Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Шаг за шагом по пыльной дороге.

Да и после смерти дело обычное упокаивать родича почившего. Это ж раньше было, прямо от раскола, когда первые мертвяки возвращаться почем зря стали, то в новинку и рука не у каждого поднималась зарубить поднявшегося трупаря. Оно и понятно, ведь только вечером отплакали, отрыдали, отгуляли, а теперь вот так и наотмашь топором родную жену, брата, друга, когда вот оно, пред тобой лицо знакомое. Разве что осунувшееся, бледное… Ох, сколько ж тогда люда доброго полегло от рук покойничков. Но ничего, окрепли, очерствели, и ни у кого уж не дрогнет рука, ни на миг промедления не будет после заката в первую ночь погребальную…

Дядька ненадолго остановился, прислонил ладонь ко лбу и долго глядел на застывшее солнце. После закусил ус и побрел дальше вверх по колее.

Все никак не мог нащупать он, понять излома мальца. Гибель близкая? Так не девица медовая, чтобы от такого охать потом да ахать. Всякое бывало еще в Опашь-остроге. Да и после за странствия доводилось им прощаться мысленно с белым светом…

Бирюк перебирал в памяти зернышки прошлого и никак не мог сыскать нужное. Знахарка та бы точно не обидела, да и верил он ей как себе, крепкий долг у старика перед девкой-затворницей был. Неоплатный. Про варяжку белобрысую, что дурной рысью по ночному лесу гасала, дядька даже не вспоминал. Хотя, конечно, было о чем подумать, ох было. Не ладно все там случилось, да неспроста. Ну что за везение такое, что прямо при них вдруг обрывки Пограничья распахнулись, впустили в себя безумную девку и схлопнулись? Явно чей-то умысел! Вот только кто способен на такое, кому подвластно то, за чем все на землях русских охотятся? Даже одноглазой, видать, заказан туда путь, иначе бы не являлась, не строила козни.

Понимал дядька, к чему все ведется, нашептала кое-что знахарка с чаровной полянки, а все же…

Подъем окончился как-то неожиданно, будто налетел, притянул, и бирюк не сразу понял, что стоит теперь на вершине, откуда открывается вид на низину. Взору дядьки предстали бескрайние поля, уходящие в зыбкую даль, точно такие же, как остались за его спиной. Редкие ленты дорог убегали прочь, терялись среди посевов. У подножья, под самым скатом обратной стороны холма, раскинулась деревня. Большая, не несколько десятков подворий, и теперь понятно было, откуда столько народу шло к далекому погосту, однако ж то, что почти сразу разглядел бирюк, совсем никак не укладывалось в один мир с тем мирным шествием людей по дороге, потому как…

Деревню внизу палили.

Страшно и беспощадно.

Многие избы уже полыхали вовсю, где-то только занимались овины и амбары. Можно было разглядеть, как бьются в испуге кони в начинающей тлеть ближайшей конюшне. Поваленные плетни валялись вдоль дорог, оказавшись плохой защитой, и теперь по ним топтались десятки копыт, ломали прутья, втаптывали в сухую землю. Наездники, все низкорослые и сутулые, сидели в седлах будто влитые. Судя по мертвым телам, распластанным то здесь, то там, недолгое сопротивление было уже сломлено, самые отважные или глупые отправились искать путь в Лес, и набежники теперь спокойно объезжали останки урочища. Кто-то деловито заглядывал в распахнутые двери, перегибаясь через круп лошади, кто-то с неслышным хохотом тянул на аркане упирающуюся девку, кто-то метил в соломенную крышу очередным факелом. Дядька тут же разобрал в нападавших степняков: и по повадкам, и по одеждам, обильно отороченным волчьей шерстью, и по низким крепким лошадкам. Люди.

