Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

А из-под полога выползала тварь.

Упырь был явно сыт, а потому передвигался с ленцой, медленно переставляя уродливые руки и ноги. Походил он на громадного мизгиря, весь скрюченный, сгорбленный. Безобразное, когда-то человечье лицо его, скалилось застывшей хищной улыбкой, красуясь кривыми острыми зубами. В мутных белесых глазах не выражалось ничего. Нежить облизнулась и, склонив голову набок, стала рассматривать новую добычу.

Видать, умруны, натешившись, ушли да позабыли одного из своих приспешников, или же дикий какой упырь уже успел учуять мертвечину и явился попировать? Однако размышлять о таком сейчас было недосуг. Тварь в телеге хрипло засипела и издала несколько гортанных страшных звука, и почти сразу же откуда-то вылезло еще несколько трупарей. Были они все словно братья первого, такие же перекошенные, жуткие, в грязном тряпье, что когда-то было погребальными одеждами. Они не спеша, словно нехотя, вылезали из-под телег, появлялись из-за туш загубленного скота, выглядывали из нутра телег. Странно было, что Отер и дядька пробыли здесь уж никак не меньше получаса, а не слыхали ни чавканья, ни шороха. Да и сами упыри не спешили накинуться на беззащитных странников. Обожрались?

– Кажись, дичка, – обронил коротко Отер, что уже не без помощи дядьки был на ногах и поводил теперь мечом то в одну, то в другую сторону, стараясь держать в поле зрения наползающую нежить. – Кощеевичи, что здесь орудовали, своих мертвяков-то увели. Сам видел, что зверствовали и копьями, и луками аль самострелами. Значит, оружная нежить была, а эти вон, все когти в кровище.

Бирюк только согласно хмыкнул. Коль среди бед выбирать, то да. С дикими упырями, да еще и сытыми, сладить гораздо легче, нежели под Волей умруна-колдуна. Да и наберется их здесь не более десятка.

– Изрубим погань! – зло прорычал молодец, в котором горе теперь переплавилось в гнев, и заодно было, на ком его выплеснуть. – За людей добрых отомстить!

И с этими словами парень ринулся вперед, да так, что даже дядька, матерый вояка, запоздал.

Первого упыря Отер буквально сшиб с телеги, с наскока воткнув ржавый меч в оскаленную пасть. Клинок вошел чуть не по самую рукоять, и широкое лезвие почти раскроило башку нежити надвое. От такого удара тварь опрокинулась, покатилась кубарем по земле, брызжа во все стороны черной жижей. Замерла шагах в пяти от обоза, застыла исковерканной тушей.

Юноша же даже и не думал останавливаться. Не было сейчас ни науки ратного дела, ни холодного расчета при сражении супротив многих врагов, нет – им двигала только жгучая, бурлящая ярость. Потому что он ясно видел между жутких упырей их жертв. Простых людей, которым выпала недоля повстречать черные силы на своем пути.

– Что ж, погань, тут вы рядом и поляжете! – шипел Отер, продолжая свой бег. Теперь он размахивал мечом над головой и нимало не заботился ни о защите, ни о собственной безопасности. Влекомый жаждой расправы, рвался он вперед, забыв обо всем. Проводив взглядами своего сородича, упыри протяжно завыли хором и разом кинулись на нежданного врага. Опасного врага.

Они встретились подле большой покореженной телеги, что, накренившись, наполовину повалилась в колею. Отер без устали рубил налево и направо, с неистовой силой прорубая мертвую плоть нежити. Он уворачивался от мечущихся кривых когтей и клацающих зубов. Пару раз твари все же задевали его, разрывали рубаху, рассекали кожу, но молодец совершенно не обращал на это внимания. Весь в крови, своей и чужой, он был поглощен битвой. Он сек и сек, но силы были неравны.

Однако ж там, где не поспевал верный меч, почти тут же возникало знакомое копьецо. Железное длинное жало с хищным свистом проносилось почти рядом с парнем, на миг утопало в гнилой плоти ближайшего упыря и тут же выныривало обратно, темное и теплое. Чтобы почти сразу нестись искать новую жертву.

