Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– … от Багр-острога шли мы обозом, почитай все вдоль границы! Страху натерпелись. Хоть переходы между постами и дневальные – затемно даже на волах управиться можно, а все одно, когда рыжье поганое под боком… Тьфу! Не сводили глаз со степей диких всю дорогу, – продолжил начатую речь толстомордый раскрасневшийся купец, который даже здесь, в душной и закопченной корчме не соизволил снять свою богатую меховую шапку.

– А охранцы как же? – с прищуром спросил его подельник торгаш, явно местный, судя по серебряной широкой печати керстского князя, пришитой правую сторону желто-красного кафтана.

– Так те больше нашего в даль враждебную пялились! – захохотал красномордый и круто бахнул кружкой о стол. – Сам знаешь, коль не всю жизнь седалище за прилавком просиживал, что ратников всегда мало. От степняков людей еще отбиться можно аль откупиться на худой конец, но если псы… Пиши пропало! Да и супротив одного их разъезда нужно ветеранов три десятка, а какой же купец на такие траты пойдет, такую охрану водить только себе в убыток.

Говорил он важно, со знанием дела. Остальные собравшиеся за столом кивали, соглашались, и даже местный делец проглотил обидные слова и лишь поддакнул.

Отер переводил слегка осоловелый взгляд с одного купца на другого, мало что понимая. Но ему очень нравилось вот так просто сидеть в теплой едальне, слушать байки незнакомых ему людей и не заботиться ни о чем. Все недавние и давние беды, странствия и невзгоды вдруг привиделись ему нереальными, далекими, словно не с ним и случившимися. Толпились тоскливо там, за стенами, в гулкой ночи. Сейчас для него они стали точно такими же россказнями за посиделками, какие звучали за кружкой браги из каждого угла, не более. Юноша слегка улыбался, потягивал едкий квас, утирал усы от пенного снега и слушал.

– То ладно, – заговорил меж тем другой купец, плотный и крепкий, чем-то неприятно напомнивший воеводу Осмомысла из родного Опашь-острога. – Я по весне с делами торговыми был в Пущем, так меж артелей слухи ходят давно недобрые, будто отсоветывают всем в ближайшее время ходить с обозами в Къметь. Говорят, беда грядет.

– Тю! – сплюнул местный, обладатель княжьей печати. – У вас в Пущем-то всегда от страха глаза с медяк и полные портки слухов! Вы от границ вона где, три лошадки загнать надо, а все туда же.

Купцы грянули хохотом, однако неприятный купец не унимался, забубнил обиженно:

– Можно зубоскалить, оно, конечно, тебе виднее, да только смотри, как бы потом не пришлось со слезами сокрушаться, отчего не слушали доброго Демьяна.

Все разом примолкли, и тот, к кому обращался купец, зло нахмурился, хрустнул кулаками.

– Ты помелом мети, да не заметайся, – прошипел он с присвистом. – Сам знаешь, дурное слово обронить легко да накликать им можно худого.

– И впрямь, Демьян, дал ты лишка! – встрял кто-то из сидевших поодаль. – Къметь хоть и на отшибе, а дозор крепкий имеет. Ратников даже поболе, чем в Керсте, да и венец там носит старый Измир не для того, чтобы ушам было что держать. Уж не раз бывало, что нахлесты из Ржавых степей останавливали как раз на их рубежах…

– А кто про степи говорит? – взвился в свою очередь Демьян. – Вы только в сторону их и смотрите. А говорят, что напасть-то и не оттуда будет. Баят, будто южные цари из Заморья хотят отхапать кусок земель, готовят крепкую орду, тьму тьмущую! На сотнях ладей придут…

– Вот сразу видно, что человек ты пришлый, – вдруг разом расслабился обладатель печати. Он откинулся назад, заправил пальцы за кушак и хохотнул, мигом забыв про обиду. – Наслушался пугалок. А вот похаживал бы поболее меж наших острогов, пообжился бы, то, может, и мудрости понабрался. Мы ж отчего на степи только и смотрим? Оттого, что еще век назад наши воеводы крепкий уговор заимели с полканами.