Тело бирюка само рвануло прочь с дороги в высокую траву. Самое дурное было бы сейчас стоят столбом на вершине холма, а потому первым делом надо было схорониться. Бирюк осторожно выглядывал из сухостоя и размышлял. Странное дело выходило – нечего кочевникам в летнюю пору тут делать, совсем нечего. Не сыскать ничего, не расторговались еще деревенские на осенних торжищах, а коль невольников угнать, так то дело гиблое – от Ржавых степей отсюда далече, и с лишними рабами быстро не скрыться. В острог ближайший наверняка уже самый шустрый малец помчал, а потому никак не уйдут от погони. Да и дым пожарища уж точно приметили с соседних урочищ. Южные окраины Руси место лихое, все друг за дружкой глаз держат крепко, не ровен час подтянется ополчение. Однако ж степняки явно не таились, жгли от души, не спеша. Вот взор дядьки зацепился за крайнюю хату, из которой вышел крепкий степняк с кривыми ногами. За собой он тащил за волосы отчаянно сучащую ногами бабу. Следом почти сразу показалось еще два набежника и тоже с добычей – один волок за руки детей годков десяти, мальца и девчонку, второй же тащил на себе бесчувственную девицу, бросив ту через плечо. Степняк на лошади, что дожидался подле дома, судя по осанке и поведению, вожак, махнул рукой, раззявил широкий рот в беззвучном приказе и почти сразу в крышу хаты вонзилось несколько горящих стрел. Изба тут же занялась. Пленных ловко связали, пошвыряли через крупы лошадей, и вся процессия неспешно потрусила дальше, объезжая догоравшую деревню. На краткий миг дядьке показалось, что с дальнего плетня только что разоренной избы мелькнула щуплая угловатая фигурка. Мальчишка? Но разглядеть уже ничего нельзя было – густой дым от распаленной крыши зачадил все вокруг, скрывая от взора подворье.

Дядька опытным глазом прикинул, что соваться ему одному против добрых двух десятков опытных степняков верная смерть. Разве что если тоже есть острое желание отдохнуть до ночки в дорожной пыли в компании неудавшихся защитников. Он хотел было уж тихонько рвануть обратно, в сторону погоста, предупредить жителей, да и Отера уберечь, но вдруг замер и понял, что все это время не давало ему ужаснуться, поверить, озлиться.

От деревни до него не донеслось ни звука. Ни гудения пожирающего урочище огня, ни топота копыт, ни криков пленных, ни ржания лошадей или окрика степняков. Немота! Только легкий шелест ветра в полях.

Морок!

Дядька сморгнул раз, другой, крепко потер глаза.

И впрямь чудно!

Наваждение медленно отступало, растворяясь подобно брошенному в воду песку, уходя на дно. Пропадали степняки-набежники, беззвучно кричащие пленники, навечно застывшие в пыли мертвецы, все это уходило дымкой, и сквозь нее проступала явь. У подножья холма все также раскинулась деревня, только теперь застыла она вечной памятью давно ушедшего прошлого. Молчали пустые избы, пялились на светлые поля черными дверными провалами и язвами оконцев, прятались в густой дикой поросли остовы телег, колья заборов и сиротливые арки амбаров, тихо гудел ветер в пересохшем колодце, и лишь монотонно, еле различимо отсюда, поскрипывала на одной петле доска, когда-то бывшая ставней. Люди покинули это место давно, наверное еще до раскола, и было, видать, связано с урочищем столько боли, столько горя, что больше сюда никто не вернулся. Оно и понятно, мало какой ворожей сможет ответить, сколько блудных духов да нечисти заложной нынче тут обитается.

Дядька медленно выпрямился и долго не сводил глаз со старых руин внизу. Вздохнул и, прищурившись, глянул на солнце. Светило будто дрогнуло в испуге и неспешно, через силу, тронулось по привычной вечной дуге небосвода.

Скоро выберется в зенит.

Когда позади бирюка раздались приглушенные шаги, он даже не дернулся, не обернулся. Даже в людной толпе опытный охотник узнал бы поступь мальца.

Отер поравнялся с другом, застыл рядом, плечом к плечу, и тоже воззрился на былое урочище.

– Морок? – обронил он чуть погодя.

Бирюк кивнул.

