Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Вновь заплясали добрые рыжие отблески, хижина наполнилась теплом, а продолжающийся перестук в оконце не казался теперь гибельным. Так ветки порой на ветру лупят по ставням. Девица с притворным гневом замахнулась на слюдяную решетку:

– У-у-у, я тебя! Вот же палки лютые. И ведь знают, кто живет здесь, а все равно нет-нет да и явятся ломиться да пугать почем зря. – Поймав на себе встревоженный взгляд продолжавшего стоять как перед боем дядьки, она вздохнула и пояснила: – Жердяи это. Нечисть лесная. Вреда от них никакого, а вот попугать любят. Раньше-то они все больше по деревням шатались, вот также в окна ломились, доводили люд до седины, а сейчас… сам видишь, некуда им податься. Вот и приходят по старой памяти. Я их не гоняю. Поозоруют и уберутся в свои буреломы.

Скр-р-р-р.

Вновь раздался скрежет за стенами, но теперь звучал он скорее просительно, тоскливо. И впрямь показались вдруг Отеру жалкими неведомые жердяи, ищущие, кого бы постращать в глухой ночи. Представилось ему, как будут сидеть они во мраке, вздыхать тяжко, скрипя гнилыми суставами, и вспоминать те славные времена, когда визжали в хатах бабы и рыдала детвора…

Парень не успел додумать и всплакнуть о незавидной судьбе небыльников, как снизу окликнули:

– Слезай уж, богатырь! Сопишь там, будто сыч надутый.

Знахарка хихикнула, но вышло у нее это натужно, деланно. Было видно, что перепугалась она не на шутку и теперь за весельем старалась скрыть страх. Видать, крепко задевал ее тот разговор про Лихо.

Отер слегка обиделся, но спорить не стал, с кряхтением спустился с полатей. Сел подле печи, замер, переводя взгляд с ворожеи на бирюка.

– Все рассказал мне старый, – уже не так задорно заговорила девица. – Про путь-дорогу вашу, про любовь крепкую да обязательство непосильное, слово данное. Сердцу, конечно не прикажешь…

На короткий миг она запнулась, не удержалась и горько, прерывисто вздохнула. Будто нахлынуло что-то былое, потаенное и щемящее. Дернулась, взяла себя в руки.

– Не прикажешь, – продолжила она твердо. – А потому, как на ноги тебя поставим… Да сиди уж, витязь, не дергайся, готов он хоть сейчас в бой… Говорю, как на ноги поставим, в странствиях твоих пособить попытаюсь. Дурная сила увязалась следом за вами, и чует мое сердечко, что не только она. Не приходит беда одна!

Отер ничего не успел даже молвить, а знахарка уже опять запустила руку под тряпки и дернула памятными идолками, что вновь явились на свет. Брякнули глухо деревянные истуканчики, бряцнули медяшки-серебряшки и…

Прямо из воздуха, там, где еще миг назад не было ничего, кроме драных шкур да паласов, шагнул неуклюжий пузатый коротышка на непомерно маленьких тощих ножках. Ппереступил, цокая копытцами, и Отер тут же припомнил этот козий топот. Вот кто бегал порой по хижине в то время, как выхаживали молодца.

Странное существо повертело громадной башкой, подергало заячими ушами и, хитро прищурившись на остолбеневшего парня, вдруг скакнуло к знахарке и раззявило пасть. Утроба нечисти стала шириться, кривые зубы разъезжаться в стороны… Юноша чуть было не рванул на спасение непутевой девицы, которую вот-вот пожрала бы диковинная тварь, но ворожея лишь повелительно указала на скамью, сиди, мол, и парень послушался беспрекословно. Будто волшбой приковала. Сама же знахарка, нисколько не смущаясь, сунулась прямо в разверстую пасть, ушла туда чуть ли не по пояс и долго там шебуршала. Отеру даже показалось, что там, внутри, что-то гремит, звенит, стучит, и не видя своими глазами юноша эту картину, то подумал бы, что девка копается в своих сундуках-ларцах, выискивая обновку. Потрясенный, он перевел взгляд на дядьку, но тот уже вновь был спокоен и лишь пожал плечами. Бывает, мол, и не такое, малец!