Трупари действительно были неповоротливы от сытости, и их жажды крови теперь недоставало, чтобы со всей неистовой злобой навалиться на юркого юношу и недосягаемого дядьку. Раз за разом они промахивались, сбивали друг друга и лишь выли в бессильной ярости, чтобы почти тут же отшатнуться в стороны, когда очередной из их сородичей падал на землю неподвижным мешком, разрубленный или проткнутый ненавистным железом.

Бойня, а иначе это и нельзя было назвать, длилась не более четверти часа. Упырей становилось все меньше, однако Отер, который все никак не мог утолить свой гнев, продолжал без устали гонять тех немногих тварей, что еще способны были передвигаться. А после, когда с самым последним из них было покончено, еще долго с бешенством рубил туши нежити в кашу, забрызгивая гнилой плотью все вокруг. Он вколачивал и вколачивал глухо звенящий меч в уже неподвижных упырей, кромсал их кости, рассекал мясо, а после уже просто отбросив оружие пинал поверженных врагов ногами. Юноша оскальзывался на склизкой крови, падал, но поднимался и все бил, бил, пока силы совсем не оставили его, и тогда лишь он застыл на коленях, уронил голову на грудь и заплакал навзрыд.

Дядька не пытался успокоить юнца, не норовил утешить, потому что не было сейчас тех слов и тех дружеских объятий, что могли бы унять боль внутри купеческого сына. Знал старый бирюк, что теперь, воочию увидев весь ужас случайности жизни, парень должен будет пережить это в себе. Потому что рано или поздно так случается с каждым, кто выходит из уютного кокона родных стен, кто сталкивается с беспощадностью судьбы, и только сам человек может принять для себя какое-то решение, перегореть внутри. Так было и с самим дядькой. Давно, очень давно. Кажется, целую жизнь назад.

Ожидая, пока юноша выплеснет из себя вместе со слезами и гневом последние остатки боли, бирюк хмуро глядел на дальний край поля. Там, на границе неба и земли, медленно расплывалась сиреневая полоса, будто бы где-то за горизонтом распахивались алые ворота и колесо солнца теперь нехотя катилось туда.

Времени оставалось все меньше, а потому дядька хмыкнул, закусил ус и собрался было вновь поискать веревок, когда от раздавшегося за спиной голоса по спине его пробежал холодок. Резко обернулся, поднимая копье.

На дороге стоял статный юноша. Был он одет вычурно, даже щеголевато, в длинном и плотном не по погоде кафтане с отороченными мехом рукавами и воротом. Все одежды его были расшиты дивными золотыми узорами. Юноша был белокож и сух нездоровой изможденностью. Лицо его был заостренным и осунувшимся, какое бывает у очень больных людей.

Или мертвых.

Незнакомец глядел на замершего дядьку и тяжело поднявшего голову юношу и с легкой улыбкой качал головой. Одной рукой он придерживал уздечку все той же несчастной лошади с мертвецом-наездником, другой же нежно гладил ее по морде. Будто успокаивал.

– Как чуял, вернуться надо было, – сказал он негромко, но, несмотря на немалое расстояние, оба спутника услышали каждое слово. Будто звучал голос прямо в их головах. – Такую бы потеху пропустил. А говорил ведь этим труповодам-умрунам, что нечего оставлять упырятину. Это так…

Он помахал в воздухе рукой, пытаясь подобрать нужное слово, будто хотел выудить его из воздуха. В каждом движении чужака сквозила та надменность и ленца, которая выдает либо очень знатного человека, либо очень самолюбивого. Впрочем, часто эти два качества идут рука об руку. Очень быстро оставив безуспешные попытки красиво закончить фразу, бледный юноша слегка нахмурился и закончил невпопад:

– Нежить без Воли она ж как животные, твари неразумные. Лишь бы брюхо набить да кровушки напиться. А вы, я смотрю, тут за нами прибрались. Это правильно, это хорошо!

И он, отпустив уже совсем одуревшую от запаха смерти лошадку, легкой походкой направился к Отеру и дядьке. Сапожки его, богатые, черной кожи, с золотыми мысами дивной резьбы, без малейшей брезгливости ступали прямо по запекшимся и свалявшимся в густое месиво лужам крови. Маралась дорогая обувка, летели черные брызги на подол кафтана, и оба человека как завороженные глядели на то, как пятнается золотая вышивка, как пропитывается чудесная ткань. Но лучше уж было смотреть на это, чем в мертвые, неподвижные глаза приближающегося юноши.