– С к-кем? – подавился Демьян. Остальные же купцы, явно знавшие эти края гораздо лучше, только согласно загомонили вразнобой.

– С полканами! – преспокойно повторил его собеседник. – Пранарод степной, что испокон веку ржу топчет. Да у вас, небось, про них немало быличек ходит, баб да детей стращать. Да еще купцов артельных. Слышал, а? Полулюди-полукони великаны, что когда-то дали клятву страшную всех богатырей со свету изжить… Слыхал, говори?

– Ну, слыхал, – набычился Демьян.

– Ну вот там, – передразнил кто-то, – где ты слыхал да штаны мочил, мы с ними уж столько торгуем да уговор имеем, что еще дед мой в их каганы с товаром ездил.

Купцы вновь загоготали, хлопая друг друга по спинам и то и дело тыча пальцами в пристыженного торговца из далекого Пущего.

Поначалу Отер слушал их болтовню, почти не обращая внимания на смысл сказанного, и лишь спустя несколько бесконечно длинных мгновений до него все же дошло.

Полканы!

Те самые полканы, страх и ужас из прошлого, к которым послала его через весь свет богатырша Марья, сказания о которых не в каждую добрую ночь-то решаются рассказать старцы, и даже, поговаривают, бессердечные псоглавцы побаиваются соваться в их владения. И вот эти самые полканы по словам купцов уже много лет торгуют с пограничными острогами, как ни в чем не бывало? А при случае за хорошую деньгу и ворогов из-за моря остановят?

Юноша невольно присвистнул. Бездумно, по привычке, обмахнул рот отворотным знаком. Вот уж чудны дела, когда велика Русь – в одном краю, значит, про древних чудищ страхи сказывают, а в другом шелка да сладости на обозах возят. Вот уж диву бы даться, да только не до того.

Вечер разом перестал быть просто праздной забавой, потому как впервые за много недель странствий пред ними забрезжила цель. Вот она, сидит с купеческим лицом, готовая рассказать все за кувшином браги. А ты, дурак, собрался с мечом наголо всю степь обходить, тумены псоглавцев вырезать, пока не найдешь таинственных полканов. Вот они, рукой подать! Разве что бархатной дорожкой путь не выложен.

Сам не веря своей удаче, парень как бы нехотя бросил:

– А что, часто до этих самых полканов ходите?

Как ни странно, но его расслышали в гудении народа, что, кажется, только еще больше прибывал в корчму, несмотря на поздний час. Один из купцов вгляделся пьяненькими глазками в юношу, поразмышлял о чем-то своем, но все же растянул рот в широкой улыбке и икнул:

– Так, добрый молодец, ходим, почитай, каждые две недели. Как тут товар собирается, что… ик… – Он шумно сглотнул, дернул кадыком. – Что из разных… мест завозят. Мы то… коням этим по большей части… ткани возим. Любят они ткани-то! Шатры делают, загляденье. Да и не оружием же с ними торговать… ик!

Кто-то сердобольный все же подсунул говорившему купцу широкую ладью с выпивкой, и тот замолк, надолго пригубившись к посудине. Пока он пил, в разговор встрял неугомонный Демьян:

– Отчего ж оружьем не поторговать? – с ехидцей прищурился он. – Ваши сабельки да кольчуги на весь юг славятся, кузнецы-то знают толк в ремесле!

Видать, было в его словах что-то лишь ему известное, какая-то иголка скрытая, однако ж ее никто не понял.

– Сразу видно, пришлый ты, с мирных острогов, – пробасил давешний красномордый купец. – То еще указ старого князя. Уговор уговором, а с полканами да кочевниками ратным делом не торговать. С этих станется потом наши же разъезды теми копьями и истыкать. Нет уж! Да и берут шелка хорошо подковники и платят, не скупясь.