Знахарка копалась в утробе твари так долго, что опасение юноши успело смениться удивлением, а то переросло в скуку, и теперь он просто сидел, дурак дураком, разглядывал собственную босую ногу. Шевелил пальцами, стараясь сделать из них какую-нибудь закорючку. И так он увлекся этим делом, что совсем пропустил, когда ворожея вынырнула из пасти нечисти и довольно огласила:

– Нашла!

Странное существо уже захопнуло страшный рот, крутанулось вокруг себя и исчезло. Как не бывало.

В руках девица держала… яйцо.

Обычное, какое поутру с насестов собирают. И откуда только выудила…

Чем должно помочь оно супротив неведомых злых сил, юноша решительно не понимал.

В глуши у ведьмы (в этом Отер уже не сомневался) гостевали еще три дня. Знахарка продолжала пользовать юноше свои припарки, настои и отвары и все проверяла, хорошо ли заживают увечья, не проявляются ли какие потаенные хвори. В какой-то момент молодцу даже показалось, что девица никак не хочет отпускать их в опасный путь, а потому лишь ищет повод задержать еще хоть ненадолго. Но однажды, когда дядька и Отер сидели у хижины и проверяли-перепроверяли и без того ладную, давно собранную поклажу, она подошла быстрым шагом и из-под тряпья донеслось глухое:

– В путь! Хоть полянка моя и сокрыта от глаз чужих, а все же задерживаться излишне не след. Одноглазая, пока вас выискивать будет, таких бед может натворить… а я на себя такую вину не возьму более. Ступайте!

Оба путника кивнули. И впрямь загостились.

Прощались скупо.

Ворожея собирала их так, словно родичей в опасный путь провожала. Хлопотала, кружила вокруг да все проверяла, не забыли ли чего. Учитывая, что из вещей у путников были походные котомки, нехитрые припасы да верное оружие, то тревоги девицы казались пустым волнением. Но ни парень, ни дядька не мешали – пусть ее.

Да и прощаться легче, когда голова и руки заняты.

Девица также несколько раз повторила наказ про яйцо и даже заставила обоих пересказать все. Честно сказать, Отромунд не понял почти ничего, потому как все наставления представляли из себя монотонные туманные сказания, больше похожие на былички странствующих гусляров. Что-то про черного человека с пустыми глазами, что выпал из Леса. Про то, что стоит за ним незримая сила древняя и… А там и вовсе пошли какие-то терема, которые в домовинах, что на цепях висят высоко. В итоге юноша в конец запутался и просто кивал, искренне надеясь, что дядька запомнит и поймет хотя бы толику наставлений.

Пока слушали девицу, пока в сотый раз пересчитывали поклажу да дорогу к степям обсуждали, уже и день стал клониться к закату. Только тогда знахарка заспешила и стала чуть не силой подталкивать путников к тропинке в чащу.

Отер неуклюже поклонился в пояс загадочной спасительнице, пробормотал смущенно слова благодарности, да и отошел в сторонку. Странно было то как-то ему – помогала девица, выхаживала, а лица ни разу так и не явила. Видать, и впрямь прятала она увечье страшное или дурноту несусветную. И вроде понимал все умом молодец, а все одно какая-то заноза внутри застряла, дергала сердце.

Вдруг прямо подле ног юноши среди травы образовался все тот же несуразный обладатель громадной пасти. За эти дни Отер видел его еще несколько раз и даже вызнал, что звать-величать такую нечисть коловертышем. Небыльник был кем-то вроде помощника или приспешника ворожеи, да и по хозяйству кое-как помогал. Молодец привык к странным появлениям чудаковатого пузанчика, а потому и сейчас не особо встрепенулся. Так, лишь усмехнулся и стал отрешенно наблюдать, как нечисть деловито роет копытцем сухую землю, а после долго копошится в ямке.

Экий забавник.