Дядька, который все понял почти сразу, с хриплым рыком рванул вперед, выбросил копье в глубоком выпаде, норовя одним ударом сразить щеголя. Знал мудрый бирюк, что можно зарубить умруна, коль застать врасплох, не дать воспользоваться силой Пагубы, успеть пробить неживую плоть, потому и метил прямо в грудь, чтобы…

Железное жало замерло в каком-то локте от заветной цели. Застыл и дядька, не в силах шелохнуться. Замер истуканом прямо в моменте выпада. Только и мог теперь, что тихо шипеть от бессильной злобы.

Бледный щеголь же лишь усмехнулся и игривой походкой обошел старого воина. Погрозил шутливо пальцем:

– Экий ты прыткий! Только есть у меня власть над такими вот шустрыми. Завладеть, конечно, не смогу, не про то Воля моя, а вот охолонуть резвость – это влет. Ты отдохни пока, закатом скорым полюбуйся, а я пока с мальчиком вот потолкую. – в глазах ератника полыхнули зеленоватые жуткие искры. – Как чуял, вернуться надо. Такую потеху пропустил бы!

И он двинулся дальше.

Отер, который лишь теперь пришел в себя и только сейчас понял, что злобный мертвый колдун сковал дядьку, нащупал дрожащей от гнева рукой отброшенный до того меч и ринулся на мертвеца. Казалось бы, и откуда только силы взялись. То ли не все еще выгорело от вида растерзанных людей, то ли страх за верного друга вновь наполнил жилы огнем, но юноша в два прыжка оказался почти вплотную к вальяжно шагавшему навстречу щеголю и рубанул наотмашь. Он вложил в этот удар все, что еще осталось в нем, что он мог выплеснуть в бою. Наверное, окажись здесь Марья богатырша и увидь она такую рубку, то со значением бы покивала головой, по достоинству оценив мощь и точность, но не было тут мертвой поляницы.

Меч, со страшным жужжанием рассекая воздух, прошел по кривой дуге и должен был развалить злонравного ератника прямо от гнусной ухмылки до подола щегольского кафтана, но…

Он промахнулся.

И ржавое лезвие лишь с досадой просвистело вниз, не найдя встречи с чужой плотью. А через мгновение Отер уже со стоном катился прочь, отброшенный страшным толчком в грудь.

Перелетев через груду дохлых упырей, молодец приземлился в дорожную пыль и еще проехался спиной добрых пять локтей. В спине тут же засаднило, а рот наполнился медным вкусом крови. Перед глазами все плыло, однако парень не собирался так просто сдаваться. Там, в лапах поганого колдуна, был плененный дядька. И именно эта гадина была повинна во всех этих смертях, во всем том, что творилось сейчас посреди жухлого поля!

Зашипев от злобы, боли и обиды, Отер со всей силы стукнул кулаками по земле и поднялся. Ноги будто налились свинцом, слушались плохо, а в висках и затылке стучали молоты, но он лишь скрипнул зубами и шагнул вперед.

Ератник, не переставая улыбаться, принял вызов, и холеные сапожки опять шлепнули по кровавой лужице.

От следующего удара Отромунд врезался в телегу. Дерево борта за ним жалобно затрещало, а где-то в осях колес хрустнуло. Все тело парня ломило, а воздух теперь с хриплым свистом проталкивался в глотку, отдаваясь болью где-то в грудине. Глядя исподлобья на гнусного щеголя, парень вновь шагнул вперед…

Он бросался в бой вновь и вновь, но каждый раз, когда, казалось, успех был близок, ератник в последний момент исчезал из-под удара, чтобы тут же опрокинуть бедного молодца. Мертвый колдун швырял его словно тряпичную куклу, забавлялся, растягивая удовольствие и не спеша прикончить беззащитного соперника.