– Да как же так! – не выдержал Отер. В возбуждении он даже чуть привстал и подался вперед, едва не опрокинув кувшинчик соседа. – Сколько веков нам были вороги заклятые, а нынче ручкаетесь да плату берете? Да у них, небось, невольников, что по деревням покрадены на те богатства и работают…

– И ты, парень, из дальних краев, – устало вздохнул красномордый и отправил себе в рот кривую сухонькую рыбеху с ближайшего блюда. – Что ты, что Демьян, уж не учите, как нам жизнь жить да дела делать. Для того у нас свой князь есть. Пошире вашего венец на голове носит. А коль так любопытно, то заместо того, чтобы верещать да кулачишками по столам бить, лучше б разузнали, кто такие полканы. Да не из баек-страшилок, что вам мамки-няньки на ночь нашептывали, а у тех, кто глаза в глаза со степью.

Купец даже не вспомнил, что это он сам еще полчаса назад лупасил кулаком по доскам. Он сочно зачавкал рыбьим хвостиком, слегка распустил кушак и вдруг мягко улыбнулся Отеру. Поманил толстым, лоснящимся от жира пальцем:

– Ладно уж, кунак, садись, расскажем. Сына ты моего напоминаешь старшого. Такой же горячий был.

Купцы стали двигать лавки и столы, образовывая некое подобие советного круга. Корчмарь Есеня, судя по всему, уже привычный к такому делу, лишь усмехнулся и почти тут же образовался подле компании с доброй лоханью браги, на деревянных бортиках которой глухо побрякивало с десяток черпаков. Купцы одобрительно загудели, мол, крепкий будет сказ. Отера усадили подле красномордого и, совершенно не принимая жалких возражений, сунули в руку наполненный до краев черпак.

Юноша еще успел сквозь толчею бросить просительный взор ко входу, туда, где он в последний раз видел дядьку. И кажется даже на миг высмотрел его. Старый бирюк кольнул парня взглядом. Слушай, мол, постигай науку.

Первый черпак ухнул в глотку крепким жаром, разлился где-то в животе (видать, настигнув только недавно забытый кусок жгучего мяса) и тут же ударил в голову. Тела купцов сомкнулись плотным кольцом, отгораживая от остальной корчмы.

Словно отсекая юношу от целого мира.

* * *

Халупа, которую хозяин гордо именовал постоялым двором, на деле была ничем иным, как заложенная хворостом с нескольких сторон пристройка к конюшням. Именно здесь и отвели место под ночлег Отер с дядькой, взяв весьма немалую плату за постой. Конечно, можно было бы и обложить крохобора лихой бранью да пойти искать другое место, но с далекой дороги парню уж совсем было не до того. И вот теперь, вернувшись из корчмы в сию юдоль благости, путники потихоньку готовились ко сну. В черепе слегка шумело от выпитой браги да от гомона людского, но голова больше кружилась у молодца от другого. То, что поведали ему купцы местные, все никак не укладывалось в рядок, а потому теперь, развалившись на жухлом сене, что служило обоим подстилкой, юноша пересказывал все дядьке.

Когда другому баешь, оно и самому легче в понимание идет, словно по полочкам расставляется.

Дядька слушал, не перебивал.

– … и говорит, представь, мол, давно с полканами у людей уговор. – Отер лежал, заложив руки за голову и глядя на искорки звезд, что нет-нет да и мелькали в узких прорехах худой крыши. – Еще, представь, с давних времен пошло. Уж не знаю, как они столковались, о том торговец не обмолвился, может и сам не знал, да только свелось все к тому, что нет меж нами и конелюдями этими более вражды. И знаешь почему? Нет, ты спроси!

Бирюк пока никак не мог устроиться на ночлег, все ковырялся со своим ножичком и чубрачком, а потому лишь покосился на спутника. Говори, мол, болтун полуношный.

– А потому, – не стал долго кривляться парень, – что богатыри все поизвелись, и не о чем более полканам этим спорить с людьми. Представил? Оказывается, вся их многолетняя ненависть была не к человеческому роду, а к волотовичам! И не просто так, не как те же псоглавцы нас лютой злобой извести хотят просто за то, что одним воздухом с ними дышим, нет! Потому как с богатырями вечно спор вели они, кто же сильнее, кому величаться великою силой! Сам ведь помнишь сказки да былички, сколько в чистом поле раз-на-раз сходились какой-нибудь Добрыня супротив полкана Явула и давай силушкой меряться. И ведь только сейчас вспоминаю я и выходит глупость какая. Они ж редко когда в ратном бою сходились, а перед тем то каменья в степь швыряли, то с волом на загривке бегали вокруг стана… Больше на удаль молодецкую похоже, как у нас в остроге, помнишь, когда потеха кулачная идет.