«Много стало таких деревень после раскола, – молчал дядька. И внимательно вслушивался ветер-гуляка в непроизнесенные слова. – Особенно в первые годы стало. Лихие тогда времена были, захлестнули земли русские вражда да злоба. Каждый не знал, что делать, и искал, кто повинен. Кровь лилась почем зря. И стали замечать, что в разоренных селениях нет-нет, а кружились порой обрывки давних времен. Сам-то я не видал, не довелось, а вот поди ж ты. Мудрые люди, само собой, начали измышления строить. Одни говорили, будто большая боль и горе посмертия завертели мертвых в хороводы, заставляя из раза в раз повторять одно и то же. Навроде кружения у нечисти. Ты, поди, про такое лишь мельком слышал, как раньше небыльники жили-были… Ну да не бери в голову, малец. Иные же утверждали, будто это осколки границ Леса разлетелись по миру, по землям, разбросав обрывки былого. Третьи же… Молчали третьи, только головами качали. А люд простой обходить стал места диковинные, сторониться. Мы-то с тобой с диких полей выскочили вот и не уразумели.»

Покосился дядька на молчаливого парня, хмыкнул, мол, а ты как догадался.

Молодец как всегда понял немой вопрос. Кашлянул слегка, будто песок в горло попал и сказал сипло:

– Там, на погосте, никто на меня не посмотрел даже. Будто и не было меня вовсе. А ведь пришлый, да еще и в такой день… Или косой взгляд кто бросит, уж не дурной ли человек явился, или же любопытная детвора набежит, закружит…

Бирюк покивал головой. Добро смекнул, малец.

Еще помолчали, все глядели на тихую деревню.

– Когда-то все будет ладно на земле нашей? – тихо спросил парень. Он не обращался ни к кому, просто обронил. Ветер подхватил вопрос и, перекатывая его, кувыркая, понес прочь.

Дядька неуклюже положил руку на плечо парня, пробормотал что-то невнятное и двинулся вниз по склону, забирая вбок от заброшенного урочища.

Солнышко все же закатилось на самый пик синего неба и устало выдохнуло, развалилось, расплескав во все стороны лучи.

Лист Ведающих: Двоедушник

Облик.

Ничем не отличим двоедушник от обычного человека. Внешне никак не меняется, да только нет-нет, но проскользнет что в поведении его, насторожит родню.

Обиталище.

Везде можно встретить его, и в селении отдаленном, и в граде шумном. Не выбирает шальной дух нечисти, в какое тело ему вселиться. Потому и не укрыться от недоли такой, не спрятаться отшельником.

Норов.

Зачастую незлобив двоедушник, проводит он все больше времени в борьбе внутри себя. Именно там, в тесной темнице тела борются не на жизнь, а насмерть два духа, родной и пришлый. Порой то один верх берет, то другой. Оттого и меняется поведение у человека, такому недугу подверженного, потому как чужак вдруг проступает сквозь привычное поведение.

Вняти.

Крепко надо следить за двоедушником, выведать его, потому как никак не распознать, кто же подселился в несчастного. Может и дух деда-предка, а может и развеянный леший аль злая нечисть какая, себя лишенная. Только босорки-ведьмы могут себе второй дух подчинять, простому же человеку то не под силу.

Борение.

Нет особой нужды бороться с двоедушником. Недолго плоть человечья может выдержать вечную вражду внутри себя. Быстро сгорает тело. Обычно очень скоро в рыданиях да стенаниях сносит родня того на погост.

8. Сказ про жизнь граничную, затеи бесшабашные да полканов могучих (часть 1)

Башни пограничного острога они увидели издали. Высокие деревянные пики устремились в сизое предгрозовое небо на добрых десять саженей, и со всех сторон можно было узреть – вот он, один из оплотов, разделявших земли Руси Сказочной и Ржавой Степи. Даже отсюда виднелась узка рыжая полоса, где начинались края кочевников и псоглавцев, бесконечные просторы без уклада и мира, где единственным законом была лишь сила. Сам же Керста-острог уже не один век сдерживал бесконечные набеги диких племен, и везде, в любой корчме, коль обронить случалось какому ратнику, что нес службу он в сих краях, то непременно наливали ему чарку от хозяина и плату нипочем не брали. Понимал народ ту цену, что отдавали охранцы пограничных застав за покой и мир. Поговаривали, что бревна в основание острога заложили чуть ли не первые богатыри-волотовичи, четко дав понять степным ханам – не потерпят более вашего бесчинства, не дозволят проливать кровь русскую да угонять люд добрый в полон. Но не одной лишь войной жил Керста, пролегали через него и торговые пути, ходили из края в край караваны заморские да обозы богатые. И ни разбойники, ни набежники давно не решались попытать удачи в грабеже близ стен острожных, далеко летела слава об воинском умении да проворстве ратных разъездов. Крепко стояла скала крепости пред бескрайним океаном степей.