В очередной раз отлетев от сильного толчка и рухнув в дорожную пыль, Отер понял, что больше не в силах подняться. Мысль эта была какой-то далекой и отрешенной. Будто и не его вовсе. Так описывают чьи-то помыслы и поступки сказители-гусляры. Что-то вроде «понурился добрый молодец, попытался опереться в землю русскую, но не несли его больше ноги…»

Повалившись набок, он только и мог, что мутным взглядом следить за неспешно наступающим ератником. Тот шел легко, прыгуче, сливаясь в южных сумерках в багряный силуэт, внутри которого поблескивали огоньки довольных глаз. Рукоять меча, который Отер так и не выпустил, больно врезалась где-то внизу в ребра, подмятая телом, и от этого другие раны почему-то саднили меньше что ли. Будто впившаяся в нутро ржавая крестовина вобрала в себя все страдание. Молодец попытался еще раз приподняться, заранее понимая, что бесполезно, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть повернуть голову.

Рядом лежала девочка. Лет восьми. Глядела прямо на молодца стеклянным взглядом. И показалось вдруг Отеру, что было в нем что-то укоряющее, будто вот-вот приопустятся длинные ресницы, дернутся пухлые губы и высокий голосок со вздохом скажет: «Ну что ж ты, витязь? И за нас не отомстил, и сам сгинул? Будешь теперь бродить по полям, как и мы…»

Откуда-то из думки дурмана он и впрямь стал различать чей-то голос, не сразу сообразив, что говорил ератник. Отер не слушал, не в силах оторвать глаз от мертвой девочки, но что-то все же пробивалось сквозь наваливающееся беспамятство.

– … я говорил Паг-Хмару, что ни к чему более осторожничать, но нет, старый дурак только и думает о том, как бы вернуть все в старую колею. Всем только и дался этот Лес! – Ератник ходил туда-сюда перед поверженным молодцем, и можно было подумать, что один старый друг жалуется на свои беды другому, притомившемуся с дальней дороги. Нашел благодарного слушателя, кому выговориться. – Я уж и так и этак твердил, мол, отчего и кощеевичи все так жаждут вернуть старый мир? Неужто опять хочется по сырым пещерам да гнилым болотам хорониться да радоваться, коль удастся тайком поднять какого мертвяка, и каждый миг ожидать, что если не витязь заезжий, так свой же брат-умрун в спину нож из-за дерева метнет? Молчат. Кивают только… И знаешь, мерзенько так, снисходительно. Молодой ты еще, говорят, и дюжины лет нет, как Пагубу в себя впустил, не понять тебе. А зачем мне к старому тянуться, коль вот оно новое, дивный мир власти. То, ради чего каждый из нас и продался, ради чего поглядел в свою пору в черное зеркало да дал добро, что вразмен на зло минует участь Леса. Власть! Вот она! Бери, не хочу! И ведь не хотят. Жмутся по своим кощунствам-острогам. Силы, якобы, копят. Для чего? Нет уже, нет мощи, что против нас выстоит. Нечисть от нас бежит, а люди…

Он презрительно фыркнул и обвел рукой утопающее в сумерках побоище. Тела вокруг все больше напоминали черные валуны, разбросанные подле телег.

– Люди, – повторил он и негромко засмеялся. Было в этом звонком высоком звуке что-то истеричное, лихорадочное. – Когда-то и я был таким. Слабым, жалким, смертным. Но я нашел в себе силы шагнуть ко злу, сказать Пагубе: «Да!» И кем я стал. Вот власть!

Он в один миг оказался рядом с лежащим юношей. Присел на корточки, поднес прямо к лицу Отера крепко сжатые узкие кулаки. Потряс ими. Но молодец даже не покосился на них, мутным взглядом он все смотрел на девочку. Кажется, даже не моргал, а потому лишь по слабому дыханию ератник понял, что тот еще не испустил дух.

Колдун вновь склонил голову набок и вдруг плюхнулся прямо в пыль и запекшуюся кровь, совсем не заботясь о своем дорогом наряде.

– Но ничего, ничего. Придет моя власть. Старики умруны-то по столько веков живут, страх ими уже движет. Чую я это. Нет былого задора, и лишь хочется чахнуть в своих крепостях, собирать по крупицам время зыбкое. Даже зло творят уже так, на откуп Пагубе, чтобы вечность назад не прибрала. А тут решительно надо, беспощадно!