От возбуждения юноша чуть приподнялся, уперся локтями в сено. Он ловко выудил из прелого пучка одну соломинку, закусил и продолжил:

– А как богатыри на Руси кончились, так, выходит, и во вражде надобность отпала. – Отер задумчиво глядел в темноту подворья, перекатывая соломинку из угла в угол рта. – Да и без полканов богатыри сами справились, чтобы себя извести. Помнишь, про что Марья сказывала… Эх, доля-недоля.

Бирюк набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул, будто соглашаясь. Ножик его споро чиркал по очередной деревяшке, и невольно Отер в очередной раз поразился, как старый охотник не отчикает себе пальцы в потемках.

Где-то за оградой прошли припозднившиеся посетители корчмы, и молодец с дядькой какое-то время вслушивались в удаляющиеся нетвердые шаги, сбивчивые песни и заплетающиеся речи, пока последний отголосок не стих вдали, и ночь вновь не погрузилась в тишину.

– Вот и торгуют теперь, – задумчиво протянул парень. – Как ни в чем не бывало.

Он вновь откинулся назад и заговорил, будто сам с собой рассуждения вел:

– Это ж нам теперича ни по степям этим проклятущим бродить не надобно, ни с боем смертным в стан врага прорываться. Постучи, откроют. А там уж столковаться можно, как думаешь? Свезло же!

Бирюк с сомнением хмыкнул. Уж больно не нравились ему такие «везения», да и надеяться на то, что полканы по доброте сердечной распахнут свои сокровищницы, было бы наивно.

Молодец, приняв молчание дядьки за одобрение, продолжил запальчиво:

– Сладим дело, заберем меч-кладенец этот заветный и обратно к родным стенам, к Избаве! А ты на свои болота!

Парень хохотнул, посчитав подначку бирюка очень уж забавной, после чего прикрыл глаза. Судя по всему, погрузился он в воспоминания о далеком Опашь-остроге, о тоске по возлюбленной да о мечтаниях, как явится он в силе и славе, да утрет нос гнусному воеводе. Не посмеет тогда Осмомысл перечить, весь народ честной в свидетелях был уговору – отдаст Избавку.

– Ладно уж, строгарь, давай на боковую, – чуть погодя проговорил Отер, лениво ворочая языком. – Утро вечера мудренее. Вот тогда и сядем крепко думать, как быть.

И он тут же отвернулся и сделал вид, что засопел.

Дядька как-то странно поглядел на парня, однако ж ничего не сказал. Хоть и знал он мальца, как облупленного, и всегда видел, когда тот какую-нибудь дурь задумывал, однако ж редко когда перечил. Оно и верно, не нянька он ему, пущай своим умом жить учится.

Ножик еще пару раз ловко ковырнул податливое дерево и нырнул в ножны. Бирюк долго кряхтел, устраивался на жестком настиле, но все же затих.

Парень же и не думал спать. Умолчал он о многом, не поделился с пестуном. Еще там, в корчме, слушая байки купцов, твердо порешил он в такую опасную затею спутника не вовлекать. Ни к чему дядьке оно, старенький он уже, а Ржавая степь она, вишь, ошибок не прощает. Это тебе на на дорогах до Ишем-града нежить тупую копьем тыкать. Уж лучше он сам, Отер, со всем сладит, а коль выгорит все, то дядька не осудит. Поворчит, конечно, для дела, но то ладно. И ведь как все удачно складывается, а! Во время застолья выискался ж молодой купец, который как бы между делом обронил, что завтра с первыми лучами солнца как раз выдвигается его обоз в каган полканов, на добрую сделку едут, богатую. А когда Отер будто забавы ради спросил, а не берут ли попутчиков туда, то тот же молодой купец легко согласился. За плату, само собой. И вроде как понятно было и его согласие, лишний меч в походе по степям не лишний, особливо если сам за себя платит, и юнцу иноземцу, видать, уж очень захотелось острых ощущений да приключений небывалых, на конелюдей поглазеть, а все ж… уж больно удачно. Как подталкивал кто.