Путники брели по широкой дороге и, судя по всему, должны были добраться до ворот Керсты еще до заката. Надо было поспешать, не очень хотелось коротать стылую степную ночь во временном лагерьке под крепостными стенами.

Дядька размеренно топал чуть впереди, по обыкновению закинув копье на плечо. Отер же постоянно отставал, поскольку вертел головой по сторонам или же внезапно останавливался, вглядывался в нарастающие стены Керсты, цокал языком и восхищенно вздыхал. Оно и понятно: парень, можно сказать, с каждым шагом приближался к местам сказаний и былин, о которых слышал с детства. Наверное, любой малец, кто не мечтал стать князем, видел себя витязем-граничником, и вот теперь пред его очами вставали грезы прошлого. Дядька даже и помыслить не мог, какой хоровод мыслей, затей и вопросов роился в буйной голове юноши, а потому лишь иногда замедлялся, косился через плечо и недвусмысленно хмыкал. Мол, давай все же прибавим, малец, уж очень неохота вглядываться полночи в черноту степей и спать по очереди. Острог острогом, а коль какая пакость нечистая выскочит, то никакие стражники с башен не поспеют.

Парень виновато разводил руками и спешил следом, но уже через четверть часа вновь начинал доводить бирюка.

Солнце рыжим блином медленно катилось за край мира, когда путники предстали пред громадиной главных ворот острога. Только теперь Отер проникся до конца всем величием Керсты. Воистину, строили его богатыри, никогда прежде не видывал он таких крепких стен, таких высоких башен и глубоких рвов, чье дно было усеяно частыми кольями. Кажется, таким ничтожным и жалким не чувствовал он себя даже в кругу селения волотов. Каменные основания стен, сваленные из валунов, каждый из которых был размером с юношу, выглядели уже как единый пласт, настолько сильно нанесло за века в щели между ними пыли и земли. Пучки сухой травы, что пробивалась между ними, казались ежовыми иглами. Бревна, из которых был сложен заградительный полог, были темные от степных ветров и времени, а каждое не смог бы обхватить молодец и двумя руками. Ворота, часто кованые железными, рыжими от ржи полосами, были заперты, и лишь небольшая калитка в углу оставалась еще распахнутой.

– Уф, поспели, – выдохнул Отер, стараясь усмирить биение сердца в груди и оставаться спокойным. – Глянь, уж ворота для обозов прикрыли, но пешими еще войдем.

Дядька кивнул, и оба заторопились к скучающему под калиткой стражнику. На поверку, надо сказать, тот самый проходик оказался впору главному входу в самых широких княжьих хоромах, и в него вполне могло проехать два конных. Просто по сравнению с величием ворот выглядела дверца жалко и махонько.

Стражник, молодой парень, лишь на пару лет, наверное, старше самого Отера, сощурил серые глаза на обветренном, загорелом лице и устало хмыкнул в русые усы:

– Кто? По какому делу?

Фраза была заученная, уже добрую сотню раза за день сказанная и порядком надоевшая самому охранцу, но служба есть служба.

Отер, у которого в зобу дыханье сперло, часто закашлялся, заперхал. Сторож калитки терпеливо ожидал, с легким интересом разглядывая пришлых. Оно и понятно, самое бойкое время уж прошло, народ схлынул, и хоть как-то можно было себя развлечь. Все лучше, чем в степь зенки пучить.

– М-мы с Опашь-острога, – наконец выдавил юноша, утирая выступившие слезы, и оттого смущаясь еще больше. – Я сын купеческий, по делу…

Но стражник уже не слушал его, мигом потеряв интерес. Выучка тут же дала знать, что после слов «купец» и «торговля» можно было не вникать в беседу, а коль поглядеть на паренька, то и взять с него нечего. Вон, пыльный весь такой, что не отличить, где рубаха кончается и начинаются волосы, одни только глазюки горят огнем. Да еще меч… ох, не меч, а глум один, ржавый кусок железа.