– Э-это т-ты вот т-так воюешь? – через силу прошептал юноша, даже не покосившись на сидящего перед ним ератника. – С бабам-ми да детьми? Н-ну ты ц-царь!

И он едва слышно рассмеялся, кашляя и перхая кровью. Но было в этом столько презрения, что мертвый колдун помрачнел. На бледном угловатом лице его обозначились неприятные, старящие его складки. Но отчего-то он стерпел, не свернул шею наглому человеку. Взял себя в руки.

– Обидеть хочешь! – Улыбка далась ератнику нелегко. – Это простительно. Перед смертью все можно. И хамить, и угрожать. Знал бы ты, сколько мне наговорил мой тятя перед тем, как я сунул ему в толстое брюхо нож, как исполнение первого уговора с Пагубой. Ох! Тогда многое я о себе узнал, но не спешил, дал выговориться старику.

Он наклонился, лицо его теперь было почти вплотную к Отеру так, что почти заслонило собой тело девочки.

– И тебе дам! – шепнул вкрадчиво щеголь, но сын купца уже не слышал. Он пытался рассмотреть мертвую кроху, увидеть ее глаза, отчего-то это было очень важно. Ему казалось это неимоверно важно! А эта гнусная рожа…

И откуда только силы взялись.

Небольшой нож будто сам нырнул в ладонь. Такой, что носит каждый взрослый человек во всех землях русских. Как оружие-то и не сгодится, так, где что подрезать, подправить. Дядька похожим любит деревяшки свои потешные строгать…

Нырнул из кожаных ножен, устроился удобно теплой рукоятью. Давай, мол, хозяин, не просто ж так доставал. Для дела, поди.

Одним резким движением юноша выбросил руку вперед, наискосок и… попал. Чувствовавший свое полное превосходство ератник потерял бдительность и даже не помышлял о подобном нападении, и потому даже не дернулся, когда узкое темное лезвие прошуршало перед угловатым бледным лицом. Метнулось маленькой железной искрой, оставило за собой тонкую полоску раны, которая подождала миг да и распахнулась, обнажая черное мясо и кость скулы.

Колдун страшно взвыл, схватился руками за лицо и уже через миг был на ногах. Он рычал и дрожащими от гнева пальцами осторожно ощупывал порез. Глубокая борозда, прошедшая почти от шеи и до виска обезобразила лик ератника. Разрезанные волокна мяса распахнулись, желтела оцарапанная кость, однако крови почти не было. Так, выступило что-то больше похожее на смолу, заполнило собой рану. Не бьется сердце у умрунов, не гонит по жилам жизнь.

Рука Отера бессильно опала, и он успел разглядеть поодаль так и замершего, скованного черной волшбой, дядьку. Кажется, старый бирюк что-то кричал и выл от собственного бессилия, но парень ничего не слышал. Он лишь слабо улыбнулся верному другу и прошептал:

– А славно мы с тобой погуляли, молчун!

И почти тут же в челюсть парню прилетел сапог. Холеный такой, тонкой дорогой кожи. Измазанный в запекшейся крови.

Ератник, разом растеряв все свое холеное высокомерие, бил Отромунда ногами. Бил яростно и истерично, сквернословя как последний пьяница на пристани. Он больше не забавлялся, не хотел бесед или мучений жертвы, не наслаждался последним вздохом поверженного противника. Он просто выплескивал ярость, страшную и примитивную.

– Грязь людская! – шипел он, не переставая раз за разом вколачивать мыски сапог в тело и лицо юноши. – Тварь! Я ж… как теперь с таким увечьем-то! Не заживить, не залечить! Я тебя дождусь, три ночи здесь буду ошиваться, а тебя, выродка, подниму, подчиню Воле! А после вызнаю, выведаю все и родню изведу! Скот, погань!

Отер уже давно перестал чувствовать боль и лишь содрогался от побоев. Перед взором плыла багровая пелена, но все же странно и ясно, будто в чаровном сне, видел он дядьку и лицо мертвой девочки. И постепенно сливались они в один образ. И смотрели с него на юношу глаза полные тихой печали.