Юноша постарался отогнать дурное предчувствие. Он лежал, дожидаясь рассвета и перебирая раз за разом свой нехитрый план. Время текло словно густая смола, и лишь только чернота неба подернулась робкой серостью, парень тихо поднялся и пошел прочь из хибары. Меч он так и не выпетлял из-за пояса, напоказ улегшись с ночи с ним, а потому и теперь он был при нем. Эта выдумка казалась Отеру очень хитрой, и он втайне гордился собой. Осторожно пробираясь мимо сопящего спутника, он на миг задержался подле охотника, положил что-то рядом.

– Тебя пусть убережет дар непонятный, мало ли.

Когда юноша уже оказался на пороге, за его спиной заворочался дядька, что-то сонно и неразборчиво заворчал. Парень тут же притворно зевнул, потянулся и бросил негромко:

– По нужде приспичило. Видать, мясцо то мне еще аукнется. Спи, дядь!

Бирюк еще что-то промычал и затих. Молодец же пересек подворье, сначала с деланной ленцой, мол, идет человек до ветру, придавило, а после все быстрее, пока не достиг приземистого забора, сложенного из кизяка. В один миг Отромунд перемахнул через преграду, еще раз оглянулся на темный кривой силуэт хибары, едва различимый в предутренних сумерках, и припустил вниз по улице.

Времени было с запасом, чтобы даже успеть заплутать в незнакомом остроге да поспеть к отправке обоза. Впереди ждала Ржавая степь, неизвестность и полканы.

Когда крепкая фигура парня скрылась за углом крайней избы, где-то во тьме хлипкой хибары блеснуло что-то. Белесая влага глаз.

Дядька чуть приподнялся, сонно моргая и утирая бороду ладонью, поблуждал мутным взглядом по подворью, после опять что-то буркнул и завалился обратно. Действительно, мало ли прихватило парня после корчмы с незнакомых яств. Бирюк поворочался, бряцая кольчугой, и почти сразу глубоко засопел.

Под боком старого охотника в прелом темное сене лежало оставленное парнем яйцо.

Гостинец знахарки.

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 2)

Обоз шел второй день по степи.

Давно уж скрылись могучие стены и высокие башни пограничного острога. Пропали из виду пахотные поля окрестностей, за которыми выглядывали крыши ближних урочищ, воскуривающих денно и нощно к синему небу белесые дымки. Запал за край далекий лес, что клочками торчал там, на много верст на восток. Торговые телеги поглотились травами, и почти сразу Отер потерял чувство направления. Не мог он определить дорогу, ни по солнцу, которое будто плясало чахерду, ни по ветру, что метался из стороны в сторону подобно чумной псине. Юноша вертел головой, силился зацепиться взглядом хоть за какую примету, за деревце аль буерак, но нет. На все окрест, куда хватало глаз, простиралась лишь бесконечная череда невысоких холмов, густо поросших дикой муравой. Порой парню и впрямь казалось, что очутился он посреди моря-океяна, особенно, когда эти самые травы начинали обильно волноваться так, что по ним шла рябь. И их жалкий обоз мог в любой момент пойти ко дну, на веки вечные пропасть без вести.

От того сердце Отера сжималось, и невольно хотелось вжать голову в плечи, спрятаться. И в то же время что-то неуловимо чарующее было в этом дивном месте, столько цветов таила в себе Ржавая степь, и так порой быстро она менялась, что и не успевал юноша уловить тот миг. Вот только сейчас была она льняной, тихой, почти ничем не отличимой от их родных полей или же приграничных дичек, через который последние недели пролегал их путь до острога, а моргнул – и уже перед тобой сиреневая гладь, смотрит сотнями сотен розоватых цветков, трепещет. Или же едешь себе, думаешь о своем, любуешься бескрайним золотом, над которым нависло синее до рези небо, и вдруг, в один миг, словно тьма невиданная, скачет от горизонта. Зарождается черной полосой у самой кромки горизонта, подует ветер, завоют травы тревожно и понесется вскачь на тебя. Оглянуться не успеешь, а иссиня-багровые тучи уже нависают, окружают, и первые крупные капли тяжко бьют по навесам обозов, и ржут встревоженно кони. Дважды попадал за эти два дня Отер под степную грозу, навсегда уяснив, что в такие мгновенья есть у тебя не более пары минут, чтобы нырнуть под ближайшую телегу да и сидеть, выспрашивая милости у полевой нечисти. Или кто обитал в этих чурами забытых землях, какая Небыль здесь верх держала?

