьку. Или же страхом неведомого. Страхом себя. Прав был бирюк, указав, будто как в воду поглядел парень – ведь, окажись на месте варяжки он былой, тот, что бежал в ночи из острога, от горячего спора давший клятву непосильную, разве не шагнул бы он без раздумий в немую серость трещины? Даже ни мига бы не сомневался. Точно также, как нырнула девица. И вот тогда вставал за плечом другой вопрос. Молчал, глядел в затылок с усмешкой: а теперешний ты, истаскавшийся по миру, побывавший на краю, готовый умереть, готовый послушно идти за той девчушкой через поле, уже раз попрощавшийся с верным дядькой, ты нынешний шагнул бы вот также? И все ниже клонил голову парень, а вопрос за плечом хмыкал: «Вот то-то же!» и брел следом.

– Я пойду, дядька, – много погодя вновь заговорил юноша, когда все же людской поток начал иссякать, почти полностью влившись в чащу. – Чую, надо. Может, за девку помолчу. Ты, знаю, это дело не жалуешь. Ты пока в деревне обожди где в тенечке, коль хочешь.

Бирюк коротко кивнул, будто только того и ждал и, перекинув копье на загривок, как коромысло, неспешно потопал вверх по холму. Отер немного поглядел вослед другу, после чего двинулся за последними припоздавшими селянами к перелеску.

К погосту.

Лес, куда направлялся народ, оказался не таким уж и чахлым. Редкие молодые деревца теснились небольшой полосой, и буквально в нескольких сотнях шагов виднелся уже мрачный многовековой ельник, вставший стеной. Было то еще удивительнее, потому как в южных предстепьях почти не встречалось густых чащ, что уходили на многие версты вглубь. Так, лишь небольшие островки среди моря трав, в которых даже и неведомо, были ли свои лешие. Там бы и какой завалящий попутник справился или и того меньше. И все же диковинный сей лес был тут, стоял стеной как ни в чем не бывало и дела ему не было до уклада природного и до удивления одного пришлого юнца. Местных это тоже никак не тревожило, хотя… на то они и местные. Обычно все привычно, коль прожил там всю жизнь. Этак можно сколько угодно удивляться каким-нибудь племенам, что живут аж за Хладным Океяном среди вечных снегов в таких далях, что даже волотовы края ближним светом покажутся. Вопрошать у них, мол, да как вы тут в стуже лютой и местах диких обитаете-то, отчего избрали путь такой аль заставил кто? А они пожмут лишь плечами, хмыкнут, да всю жизнь мы так жили, а до того отцы наши и деды. Обычное дело. Так что нечего со своими удивлениями к чужому капищу соваться. Коль есть ельник непролазный посреди степей, значит, так тому и быть.

Размышляя о подобных странностях, Отер неспешно бродил по погосту. Многие семейства уже расположились кто где, разбившись на небольшие группки, и теперь восседали подле торчащих из кочек невысоких домовин, небольших домиках для покойников, что водружали здесь прямо на земле. Некоторые из них были совсем новые, что грубо струганные доски еще не потемнели и не зацвели, а какие-то уж совсем были сгнившими, просевшими и почти утонувшими в переплетении сухой травы. Люди раскладывали гостинцы и шумно переговаривались. Детвора, хоть и немного притихшая, все же нет-нет да и пускалась в догонялки, лихо виляя по погосту. Кто-то уже затянул песню, и ее тут же подхватили от разных концов. Молодец неспешно брел меж домовин, кивал селянам, не обращавшим, впрочем, на него внимания, и слушал монотонный мотив. Слов он не знал, в разных краях приняты совсем уж разные воспевания, но все равно ощущал в них что-то родное, близкое, веяло домом. Вспомнилась тут ему острожная улочка, отчий дом, и стало от этого так тоскливо, что сердце сжалось, а дыхание вдруг сбилось. Юноша присел на ближайший трухлявый пенек и замер. Ему с детства нравились обряды кормления, когда всем острогом люди шли на погосты, поминали предков. Было во всем этом что-то единящее, что скрепляло не только семейство, но и тех, кто давно уже ушел из мира живых. И неважно было, что давно уж не в Лес отправлялись ведогони, а незнамо куда, и что до того, как снести к последнему пристанищу, приходилось рубкой угоманивать мертвеца. То не его ж вина, что душа не нашла покоя и силилась хоть как-то обернуться. В такие дни казалось, что весь люд един, мир полон добра и заботы. Вот и теперь слышал юноша, как от разных домовин доносились речи. Кто-то сказывал усопшим про дела семейные, кто-то веселую байку травил, дабы потешить почившего родича, а кто-то и последними новостями делился. Бабы раскладывали на расстеленных полотнищах снедь, звали неугомонную детвору. Вот так, за трапезой поминальной, песнями да разговорами и пройдет день, а после, вечером, зажгут костры, дабы пригласить покойников погреться.