Дядька меж тем выслушивал самые крайние наставления. До Отера доносились обрывки фраз. Говорила девица сбивчиво, быстро и все чаще с тревогой косилась за алеющий за лесом горизонт:

– Пойдешь как пришел, шаг в шаг. Никуда не сворачивайте, ни с кем не заговаривайте, даже если звать будут, если на пути встанут! Как выйдете к развилке трех тропинок, то делай как говорю: правой поклонись, на срединную ком землицы кинь из-под ног, на левую же ступай. Только тогда место потаенное без беды отпустит. Сам знаешь, желанным гостям я дорогу сюда открыть могу, а выбираться уж своими силами. В лесах не спите, всю ночь идите, а поутру на тракт и выберетесь!

Она вздохнула. Колыхнулись тряпки, бряцнули обережки на поясе.

– Помни, охотник, – продолжила девица, – ты в ответе за мальчика. И от него же и зависишь. Как два сапога вы, где ты ему пригодишься, а где и он в долгу не останется. Уговор такой был! Ну, ступайте! Не поспеете до развилки затемно… даже я вам не пособлю.

Бирюк, который все это время слушал да не перебивал, только кивнул и тоже поклонился в пояс.

Уходили, как водится, не оборачиваясь, дабы беду не накликать.

* * *

Путники уже давно скрылись из виду, нырнув по тропинке в густой ельник, а девица все стояла, не сводила глаз, всматривалась в накатывающие сумерки.

Подождала еще чуть, вздохнула тяжело и стянула с головы длинную драную накидку. Вдохнула глубоко, будто из духоты вынырнула.

Подставила ветерку милое лицо, слегка тряхнула русыми, криво резанными по плечо, словно у мужчины, волосами. На чудной заговоренной полянке подле странной избы в месте таком, что не найдет ни следопыт, ни волшбарь, стояла обычная невысокая девушка в темном тряпье. Или…

Дрогнули черты, поплыли, будто смазываясь. Словно набежала на лицо тень, стерла одним махом образ, черкнула наотмашь сажей. Подернулись сединой волосы, стали оборачиваться талым снегом, и вместо зеленых глаз проступили черные провалы…

Но миг, и отступило марево. Будто и не было, привиделось.

Стояла та же русая девица, глядела в ельник, улыбалась слегка.

– Как ни крути, а от судьбы не убежишь, – одними губами проговорила она. – И от себя не уйдешь. Взял от каждого по доле заветной… Так тому и быть.

Она наконец смогла оторвать взгляд от давно опустевшей тропинки и с теплотой покосилась на деловито копошащегося у ног коловертыша. Потрепала того по взъерошенной холме меж заячьих ушей и прошептала:

– Пойдем, кроха, дальше век коротать. Авось и сладится все.

Уже почти войдя в дом, она вдруг обернулась прямо в проеме. Почудилось ей вдруг, что мелькнула там, за кривым частоколом, высокая худощавая фигура, будто глухо стукнул в землю посох, качнулся пыльный походный плащ.

Пристально всматривалась знахарка, долго. Но после лишь вздохнула тяжело и притворила за собой дверь.

Показалось…

Лист Ведающих: Коловертыш

Облик.

Коловертыши могут принимать самый разный облик. Будучи приспешниками ведьм и знахарок, являются они то черным котом, то зайцем, а то и совсем уж неведомой зверушкой. Общей отличительной же чертой всех этих небыльников является громадный волшебный зоб, в котором могут хранить они что угодно.

Обиталище.

Как и любой волшебный служка, Коловертыш всегда при своем хозяине. Куда тот, туда и он. А коль случается так, что не имеет над ним никто власти, то прячется он в свой «дом»-предмет. На него он заговорен, к нему привязан.

Норов.

Эти волшебные существа по природе своей не злобливы, не обладают они ни коварством Кузутиков, ни строптивостью Злыдней, ни докучливой мудростью Крыжатиков. Но все же ценятся среди чаровного люда стократ выше остальных. Оно и понятно – кто ж от схрона бездонного откажется, что ни одному врагу не ограбить, не расхитить.

Вняти.

Всегда при себе держать следует «дом» Коловертыша, дабы не увели добро. Говорят, что приносит сия нечисть в жилище достаток, да только мало кто в такое верит, иначе резали бы лихие люди ведьм да знахарок почем зря в поисках заветного небыльника.

Борение.

Не представляет опасности этот приспешник, а потому нет никакого толку бороться с ним. Хотя, кто знает – коль разозлить Коловертыша, не затянет ли он недоброжелателя в свой зоб на погибель.