– Что ж, богатырь, – все же не отказал себе в удовольствии чуть потешиться стражник и кивнул на оружие парня, – какой курган обнес, чтобы такую славную саблю заиметь?

Отер мигом поменялся в лице. Уж больно любил он свою дурацкую железяку и терпеть не мог, когда находился какой очередной зубоскал. Отчего часто вступал в перепалки и даже выходил на кулачках во встречных деревнях. Вот и теперь он помрачнел, насупился, шмыгнул носом и процедил сквозь зубы:

– Это у вас, полевичков-сусликов, сабли, а у нас мечи. А коль есть желание, могу и показать, в каком кургане откопал, там у местных при встрече и поспрошаешь.

Пару мгновений стражник подумывал, обидеться ли ему или нет, но все же порешил, что нечего портить вечер, да и пост его оканчивался менее чем через час, и мысли уже порядком были заняты жаркой похлебкой и добрым кувшинчиком кваса под болтовню охранцов у дежурных костров. К тому же, чего доброго ненароком пришибешь удальца заезжего, а потом держи ответ перед воеводой Груней, оно вообще надо? При мыслях о воеводе, мужике суровом и скором на наказание, стражнику совсем расхотелось связываться с проходимцами. Он почесал коричневую плоховыбритую щеку и бросил примирительно:

– Ладно уж, вояка, горячая голова, проходи. Только смотри мне, не озоруй. – Он посторонился и кивнул на калитку, добавив: – Да, и у писаря отметься. Не хватало еще, чтобы ты безымянной бадзулой тут ошивался!

С этими словами стражник подобрал копье, вновь направил тусклый взгляд в гаснущую вечернюю рыж степей и почти сразу забыл про запоздалых гостей. Там, вдали, собирали черные тучи близящейся грозы.

К ночи, небось, до острога дойдет.

Отер же, порядком смутившись своей вспышки, прошел через распахнутую дверь. Следом двинулся и молчаливый дядька.

На поиск того писаря, нудные заполнения в урядской бересте уведомления о прибытии и уплаты мизерной, но необходимой мзды ушло не менее часа. Уже почти стемнело, когда усталые путники все же заимели место на постоялом дворе, смогли немного сбить дорожную пыль и теперь расположились в местной корчме.

Хоть и мельком, но Отер приметил, что Керста был сильно меньше родного Опашь-острога, насчитывал не более полусотни подворий. Не было здесь главного холма, непременного для каждой крепостенки в родных краях, излюбленного места князей возводить там свои хоромы, обнесенные отдельной стеной. Вся застава лежала на широкой плоской, как блин, площади, а потому почти из любого места, где успели побывать путники, проглядывались внешние защитные сооружения и дозорные башни. В целом, все поселение больше напоминало военный лагерь обилием конюшен, длинных домов ратников, обвешанных щитами, и самого разного толка ремесленников, кузнецов, плетельщиков да кожемяк. Все, кто нужен, чтобы латать, чинить и править витязям снаряжение. В поисках писаря не приметил молодец ни коровников, ни прялен, ни охотничьих лавок, но зато прямо посередке Керсты широко раскинулся рынок. Торговые ряды, что шли кругами, на восточный манер, лихой спиралью закручивались к центру, где возвышались по обыкновению истуканы предков. В вечерний час площади и улочки уже опустели, и оставались на них лишь припоздавшие жители да обходчики, а потому юноша дал себе крепкий зарок сразу по утру отправиться побродить по острогу и непременно заглянуть на диковинное торжище. Может, какой гостинчик присмотреть. Когда еще выпадет случай оказаться так далеко от дома в граничных краях.

О том, что недоля может подвести так, что и подарочки до родных не доберутся, он даже не помышлял.