«Странное дело, – подумал Отер, – давно ведь чтят посиделки у тепла, когда зовут предка ощутить жар живого огня, но в то же время восставшую нежить тем же огнем и гонят, да от нее обороняются. Зыбка грань…»

Он поднялся, неспешно выудил из котомки останки нехитрых припасов, что еще завалялись от подарочка знахарки, и разложил подле одной из древних домовин неподалеку. Была она такая дряхлая, с прогнившей насквозь крышкой, что можно было б заглянуть внутрь, да и не было подле нее никого. Небось или род уж кончился, или покинули края, вот и почивал мертвец уж давно, никем не помянутый. Отер подхватил одну крошку с тряпицы, отправил ее в рот, дабы разделить трапезу, а остальные же стряхнул в траву.

Долго стоял над старой могилой, думая о чем-то своем.

– К старому Хрязю никто давно не ходит, пришлый, – раздалось за спиной парня. Отер не обернулся, только кивнул. Небось кто из местных из любопытства подошел, приметив чужака. В том, что в нем сразу распознают гостя, юноша не сомневался ни на миг: в любом урочище все друг друга знают, да и соседние селения зачастую тоже, так что новое лицо сразу в глаза бросается.

– Говорят, хороший был дед, – продолжал, словно и не ожидая ответа, человек за спиной. – Я то уж не застал, хоть и сам почти полвека прожил. Но бабка сказывала, достойный был муж. Чуть ли не войной на Ржавые Степи ходил супротив псов. А вот такая судьба у рода… эх-хе-хе.

– Какая? – невольно бросил Отер и осекся. Он сам не знал, зачем спросил. Незачем ему было чужим прошлым душу бередить, своих бед что ли мало, а вот язык, как всегда, поперед головы полез.

Судя по взбодрившемуся голосу за спиной, тому только того и надо было.

– О, так ведь почти всю его семью при набеге степняки в полон угнали. Уж годков так тридцать назад. Старики говорили, будто мстили, его родню искали. Да так, небось, и сгинули. Да не все. Схоронился один из сыновей его, младший. Отплакал семью да дальше жить стал. Поначалу то бродяжкой ошивался, кто ж лишний рот возьмет в дом. Думали, так и сгинет, ан нет, выкарабкался, сам даже кое-как хату отцовскую поправил, хоть и было ему тогда не более дюжины годков. Да и местные нет-нет да помогали, не камень-сердце все же. Вот и рос молодец, крепчал. А там уж и женился, свадьбу справил, стал детьми шириться, но…

Он ненадолго замолчал, вздохнул тяжело. Отер не торопил, понимал, что коль захотел человек выговориться, то в такой день не след подгонять.

– Сильно недоля припекла род парню. Уж не знаю, каких злодейств натворил старый Хрязь, что даже в третье колено ему откликалось, но не отпускала беда родных. У сынка-то его, что остался, с женой детишки поначалу ладно пошли, вот только никто дольше года не проживал. Уж и к знахарке местной, старухе Аксинье ходили, и в острог ближайший к ворожеям мудрецам ездили за советом, но все лишь руками разводили. Не видим, говорят, злонамеренности небыльной, нет влияния пагубного, не тянет ни происками босорок, ни волшбой чернокнижников, ни проклятьем нечисти. Судьба, знать, горькая. Но горяча была любовь, видать, не опускали рук и, представь, все же выжил один малец. Мальчишка. Тогда уж сыну Хрязя, не упомню уж как звали его, и женке его было порядком лет, никто и не чаял, а вот нате! И не просто выжил младенчик, а расти стал крепким, бодрым. И впору сказать бы тебе, чужак, вот и сказочке конец, да только не было доброго конца. Как годков шесть исполнилось малышу, так и стали подмечать неладное. Бывало, замрет надолго посреди двора дитятко, до того радостно скакавшее с прутиком, и стоит долго, глядит куда-то. И глаза тусклые, тяжелые. Потом мотнет головой и дальше плясать, пыль босыми ногами поднимать. А бывало скажет что таким голосом, будто не малой это, а старик древний, злобный. Жестко так. Очень быстро стали мальца не только детишки местные сторониться, но и мать собственная. Так и сказала однажды мужу, мол, что хочешь делай, а не наш это сын! Злые языки говорили, будто случился такой разговор после того, как ребенок бросил матушке: «Привел сопляк в дом криворукую, ничего толком состряпать не может!» и что узнал в голосе том отец говор старого Хрязя… да то, небось, болтуны насочиняли, сам знаешь, селянам только дай волю, они и свинье рога придумают. Однако ж, правда аль нет, а потащили ребеночка к знахарке. Почакловала та над мальцом, поглядела в глаза да и ошарашила – двоедушник, говорит, как есть. Мол, видит, что внутри мальчишки сидит сам дед, делит одну избу на двоих.