Лист Ведающих: Жердяй

Облик.

Больше всего походят жердяи на корявые ветвистые деревья или же кривые старые балки от «журавлей». Телом они деревянны, лапы имеют словно сучья. Хотя то больше все домыслы, потому как почти никто не решается показать нос из избы в ночь, где бродит сия нечисть.

Обиталище.

Обитают жердяи в лесах близ урочищ да сел. В крупные городища не суются, а предпочитают озоровать в небольших селениях.

Норов.

Неведомо, кровожадны ли они, однако ж любят навести страху на простой люд. Стучат в ветреные ночи в окна, скребутся в стены и двери, шелестят лапами по крышам. И все же ни разу не упоминалось нигде, чтобы жердяй схватил аль утащил кого.

Вняти.

Неведомо, подчиняются ли жердяи лешему и почитают ли его или же подобно злобным пущевикам аль блудам себе на уме. Ведуны относили их скорее к шалящей, озорующей нечисти, чем к гибельной, однако ж проверять то никто не решался.

Борение.

Меж хмельных мужиков, в чьих жилах лишка браги распаляет отвагу, ходят байки, будто страшатся жердяи огня, но скорее всего это не более, чем домыслы, проистекающие из простого рассуждения – коль телом они деревянны, то и спалить можно.

5. Глагол

Топь молчала.

Хотя было ясно, что еще совсем недавно здесь происходили бурные гуляния русалок, хухликов, кикимор и прочей дикой нечисти. Все еще поблескивали искры от упорхнувших болотных огоньков на корягах. Булькала пузырями ряска, в которую, видимо, не так давно занырнули местные обитатели. Колыхались, подвывая, кроны редких куцых деревьев, где явно теперь прятались черноволосые проказницы. Ах да, и покачивались на только устоявшейся воде густые плетеные венки. Украшенные красными, белыми и синими цветками, добавляли они буро-желтому пейзажу болот праздничный вид.

Знамо дело, летняя пора – самое время для гуляний да веселья. Даже небыльники часто собираются вместе, дабы отгулять дивную пору цветения природы. Правда каждый человек знает, что горе тому из Были, кто окажется случайным гостем на сем пиру. Захороводят, утащат, защекочут до смерти. Порой даже не со зла, а в кружении своем.

По крайней мере, так было всегда.

Тощий, слегка сгорбленный мужчина, стоял на берегу перед большой, шагов тридцати в длину, трясиной и вглядывался куда-то в болотный сизый туман. Будто выискивал кого. С угловатых плеч его свисала длинная простая накидка, больше похожая на погребальный саван, а все, что было под ней, скрывалось в тени. Спутанные, не помнящие уж гребня волосы падали свалявшимися патлами и частично закрывали лицо. И от того становилось жутко, потому как лишь два темных глаза порой поблескивали оттуда, зыркали страшно.

Может оттого и попряталась нечисть, да теперь хоронилась?

Или же оттого, что чуть поодаль от странного человека застыло несколько мертвяков. Трупари послушно стояли за хозяином и лишь иногда поводили головами и клацали гнилыми зубами. Были они также неряшливы и измазаны землей, как и тощий, и вполне себе кто-нибудь способен был принять их за одну ватагу, вылезшую с ближайшего погоста, но поблизости из живых никого не было на много верст. К неимоверной удачи последних.

Мужчина выудил из-под накидки худую, жилистую руку, неспешным движением провел ей по голове и закинул лохмы назад. Узкое угловатое лицо сморщилось, словно обжегшись о робкие лучи солнца, что кое-как пробивались сквозь болотную дымку. Дернулся на щеке уродливый шрам.

– Все веселятся, – заговорил он, обращаясь к самому себе. – Последнее расплескивают, кружение свое теряют, вот-вот, глядишь, растворятся беспамятным эхом, впитаются в землю-матушку, а им лишь бы в венках резвиться.

На миг он замер, вытянул голову, словно слушая, а после кивнул непонятно чему. Захихикал:

– Да, так и есть! Ну ничего, ничего. Мы своего не упустим! Я знаю, у кого спросить и… знаю, как спросить.