В корчме, широком, больше похожем на хлев, доме с низкой закопченной крышей, в этот час люду было битком. Отер и дядька, выискав местечко на длинной скамье в углу, зыркали по сторонам. Были тут и местные деляги, что отдыхали от дневных сделок; и хмурые, вечно уставшие ратники, коротавшие за крынкой браги свободный от дозора вечер; и заезжие торговцы, обладатели дивных кафтанов и чудных одежд. Один раз, еще совсем мальцом, встречал он подобных гостей Отер в родном Опашь-остроге, приплывали по рекам из южных стран, из самой невидали. Так те тоже все разряженные были, в шелках да при саблях, каменьями разукрашенных. Говаривали потом меж собой дети, что не очень по-доброму сторговались наши местные купцы с приезжим пестрым людом, а потому в ту же ночь сгинули куда-то незадачливые бедняги, а товар их пропал. Да и ладья «удачно» сгорела, оторвавшись от причала и откочевав на середину реки, будто не желала ненароком подпалить порты острожные. Зато очень скоро ушкуйнички местные красовались дорогими обновками, да в корчмах не скупились на угощение всего честного народа…

Юноша едва заметно улыбнулся, припомнив забаву из детства, и подозвал корчмаря.

Подскочивший пухлый дядька с вислыми и скрученными в плетенки на южный манер усами, коротко кивнул и тут же выкатил перед новыми гостями пару кувшинов и плоскую тарель с нехитрой снедью, после чего замер, вопросительно уставившись на Отера, но нет-нет да и поглядывая на другие скамьи. Понимая, что в такой час, когда время самое бойкое, не стоит сильно задерживать хозяина, юноша испросил хороших щей да жарехи.

Пухляш с мгновение непонимающе моргал, но почти сразу сообразил и улыбнулся:

– А-а-а, из дальних краев. Такого у нас, милчеловек, нетуть. Все по-местному. Коль примешь совет, возьми похлебки на степной куропатке да вяленки. Вяленка у нас в этот засол ох как удалась. Делал самолично, мне один степняк из каравана добрый рецепт нашептал. Все по науке, под седлом скакуна, в заморских специях измазано. Бери, не пожалеешь, молодец.

Порешив, что нечего нос от местной стряпни воротить, да и пухляш невольно располагал к себе, Отер благосклонно кивнул и швырнул корчмарю небольшой отщип серебра. Тот ловко поймал блестяшку в воздухе и умчался прочь. Парень и дядька же в ожидании стряпни потихоньку стали растворяться в гомоне собравшихся на вечерний отдых людей.

Поначалу путникам, давно уже отвыкшим от шумных сборищ и проводящим почти все время лишь в компании друг друга, было все чудно, однако ж постепенно уши стали привыкать, и в голове невнятный гам стал разбиваться на вполне разборчивые речи.

– … из Радоши обоз не дошел, – басил один из ратников, крепкий, широкоплечий детина с мордой отъявленного головореза. Он был уже изрядно во хмелю, а потому голосил громче всех. И, как водится под бражкой, был всем недоволен и знал, как надо. – Совсем степняки распоясались. А коль не степняки, так псы эти поганые! Чурами клянусь, наверняка собаки эти дикие!

Его собеседники, два молоденьких, видать, недавно прибывших в стан, ратника согласно поддакнули, и крепыш продолжал:

– Давно надо уже прижать этих нелюдей! – Он распалялся все больше, воодушевленный подхалимством другов и очередной крынкой. – Рать собрать, прошерстить Ржавые степи да поизвести погань…

– Ищи ветра в поле, – отозвался хмурый бородач от соседней скамьи, что до того с легкой усмешкой слушал яростные речи буяна. – Думаешь, первый ты такой сметкий, первый спешишь с войском изводить супостатов-набежников? Ха! Не раз и не два находились такие. И статью тебя покрепче, и чином повыше. И армией не два сопляка за кружкой в корчме…

Крепыш набычился, перевел налитые дурной кровью глаза на говорившего. Моргнул раз, другой, и вдруг как-то обмяк. Крутые плечи его опустились, а сам он даже чуть протрезвел, что ли. И готовые кинуться на обидчика вслед за главным молодые ратники тут же притихли.

– Здрав будь, Бедяша, – пробубнил виновато бугай. – Не серчай, не признал. Сам видишь, шумно тут, да чад стоит…

– В голове у тебя чад, Ясик, – по-доброму усмехнулся бородач. Он явно был не злоблив, однако ж общался грубо, жестко и имел в здешних краях вес. По крайней мере, если можно было судить по поникшему крепышу, который лишь послушно, как мальчишка, кивал. – Ты ведь из дозора от западных ворот, коль память меня не подводит.