Вот о таком только и оставалось думать все то время, что сидел на клочке сухой земли под деревянным днищем обоза, пока вокруг бушевала тьма, хлестала ливнем наотмашь. Благо быстры грозы в этих краях, как налетают, так и уносятся прочь. И вылезая из своего укрытия, дивясь тому, что все вокруг почти уж сразу сухое, молодец с легкой грустью вспоминал дожди в родном Опашь-остроге, нудные и долгие, что могли зарядить и моросить неделю, взяв серыми низкими тучами небо в долгую осаду.

Молодой купец не слукавил – обоз и впрямь выходил на рассвете и, надо сказать, Отромунд еле поспел. Хозяин каравана душевно с ним поздоровался и не без ехидства отметил, что уж не думал, что решится юноша на такой поход, что хмель за него говорил вчера в корчме. А вот нате, ошибся, выходит. Сторговались быстро, и у парня сложилось подозрение, что он мог бы легко уболтать купца и задарма поехать, но все же не стал дергать судьбу за усы.

Сам обоз насчитывал пять телег, покрытых плотными навесами. Широкие, неуклюжие, раздавшиеся косыми боками, напоминали они возвращавшихся с полей коров, полных травы и молока. Сходства добавляли и волы, запряженные в каждую телегу, что мычали и нещадно лупили себя хвостами, отгоняя невидимых слепней. Помимо самого хозяина каравана да Отера, в поход собиралось с десяток торговых людей, судя по разнице в годах и положению от матерых дельцов до младших сынков-подмастерьев. И, конечно же, охранцы. Десятка два бравых хмурых парней, крепких и широкоплечих, как на подбор. Среди них сыскалось даже пяток конников, и юноша не без уважения поглядел еще раз на молодого купца. Не поскупился, оплатил разъезд. Значит крепко знает цену скупости в Ржавой степи.

Самому Отеру выделили место на одной из телег, той, что была гружена громадными темными тюками так, что растянутый навес ее напоминал все то же набухшее вымя, и строго-настрого наказали во всем слушать десятника. Кстати, сам десятник наставления и выдавал. Оно и понятно, безопасность уж его вотчина была, и за всякими приблудами да ротозеями, кому неймется под сиськой у женушки, а очень зудит в одном месте сдохнуть в степи, отдельно следить и цацкаться аки с дитем малым никто не будет. Это вот слово в слово и было донесено до молодца. Отер проникся, кивнул и пообещал хлопот не доставлять, бед не чинить и крепко не досаждать. Десятник, которого, как позже узнал юноша, звали Девятко, ни на грош не поверил, скривил бородатую морду и кликнул седлаться да отворять ворота. Засвистели погоняла, заулюлюкали лихо обозники, зашуршали кольчуги охранцов, и караван тронулся в дальний путь.

Поначалу Отер то и дело оглядывался, пристально всматривался во все удалявшиеся ворота острога и вздрагивал от каждой дернувшейся фигурки подле них. Уж не дядька ли спешит следом, не мчит ли в погоню. Отчего-то юноша не сомневался, что, коль не поспеют они раствориться в рыжем море степей, не осядет за ними пыль дорожная, и выглядит их бирюк, то не остановят его ни стражники у ворот, ни все охранцы у обоза. Всех раскидает, всех отходит древком по загривку. Кто дитятку умыкнул? Кто надоумил на дурное? Н-на!

То, что «дитятке» уж было годков, что пора с двух набежных походов вернуться, да росточку, что твоя оглобля, во внимание не бралось. Однако ж время шло, последние вострые пики башен скрылись из виду, а преследования все не было, но все же лишь к ночному постою, когда телеги были расставлены кругом, волы спущены на выпас, а в котлах над кострами забулькала похлебка, юноша с облегчением выдохнул.