Среди путающихся мыслей молодец ясно улавливал лишь одну, что он умирает. Себя ему было не жалко, а угроз ератника он не разбирал.

«Дядьку жалко, – отрешенно подумал парень. – Наверняка колдун и на нем отыграется. Но старый бирюк кремень. Еще кто кого…»

И закрыл глаза.

3. Сказ про кощеевичей подлых и смерть близкую (часть 2) + 4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 1)

В багряной пелене, что плыла под веками, среди непрекращающихся ударов яростного умруна, затухал тот самый последний увиденный образ. И вдруг, готовый уже раствориться окончательно, облик заговорил. Глумливым, насмешливым тоном.

Не со снисходительной издевкой, как не так давно ератник, а… так бает матушка, уже уличившая нашкодивших чад во лжи, но все еще притворяющаяся, что ничего не знает.

– Не переусердствуешь? Так и зашибить можно!

Мертвый колдун, впавший в раж, не сразу осознал, что неоткуда взяться поблизости кому-то дабы вести праздные разговоры, бросил в ответ:

– Так на то и расчет!

И замер.

Отер, не открывая глаз, купался в алых всплесках и находился уже на самой границе, готовый вот-вот отправиться… раньше можно было б сказать «в Лес», но теперь… Поблуждать и вернуться? Тоже так себе звучит. Обрывки подобных путаных мыслей еще кое-как держали юношу по эту сторону Пограничья, но в остальном дела ему не было до разговоров ератника с незваными гостями. Да и вполне справедливо молодец полагал это мороками умирающего сознания. Пусть его болтают…

Плывут голоса приглушенно, словно вдали, растворяются во тьме.

– Т-ты кто? – дрогнуло самодовольство, треснуло сомнением.

– Я? – насмешка в ответ, и кажется, что вот-вот заискрится голос смехом. Но нет. – Мимо проходила. Люблю я, знаешь ли, мертвячок, бродить везде, смотреть.

Тишина. Не кинулся разгневанный колдун на наглую бабу, не разорвал. То ли чувствовал что, то ли устал.

«Забавно, – в голове Отера продолжали плыть осколки мыслей. Так бывает за миг до того, как проваливаешься в сон, думаешь разное, да все на половине обрывается. – А может ли притомиться умрун?»

Вспыхивают яркие пятна под веками. Гаснут.

– Вот и шла бы куда подальше, – в голосе ератника звучит плохо скрываемая тревога. – А то…

– А то что, мертвячок? – перебивает насмешка. В вопросе звучит живой интерес, да такой, что даже Отер ненадолго выныривает из полузабытья и прислушивается.

– А то беда приключиться может, – отвечает нехотя умрун, но совсем ему теперь не верится. Так брешет напуганный пес, больше голося от страху, чем от угрозы.

Невидимая пришлая баба это прекрасно чувствует. И все же не сдерживается, смеется:

– А я как раз по бедам, мертвячок. Прямо вот ближе меня у них никого нет. – И вдруг разом голос ее меняется, словно покрывается инеем: – Ты оставь маленка. Я вижу, порезвился ты уже вдосталь и с обозом, и с парнем. Зла для своей Пагубы насобирал полную котомку. Так что, как говорится, посидел на дорожку – топай понемножку.

А Отер все лежал и слушал нереальный, небывалый разговор и все ждал, когда безумный морок закончится, и он наконец-то провалится в пустоту.

Ератник все же не выдержал. Явно не привычный к такому обращению, зарычал зло:

– Ты кто такая, баба глупая, чтобы мне, умруну-колдуну, советы раздавать? Да я крови пролил столько, что…

– Не того ты полета птичка, чтобы мне перед тобой ответ держать, – вздохнули в ответ. – Но скажу. Сам же говорил, любишь ты давать выговориться. Вот и послушай… напоследок.

Кажется, женский насмешливый голос стал приближаться. Он нарастал, силился, заполнял собой все пространство и звучал теперь в голове Отера, заглушая даже уханье крови в ушах.