С этими словами мужчина шагнул с бережка на ближайшую кочку. Без опаски, будто и не боялся, что уйдет из-под ног трава-обманка, что ухватит за лодыжку беспощадная болотница, утащит на дно коротать вечность в тягучем мраке.

Потопал босыми пятками по подгнившей почве.

И вдруг легко и даже как-то весело плюхнулся прямо на зад. Неужто и его увлекла потеха, что еще недавно творилась тут? Встревоженные мертвяки, оставленные на берегу, с тупым воем заворочались, сунулись было в топи, за хозяином, но тот лишь цыкнул, и те послушно остановились. Замычали бессвязно.

Какое-то время мужчина просто сидел и обводил топи тяжелым взглядом. Он знал, чувствовал, как на него взирают десятки самых разных глаз. Любопытные – русалок, безумные – болотниц, голодные – кикимор, встревоженно-пугливые – прочей мелкой нечисти. И еще один, тяжелый, пристальный, властный.

Взгляд того, кто и был ему нужен.

– Ладно уж, вылазь, побеседуем, – наконец непринужденно крикнул мужчина на кочке. Голос его мигом утонул в безмолвии топей, словно и не было никогда. – Аль страшишься?

Последнее было произнесено явно с вызовом, в расчете, что тот, кому были посланы слова, не стерпит обиды. Так оно и случилось. Не прошло и нескольких мгновений, как шагах в пяти от мужчины дрогнула ряска, вспучилась, вспенилась, подняла со дна вонючий перегной и ил трясинный. Кругом тут же встал тяжелый терпкий трупный смрад, будто все те несчастные, что за много веков попали в стоячие воды, теперь были выдернуты на поверхность. По округе прошел низкий вздох, дрогнули деревца, зашелестел рогоз по берегам, и даже могло показаться, будто испуганно вскрикнули улепетывающие со всех ног русалки да шишиги. А из бурлящей зловонной жижи медленно вырастала бесформенная темная громадина. Даже в желтоватом дневном свете была она омерзительно страшна. Тускло поблескивала бурая влажная кожа с вкраплениями чешуи, со складок жирного тела стекали склизкие потоки грязи. Черные, больше похожие на перепутанные водоросли волосы ниспадали до самого пуза, почти полностью скрывая морду чудища, и было оно скорее к лучшему, потому как два алых огонька, что гневно полыхали там, под зарослями, не сулили ничего доброго. Вот уже вынырнул из пучины гнилой громадный багор в одной руке и старая сеть в другой. Полна «уловом» была она, и копошились в ней, шевелились страшно утопленники, тянули жадно к мутному солнцу синюшные пальцы.

Мужчина однако не выказал ни крохи ужаса, а продолжал преспокойно восседать на кочке и наблюдать явление хозяина болот во всей красе. Даже немного склонил набок голову, залюбовавшись. Когда же чудище завершило «красоваться» и тяжко выдохнуло, он уважительно выпятил нижнюю губу и несколько раз покивал.

– Хорош! Загляденье! Царь! Тут от одного такого явления можно от ужаса полные портки навалить и все оставшуюся недолгую жизнь пускать слюни. – От гнусной усмешки шрам на щеке щуплого взмыл вверх. – Без балды, напугал. Впечатлен до неимоверности.

Болотник хотел было завыть и приказать верных супружницам разорвать наглого людя, однако гость вдруг холодно блеснул глазами. Хозяин топи замер, и могло показаться, что несколько смешался. Даже дрогнул.

Мужчина, не переставая улыбаться, продолжил, но на этот раз вся напускная веселая фальшь улетучилась из его голоса, оставив там лишь тусклый лед:

– Вот, теперь уяснил, вижу! Я тебе не умрун гулящий или ератник… или как эти скудоумные колдуны дохлые себя величают теперь. А, кощеевичи. Вот же болваны! Сам принюхался уже, уразумел. За это хвалю и не буду я твое болото сжигать. Без надобности оно мне… пока. А явился я к тебе…

Вдруг щуплый осекся, опять стал прислушиваться к чему-то. Как будто кто-то незримый вел с ним беседу. Кивнул.

Присмиревший болотник ждал.