Так прошло еще три дня пути. Днем была тяжкая дорога, тряска по дикой колее, едва различимой среди высокой травы. Жалобное мычание волов, ленивые окрики погонщиков, скрип колес и негромкая болтовня о пустяках, дабы скоротать время. Палящее солнце сменялось частыми быстрыми грозами, чтобы вновь тут же жарить – в такой час над степью поднималась неимоверная духота, и Отеру порой казалось, что он в бане. То и дело мимо мелькали суровые заросшие лица конных, что почти без устали кружили вокруг каравана. Иногда они по двое-трое уносились куда-то вперед, к особо крутому холму, и какое-то время можно было различить их крохотные фигурки, застывшие на гребне. В такие моменты сосед юноши по козлам, седой старик с черным от солнца лицом, тоже хмурился и не сводил глаз с холма. Да и видно было, что весь обоз ожидал чего-то. Но как только конные вдали трогали назад, все разом расслаблялись, тут же возвращаясь к привычному ходу. Раз старик, не особо охочий до трепотни, на любопытство молодца все же ответил, отчего все так замирают при дозорах. Прищурился и процедил:

– Ты, боярин, сразу видно в Ржавую впервые пошел, не разумеешь ее волшбы. Воин ты, может, справный, знаешь, с какой стороны железку держать, вон как свою истаскал. Вот и скажи мне, глубинник, где у вас засаду душегубцы-злодеи устраивают?

Парень ни мгновенья не промедлил, выпалил:

– Так знамо дело. В лесах глухих, в чащах, в ущельях да оврагах. Порой даже под мостами, коль ичетик не погонит. В любом укромке, откуда внезапно выскочить можно. Да хоть в бочке.

И юноша задорно хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на холодные черные глаза старика.

– Добренько! А тут бы ты где схоронился? – прищурился он. – Коль пошел бы в тати, само собой.

Молодец долго озирался по сторонам. Степь, хоть и вся изрытая холмиками, будто мятая тряпка, все же почти везде просматривалась на много верст окрест, и лишь за большими пологими подъемами хоть как-то можно было утаиться. Но и то было бы весьма трудно большой ватагой.

– Так нигде, дедушка, – развел руками Отер, – все проглядывается. Холмы, конечно, кроют немного, так ведь степь сухая, конных враз по столбу пыли приметно будет. Разве что совсем малым числом идти аль пешком. Да только сдается мне, что в этих краях злодеи только конные передвигаются, да и орава нужна немалая, чтобы дело сладить. Вон, в нашем обозе охранцов сколько.

– Верно мыслишь, – коротко кивнул старик и причмокнул на вола широкими сухими губами. – А вот тут-то и волшба степей. Вроде едешь себе, едешь, на десять верст окрест ни пылинки вдали и вдруг р-раз! Словно из-под земли кочевье поганое аль и того хуже – псы. И ведь откуда? Незнамо! Потому и бдят без устали охранцы, за каждую кочку заглядывают, крепко сторожат. За то и плату немалую получают. Уяснил?

Юноша кивнул и долго молчал. Покачиваясь на козлах, он все всматривался вдаль, и казалось ему порой, что различает он занимающийся пыльный след, но стоило моргнуть, и наваждение пропадало.

– А что, дедушка, – все же спросил он много погодя, – и псоглавцев видел?

Старик только невнятно выругался и смачно сплюнул в придорожную траву.

Не по сердцу были старому обознику такие расспросы.

После этого Отер стал примечать, что и по ночам у костров было совсем немного ратников. Быстро похарчевавшись, растворялись они при полном оружии в темноте. И слышал только молодец, как-то с одного конца постоя, то с другого раздавались короткие пересвисты. До тех самых пор, пока не забывался он крепким сном

Охранцы несли службу.

Со временем Отер даже начал привыкать к дороге. Было в этом что-то дикое, вольное. Или же в нем говорила новизна приключений невиданных да воспринималась просто как озорство. В такие моменты напоминал он себе дурачка-царевича, который в окружении дружины лезет куда-то в страшные темные земли, дабы потешить свое самолюбие, и не понимает, какая опасность таится вокруг да ждет впереди. Невдомек ему, межеумку, что лишь за крепкими щитами да опытом бойцов хоронится его жизнь. И все же не мог сдержать в себе парень лихого восхищения степью.