Вновь замолчал рассказчик, отдышался. Оно и понятно, день жаркий, даже в лесочке, и то парит нещадно. Отчего-то не желая поворачиваться, Отер ждал.

– Знамо дело, не поверили родители, – наконец продолжили из-за спины. – Старый Хрязь, поди, еще до раскола умер, давно в Лес ушел, неоткуда ему тут взяться было. Да и любой знает, что окромя босорок, кто самовольно в себя вторую сущность впускают крепкими наговорами да волшбой черной, двоедушики заложные долго не живут. Не может тело выносить свар между двумя жильцами, быстро сгорает. А тут мальчишка жив-здоров… Не поверили, а все же к мальцу приглядываться стали внимательнее. И впрямь, нет-нет да признавал отец в сыне повадки Хрязя. То встанет приметно, слегка скособочившись, то зыркнет так, словно вот-вот хворостиной по заднице отходит. И это малец голопузый на взрослого мужика-то. Так год и минул. Все больше узнавалось в дитятке старика, все больше запирались от него родные. Пока однажды не стали шептаться в слезах меж собой муж и жена, чтобы…

Вновь тяжкий вздох. И следом негромко:

– В общем, свез сын старого Хрязя дитя родное в лес зимний. Подальше, в глушь. Чтобы аль леший прибрал, аль зверье… Не мог больше в сыне отца видеть.

Отер все же не выдержал, развернулся и долго стоял, озираясь по сторонам. Вокруг подле домовин все также сидели люди, стар и млад, гомонили, пели песни и трапезничали. Солнышко, что шло уж на убыль, все же пробивалось частыми стрелами сквозь редкую листву, наполняло погост теплым свечением. Кто-то уже спешил за приготовленными загодя дровами для костров. И только перед юношей никого не было. Никто не уходил прочь, не таился. Просто никого.

Отголоски чудной истории все еще бродили в голове Отера. Вставали перед глазами, будто живые, никогда прежде не виданные люди. Старый Хрязь-набежник, сын его единственный с женой, мальчишка с тяжелым взглядом… Чудно, чудно бывает на погосте в дни поминовения. Всякое можно услышать. Может, не только живые приходят сюда в этот день рассказать свои былички…

Чудно.

На вечерние костры молодец не остался. Отчего-то хотелось ему поскорее разыскать дядьку и покинуть эти края. Даже ночевать не тянуло. Как там говорили старики?

Уж лучше ырка в поле, чем чужая недоля.

* * *

Подъем все не кончался.

Походные сапоги продолжали шаг за шагом вколачивать дорожную пыль, но хребет холма словно и не приближался ни на сажень, так и висел вдали. Мерно колыхалась желтая трава полей, укрытая синевой южного неба, щебетали невидимые птахи, и лишь светило все никак не могло выбраться в зенит. Словно что-то не пускало ясно солнышко, держало за лучи там, за горизонтом, мол, придержи бег огненного колеса, отдышись. Дядьке показалось все это смутно знакомым, но давно забытым, выветренным из памяти, однако все никак не получалось уцепить это прозрачное марево воспоминаний. В конце концов охотник мысленно махнул рукой и продолжил подъем.

Старого бирюка все не покидало чувство, будто малец решил улизнуть прочь, побыть наедине с собой. Самому дядьке подобные терзания давно были чужды, душа его очерствела в такие далекие времена, что и не упомнить, но он понимал и уважал метания парня. Молодо, зелено, что тут скажешь. Бирюк припомнил, в какой тоске был Отер в краю волотов, полагая сгинувшим своего спутника, как счастлив был, узнав, что ошибался, и на лице охотника мелькнула тень улыбки. Так, мимолетно, едва заметно. И вроде понятно все было, да все бередила сердце заноза – сильно менялся малец с той самой дурной встречи у разоренного обоза. Сильно и чудно. Что так разбередило парня? Гибель невинных людей? Так, чай, не в сказочном мире живем, где молочные реки, кисельные берега, а самое зло черствый калач на рынке. Нет, с младых ногтей каждый смерть близкую видит, живет рука об руку, обнимает. Что уж говорить, в каждом семействе коль один ребятенок из трех годков до пяти доживает уже радость, так ведь и после приходится… Дядька призадумался, вспомнив, в какую разную пакостную нежить порой оборачиваются малыши, и лишь крепче сжал копье.