– Да, – мужчина вернулся к своей речи так же внезапно, как и прервался. – Именно поэтому я и здесь, потому как тропинки мне заветные нужны. А ваш брат их знает получше любого лембоя. Открой потаенные лазейки. Мне до предместий южных добраться, а там уж я сам.

Странный мужчина опять тараторил, будто говорил сам с собой. Размахивал руками и вертел головой в разные стороны. Будто и не сидел он сейчас на гнилой кочке посреди гиблых трясин напротив громадной туши самого хозяина болот, а непринужденного трепался с другами в корчме. Иногда он хихикал невпопад или же хмурил брови. Было это так жутко, что даже редкие солнечные лучики старались обходить его стороной, и чудилось, будто клубится вокруг него серый мертвенный туман.

– Да? Да! – продолжал бормотать он. – Там мы сами, на перекладных. Ха! Нужно мне, сам понимаешь. Я ж искал, представь, все это время искал ответы. Сколько я запытал разной нечисти, ух, и не сосчитать! А людей и того больше. Но вызнал немало. И что да как нынче на земле-матушке творится, а главное…

Он поднял на болотника тяжелый взгляд.

– Что сталось после того, как я сел на трон, и отчего с него меня скинуло! – Мужчина уже шипел, подобно полозу, брызгал слюной. Узкие ладони его сжались в кулаки, ударили по прелой траве рядом. – Протащило обратно через Пограничье…

Он скрежетнул зубами и закончил, давясь от ярости:

– Вернуло сюда!

Болотник дернулся всей своей могучей тушей, отчего утопляки в сети затрепетали, задергались, чуя дурной настрой хозяина.

– Т-ты, – раздался низкий, похожий на клокотание грязи, голос из-под черных волос-водорослей. – Чужо-ой т-теперь. И… не од-дин! В т-тебе он-ни. Чую! Г-гиблые. Нес-сешь раз-зруху. Хуже т-той, чт-то от умрун-нов.

Мужчина слушал ответ хозяина болот с легкой полуулыбкой. То и дело он переводил взгляд куда-то вбок, что-то шептал и под конец, казалось, совсем перестал обращать внимание на неспешно вещающего владыку топей.

– Значится, отказываешь, – вздохнул он, деланно разведя руками. – Добром не вышло. Что ж, жаба, придется в твоем иле изрядно поковыряться. А? Да! И сами не хотим, но что поделать! Дело спешное, неотложное. Где-то там, понимаешь, топает детина один, который позарез нам нужен. С помощью него можно обратно сделать все как было, заодно и трон мой вернуть. Ты же тоже хочешь, чтобы все как встарь, а? Ну не искри глазищами, знаю, что хочешь. Небось, твоя нечисть, что в услужении, тоже дурной становится день ото дня. Может, и к тебе в твою жижу, что в башке телепается, нет-нет, да и приходит чужая, внезапная мысль. Вижу, вижу, что так и есть. А ты артачишься!

Болотник слегка подался вперед, навис над кочкой. Был он так огромен, что мужчина пред ним казался махоньким и жалким.

– Не г-грози, чужак! – пробасил он. – М-может и п-правда в т-твоих слов-вах, а т-только не могу от-ткрыть троп-пы. Не от в-вредност-ти, а, как сказ-зал, в тебе… они. Их мир наш дав-вно от-тверг. Дор-рогами ходи!

Вдруг хозяин топей замер, подался назад и стал как-то оседать. Тело его медленно сползало обратно в вязкую черную жижу, обволакивалось тиной. Вот уже ушла в воду сеть, стали расплываться по глади волосы. Болотник, не договорив и рискуя навлечь гнев собеседника, прятался на дно. Мужчина с искренним непониманием взирал на это бегство, пока почти скрывшееся в трясине чудище не бросило напоследок:

– Не см-могу откр-рыть, х-хоть жги. Он-на… За спин-ной!

И макушка скрылась в илистой взвеси, напоследок всколыхнув черную топь.

Щуплый мужчина еще какое-то время взирал на то место, где только что скрылся болотник, смотрел на вырывавшиеся вязкие пузыри, после чего вздохнул и хлопнул себя по коленям.