Кому расскажешь – не поверят!

Ух!

На последний день седьмицы дневной разъезд вернулся к червю обоза. Гнали лошадок чуть не взахлеб и Отер уже было забеспокоился, однако по спокойной осанке всадников да по громким выкрикам стало ясно, что тревоги напрасны. Люди на телегах вдруг как-то разом расслабились, перестали казаться такими уж суровыми и дикими, кто-то затянул протяжную песню, и даже вечно сердитый десятник Девятко, о диво, слегка улыбнулся в усы, проезжая мимо юноши, да подмигнул лихо.

А очень скоро понятна стала радость караванщиков – не прошло и часа, как из-за гребня холма стали неспешно показываться верхушки шатров.

Улус полканов.

А рядом с ними ни один степняк аль псоглавец не решился бы налететь на торговцев. Кому ж охота раньше времени на бледной кобыле к закату ехать.

* * *

Поселение конелюдей раскинулось прямо посреди степей на краю крутого обрыва, под которым несла свои мутные воды бурная река. Обозникам и раньше попадались подобные потоки, и Отер каждый раз удивлялся чудесам и все больше понимал слова старика-соседа. Ехали, ехали, вдруг обрез песчаный добрых саженей пять, да такой крутой и неприметный, что коль будешь на всем скаку лететь, то непременно ухнешь вниз. А там ущелье широкое, словно какой великан степь мечом располосовал, да рана распахнулась. И течет по ней, бурлит, вода. Быстры потоки, неистовы, а, опять же, пока не встанешь на край обрыва, и не слышно даже. Вот уж и впрямь, ворожба!

Улус полканов оказался поистине громадным. За время пути юноша не раз пытался вообразить чудной город степного пранарода, представлял себе и песчаные башни с шарами-крышами, и дворцы из костей дивных чудищ, и просто бескрайнее стойло. В общем, мешал в своей голове когда-то слышанные выдумки да свои догадки. На деле же все вышло совсем не так.

Становище, насколько мог охватить взгляд, состояло из шатров. Большие и малые, были разбросаны они вдоль обрыва, подобно речной гальке. Отсюда можно было разглядеть, что меж некоторыми протянуты были широкие полотнища, и получалось под ними что-то наподобие покрытых улиц, какие часто строят в северных острогах на торговых площадях. А меж ними возвышалось, уносилось в небо невиданное количество шестов, обильно увешанных стягами и знаменами. Разноцветные, они трепетали на рваном степном ветру, будто силились улететь, и все не могли. Среды всей этой пестроты что-то постоянно резало глаз Отеру, елозило соринкой, и лишь когда их обоз приблизился достаточно близко, он понял, в чем дело. Вокруг улуса не было частокола. Даже крохотных хлипких колышков. Будто не боялись полканы никого и ничего, что может явиться из кромешного мрака.

– А как же они от нежити оборяются? – задумчиво протянул парень, все еще надеясь высмотреть хоть какие дозорные башенки. – Неужто лишь обходами да разъездами?

– Чудак-человек, – скупо хихикнул старик рядом. – То ж пранарод. Навроде чудей аль дивьих людев. Или псоглавцев, тьфу ты!

И дед смачно сплюнул под колеса. Отер приметил, что его собеседник вообще любил это дело, нисколько не боясь разгневать ни анчутку, ни встречника, ни другую дорожную нечисть. И припомнил он, как гостили в краю волотов, как видели валуны, что на согбенных гигантов были похожи, да и вождь их наполовину в камень обращенный… Не уходят пранароды в Лес, и нечисть не уходит, кружат по миру, в нем растворяясь, одни вот люди только… Это, получается, что для остальных-то раскол почти ничего и не поменял? Ну, окромя, что нежити, человеков вернувшихся, тьма бродит кругом. Вон, и Марья-богатырша говорила, что и она-то не ушла в Лес, кровь волотова удержала, в сон окунула.