– Я, мертвячок, та, кого никто не хочет видеть у себя на пороге, кем боятся пугать детей, о ком не упоминают и на пороге смерти, – звучит злая насмешка, кружит вокруг, громыхает на самом дне страшной грозой. – Я мор, я беда, я беда. Кто походя, ломая под свои забавы целый мир, заодно открыл дорогу к силе и вам с вашей Пагубой. И не было бы мне никакого дела ни до тебя, злодейчик, ни до всего этого побоища, но не повезло тебе. Потому как мальчишечка этот больно мне нужен оказался. Такая вот недоля выпала одному очень властолюбивому ератничку.

Отер неожиданно для себя хихикнул, таким забавным показался ему предсмертный его бред. Даже глаза открывать не решился. Пусть его продолжается. Он лишь расслышал слабый шепот ератника, и было в нем столько ужаса, что на миг юноша подумал, а не ожил, случаем, вновь умрун, чтобы вспомнить, что такое страх.

– Одногла…

Вновь тишина.

Долгая, очень долгая.

Ни шелеста трав, ни завываний ветра в поле.

Такая тишина, что давит, заставляет тревогу нарастать внутри. И только гулкие удары замедляющего бег сердца в висках.

Отер все же не удержался, с трудом разлепил веки и мутным взглядом долго и непонимающе смотрел на застывшее перед ним лицо.

Баба.

Обычная, каких у каждого плетня в каждой деревне судачит по дюжине на двенадцать. В летах уже, но не старуха. Или это сумерки и предсмертная пелена красят ее? Было в ней что-то неуловимо чудное, и все казалось, будто вот-вот широкий рот начнет растягиваться в хищной улыбке, покажутся острые зубки, а вместо алой высокой кики на голове обнаружатся длинные витые рога, но нет, зыбкое марево дрожало, и на него продолжала смотреть обычная баба.

– Эко тебя, касатик, отходили! – Узкие губы ее разлепились, а в глазах появилось даже нечто отдаленно похожее на тревогу. – Припоздала я, замешкалась. Дела, сам понимаешь.

Парень непонимающе продолжал смотреть в лицо бреду и все не мог взять в толк, почему предсмертные мороки так тянут и все не отпустят его туда, в темноту, искать дорогу к предкам. Он стал поводить глазами и вскоре различил чуть поодаль, за спиной бабы… дядьку.

Бирюк, каким-то чудом освободившийся от волшбы подлого ератника, замер в паре шагов от друга, но смотрел он не на Отера. Взгляд его, страшный и суровый, буквально пронзал спину обладательницы высокой кики.

Она почувствовала. Слегка улыбнулась:

– Ты, старый, на мне так дыру протрешь! Аль тоже хочешь потягаться со мной, как мертвячок давешний? – Баба мотнула куда-то головой, зазвенев серебром височных украшений. – Ты не ерепенься лучше, а пособи пареньку. Я по помощи, сам знаешь, не очень.

Дядька крепко, до хруста в кулаке, сжал древко копья, скрипнул зубами и выдавил:

– Не тронь его. Сам снесу. Есть к кому!

Баба довольно закивала и быстро поднялась. Метнула хороводом платьев. Только теперь продолжавший лежать и глазеть на мир Отер увидел, что росту в ней было… на добрый локоть выше бирюка. Экая чудная баба.

Странная гостья еще раз бросила взгляд на парня и, словно удостоверившись в чем-то, обернулась к дядьке:

– Как знаешь, лег.

И вдруг исчезла.

Как не было.

Отромунд убедился, что все это бред, с усилием выдохнул и устало прикрыл глаза. Его вновь стала обволакивать багряная тьма, и лишь где-то на самом краю сознания слышал он встревоженное бормотание дядьки, который что-то говорил про близкую подмогу, про знакомую знахарку, до которой он, дядька, одного наглого юнца дотащит любой ценой, про чужую беду, но было это уже словно не с Отером. Молодец парил в забытье и, кажется, улыбался.

Потому что бежала перед ним, хихикая, девочка.

Та самая.

Иногда она останавливалась, оборачивалась к юноше и призывно махала ручкой. Пойдем мол.

Отромунд махал в ответ, кивал и шел следом.

Через серый безмолвный лес.