– Такого я, признаться, не ожидал…

– Вот мы и встретились, чернокнижник, – раздался от берега насмешливый хрипловатый голос. И от него узкое лицо человека заострилось, по углам заиграли желваки, губы сжались узкой полоской, в шрам на щеке мелко задрожал. Говорившая же лишь хихикнула и добавила: – Или теперь называть тебя… Кощей?

И замолчала, выжидая.

Мужчина не дернулся, не обернулся, а потому случайная гостья вздохнула и с шутливой грустью закончила:

– Или уже нет? Как быстро летит чужое время…

Он не выдержал, вскочил и развернулся, чудом не свалившись в трясину.

Там, на берегу, сидела высокая рогатая страшная баба. Стог сена, что заменял ей сарафан, топорщился жухлыми колосками. Колокольцы, развешанные тут и так, слегка позвякивали, хотя мужчина был уверен, что на болотах не было ни ветерка. Из-под копны белесых волос на него смотрел единственный уцелевший глаз. Гостья широко улыбалась и нежно гладила шестипалой ладонью голову одного из мертвяков-приспешников, что теперь валялись грудами гнилой плоти вокруг. Даже не дергались.

– Гой еси, злой человек, – вновь хихикнула она. – Вот и свиделись! Разговор есть важный. Ты же хочешь вернуть все, как было, сладкий?

Вместо ответа мужчина дико закричал и бросился вперед.

* * *

Стоит лишь позвать…

Я несся по своей внутренней темнице и распахивал двери. Одну за одной. Наотмашь!

Выходите! Вот вам воля! До сих пор я, словно воришка, только подглядывал в щелочки запоров, боясь тронуть такую власть, по крупицам выцеживал силу, да и то лишь ту, что нужна была, дабы идти по миру, находить ответы. Да, я все чаще доверялся вам, узники бесконечных коридоров, все больше впускал в себя, делая ваше Я своим, но все же я старался держать цепи крепкими, а замки запертыми, пока…

Теперь, теперь пришло ваше время. Наше время!

Неситесь вперед, мстите той, чьими тайными злодеяниями мы все обречены теперь словно бродяжки месить дорожную грязь этого жалкого мира. Той, кто водила меня за нос, и я, даже сам того не подозревая, слепой в собственной гордыне, следовал ее указке. Следовал, будучи уверен, что все это придумал я сам!

Она всегда была в тени, незримая, но на виду, и только теперь, обретя и потеряв все, я понимаю, что глумливый оскал одноглазой был различим за каждым поворотом, за каждой случайной встречей.

Тот оскал, что сейчас нагло раззявился с берега.

Неситесь, вчерашние пленники, вы свободны!

Все те, кто за много сотен веков занимал вечный трон. Те, каждого из которых когда-то выбрала Мара. Те, к кому в свой черед должен был бы присоединиться и я. Все, кто стоял за спиной восседавшего на троне, множа его силы.

Кощеи.

Вы – избранники вечности.

Мы – избранники!

Я!

Распахивались двери, громыхали валившиеся на каменный пол засовы, трещали крепкие доски под нетерпеливым напором десятков, сотен плеч. Я несся, летел, парил, и эти несколько шагов, что отделяли меня от одноглазой твари, растянулись в вечность. И я чувствовал, как с каждым шагом за спиной моей незримой ордой, невиданной силой вставали Те-кто-был. Я не оборачивался, но чувствовал, видел каждого из них, ощущал как часть себя. Они были разные, непохожие, но все были мной, и тьма веков протекала сквозь меня, напитывая силой.

И когда до моей цели, моей мести оставалось не больше трех локтей, я занес кулак. Кулак, в котором теперь собралась вся мощь всех избранников Мары, всех тех, кто по какой-то прихоти судьбы вывалился из Леса внутри меня, чтобы…

За миг до того как ударить, я успел увидеть, как с гнусной довольной морды Лихо медленно сползает усмешка и в единственном глазу мелькает что-то иное.

Страх?

Я взвыл от переполняющего меня счастья и обрушил удар на рогатую башку.

* * *

То, что творилось на берегу безымянного болота где-то на самых задворках бескрайних русских земель, могло бы стать украшением любой былины. Старики-гусляры, закатывая красноватые глаза, самозабвенно бы баяли про великую битву, где-то порядком привирая, знамо дело, но смакуя все подробности. Голосили бы сказители, вечные прихлебатели княжеских застолий, про невиданную сечу двух великих зол, не поделивших меж собой невесть что. Вторили бы им весельчаки скоморохи, наигранно кривлялись на потеху толпе в торговые дни, изображали то наскакивающего Кощея, то вскидывающуюся в ответ Лихо. И все, все они были бы правы по-своему в своих выдумках. И каждый бы немилосердно врал.

Да, содрогались деревья на добрую версту окрест, гнулись к темным водам жухлые травы, прибитые ураганными ветрами, били молнии средь ясного неба, взрезая всполохами болотное марево и вздымались гнилые коренья с выкорчеванных пней, витая…

Но видели это лишь двое.

Щуплый высокий мужчина в темной накидке и страшная рогатая баба с одним глазом.

И оттого было во сто крат ужаснее, потому как стояли они неподвижно друг напротив друга, испепеляли взглядами и молчали. Ни звука, ни вздоха не сорвалось с их уст, и от этой невыносимой тишины тихо скулил в самой глубокой заводи своих владений зарывшийся в ил болотник. Совсем не походил он на могучего и страшного небыльника, которым стращают путников и детей. И подвывали подле верные супружницы его. Та же нечисть, что потрусливее была да могла родное кружение покинуть, уж давно неслась прочь, не разбирая дороги. И гнал их неимоверный, древний ужа, с такой, что за всю свою жизнь больше никто не решится из них даже вспомнить происходившее там, на берегу болота.

Там, где Лес схлестнулся с Недолей.

Что происходило меж ними, то неведомо. Может наседали на одноглазую сотни призрачных кощеев, стараясь изорвать, растворить в хороводе былого рогатую. А может неслись им наперерез верные дочери ее, сестрицы-лихоманки да моровые девки, норовя перекружить, увлечь неистовых духов, уволочь прочь. Или же рвалась в клочья судьба, подменяя себя на себя же, правду на кривду, а Быль на Небыль, и лишь одним пращурам ведомо, чем могла бы обернуться схватка у трясины, если бы…

Лихо улыбнулась и щелкнула пальцами. На миг показалось, что рука ее неуверенно затряслась, а веко единственного глаза дрогнуло от натуги, но нет. Привиделось.

– А ты, как погляжу, не пустой от женушки выпал. С гостинцами тебя Мара на белый свет проводила. Аль сам забрал?

Она хохотнула, но вышло это немного натужным.

Кощей, которому сия незримая битва далась куда как труднее, тяжело дышал. По лбу его текли крупные капли пота, и он то и дело облизывал потресканные пересохшие губы. Однако ж гнева и ненависти в глазах его нисколько не убавилось.

– Не твое дело! – зло прошипел он.

– Чего с ней цацкаться, видишь же, дрогнула баба! – добавил он тут же, но говорил теперь другим голосом. Все было в нем иное, и северный говор, и высокие нотки. Словно совсем другой человек сейчас выглянул изнутри.

– Коль дрогнула бы, то уже обороли б ее. Сам же говорил, что не сладить с ней теперешней! – ответил сам себе мужчина уже хриплым басом.

– А тебе бы только…

Лихо, которая все это время, по-бабьи подперев щеку ладонью, с интересом наблюдала за перепалкой Кощея с самим собой, не удержалась, брякнула:

– Как любопытственно! Это что же, соколик, ты весь хоровод с Буяна уволок? Да еще и в себе? – Она скорчила задумчивое выражение на морде и добавила протяжно: – Очень, очень любопытственно. Я всегда полагала, что былые мужья Мары к трону привязаны, а оно вон как… Впрочем, что я знаю, глупая баба. Эй, вы, давайте речь вести.

И, вновь поймав на себе ненавидящий взгляд мужчины, вздохнула:

– А подраться всегда успеем.

Кощей надолго задумался и стал шушукаться сам с собой. Позже, когда всеобщее вече внутри его головушки было окончено, он повернулся к Лихо.

– Ладно, одноглазая, – бросил он сухо, и шрам на его щеке дернулся, как бы стараясь подчеркнуть все презрение к собеседнице. – Говори, зачем явилась. Но знай, не верю я тебе ни на крохотульку…