4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев

Телега тряслась на ухабах так, что Отера, лежавшего на деревянном настиле, нещадно мотыляло из стороны в сторону. Все те дни, что минули после ужасного побоища в полях, юноша почти не приходил в себя. Сказался неравный бой с гнусным ератником, нежитью поганой, после которого дух в молодце держался чур знает на чем. Пару раз Отромунд вдруг вскидывался и в полузабытьи все пытался дознаться у дядьки, где умудрился он раздобыть повозку, да еще и с конем. Неужто в ближайшей деревне выкрал? Так негоже у добрых людей воровать, лучше бы сообщил о беде, да о том, что надобно покойников на дороге упокоить – ведь разбредутся мертвяками по округе, всякого натворить могут. Бормотал все это, пока опять не забывался обмороком.

Бирюк с тревогой прислушивался к слабому хриплому дыханию юноши, после чего вновь с кряхтением подхватывал оглобли, будто впрягался, и медленно тащил телегу.

Ее он взял с погубленного обоза. Им уж без надобности.

И новые ухабы бросали тело беспамятного юноши меж бортов.

Порой Отеру мерещилось, что все вокруг вновь становится серым, выцветшим, будто в самый сухой и поздний студень, когда первые снега задерживались, а мир вокруг уже пожух. Тогда метался он в горячке, с тревогой силился подняться и все звал кого-то. И в такие часы дядька, верный старый молчун, забирался на доски, клал голову юнца себе на колени и долго сидел так. Нет, он не шептал баюкающих слов утешения, не бормотал наговоры, не взывал к предкам и не клял недолю. Просто держал шершавую мозолистую ладонь на лбу Отера и, не моргая, глядел куда-то вдаль, в поле. И в такой миг можно было дать руку на отсечение, что появись вдруг перед телегой Яга-проводница, дабы увести парня в Лес, то не отдал бы старый бирюк друга.

Отбил бы.

Да и вообще, откуда ж теперь взяться тут Ягам. Да и остались ли они еще после раскола? Небось, все к хозяйке, к Маре под крыло спрятались. Оставили ведогни людские скитаться по земле несчастной.

Но лихорадка отступала, и телега вновь продолжала свой неспешный путь.

Никогда Отер не узнает, какой была та бесконечно длинная ночь среди разоренного кощеевичами обоза. Ни разу не расскажет дядька, как пытался успеть он, выпрячь в навалившихся сумерках павшую скотину из ближайшей телеги, как тащил беспамятного, умирающего юношу по пыли и запекшейся крови, как понял, что не успевает…

И как до самого рассвета в одиночку отбивался он от всех тех несчастных, кто теперь поднялся в ночи мертвецами. Как вчерашние бабы, старики и дети бросались теперь на заслонявшего собой тело друга бирюка, скалились страшными пастями, тянули синюшные кривые руки к живому еще телу. И колол дядька в темноте, колол без устали, так, как, наверное, не сражался никогда и нигде за свою долгую, полную разных бед жизнь.

А на рассвете скрипучие колеса телеги с трудом тронулись, увозя в розовую зарю раненого молодца и верного лега. Да, скоро мертвяки снова встанут, нипочем им рубка, потому как в первую ночь силен еще ведогонь в тело вернувшийся, но… что будет потом бирюк не думал. Ему надо было добраться до глухих лесов.

Надо было спасти парня.

О том, кто встретился им в сумерках, кто одолел ератника и отвел от друзей верную гибель, а главное – зачем, дядька не размышлял. Не к месту. Вот выходим сопляка, нальем кваску терпкого да и покумекаем крепко, а пока что переставляй ноги, старый охотник, тяни ношу.

– Д-дядька! – Слабый голос из короба повозки заставил бирюка уронить оглобли и в один миг оказаться рядом. Было еще такое раннее утро, что даже летнее солнце не успело выглянуть из-за кромки полей, а лишь игриво плескалось вдали бледно-розовыми переливами. В чистом, еще темном, небе носились первые пичуги, щебетали, радуясь новому дню.

– Дядь! – снова позвал Отер и с трудом разлепил глаза. Был он так слаб, что едва двигал пересохшими губами. Однако взгляд впервые за все это время приобрел осмысленность.