Вновь кивок хмельного задиры и недоуменное переглядывание молодых.

– Вот коль будет время в вечернем разъезде, – продолжал меж тем Бедяша, с хитрой улыбкой оглаживая бороду, – выспроси у вашего десятника Ежи одноглазого, как он с тогдашним князем Яродаром в Ржавую степь ходил. С ратью, как водится, под стягами да при оружии. Чтобы рассказал тебе десятник, сколько недель они по бескрайним жарким полям носились, сколько вглядывались в бесконечный горизонт, как за воду дрались друг с другом да как по ночам холодным будто из самой тьмы налетали на них отряды псоглавцев, устраивая резню и вновь исчезая во мраке. Расспроси, сколько от десяти сороков верных витязей унесло оттуда ноги да вернулось битыми под стены Керсты. Вызнай, как князь Яродар, не пережив позора, раньше срока сгорел от лихорадки, да в какой сухой траве десятник Ежа свой глаз на прозвище променял. Только вряд ли тебе ответит на все это старый вояка, а вот по зубам крепко съездит за лишнее любопытство да язык длинный. И будет прав, Ясик. Это здесь, в корчме, очень легко степи из конца в конец обскакивать, да за каждым пригорком беззащитные становища врагов жечь, только и ждущих твоей победы да разорения. А там, за воротами, оно совсем все по-другому.

Все сидящие неподалеку от говорившего Бедяши притихли, и лишь те, кто не слышал речей бородача, все также продолжали голосить, увлеченные своими беседами.

– Но ведь и ты, – после некоторого молчания заговорил крепыш. – Ты ж с князем Меряной ходил? Тоже в набег на степняков. И ведь сыскали ворога! Я помню, было дело. Я еще только в силу вошел, шишак ратника получил, я помню, как песьими головами все пики вокруг острога были украшены. Значит, сыскали, одолели! Так?

И бугай громко икнул и гордо подбоченился, с вызовом глядя пьяными глазками на собеседника.

Бедяша посерьезнел, кустистые брови его свелись к самой переносице, образовав пару глубоких складок.

– Так-то оно так, – глухо проговорил он. – Токма и шерстили мы по самой кромке, считай, и свезло нам порядком. Аккурат на только что разоренный обоз наткнулись, свежий еще, кровь в землю не впиталась, да и псы, видать, нюх немного потеряли, решили гонор показать. Коль стали уходить бы в ржу, то нипочем не сыскать, у них лошадки два дневных перехода без передыху держат, но дернул их песий нрав бой дать. А вот легко ли та победа нам досталась, Ясик… за каждую собачью морду, что, как ты говоришь, на пики насадили, мы в той сече пятью нашими расплатились. Вдосталь! Как мыслишь, добрый размен?

Крепыш не нашел, что ответить, шумно засопел, но, видать, не такой уж и без царя в голове был – кликнул корчмару, велел крепко проставиться бородатому витязю. Тот лишь кивнул и хлопнул парня по плечу, понимаю, мол, сердце молодое, горячее.

– Да-а, – протянул какой-то мужичок по соседству с Отером, обращаясь к своему приятелю, судя по виду последнего, кожемяке, – не жалует сотник Бедяша крикунов да болтунов.

– Это да, – согласился кожемяка. – Но все же доброе сердце. Другой бы в дозорах загонял, чтобы уму разуму поднабрался. А наш, гляди, словом убеждает.

– Голова! – поддакнул первый и прихлебнул густого терпкого напитка из своей крынки.

И вновь гомон толпы слился в единое жужжание.

Вскоре пухлый корчмарь подскочил к их столовищу и шустро раскидал несколько тарелей. Отер уже давно успел расправиться с первой снедью и кувшинчиком, но так и не смог утолить лютый с дороги голод, поэтому с жадностью набросился на принесенные яства. Не особо разбирая, он подцепил железным штыриком тонкую ленту темно-красного мясца и стал жадно жевать. Рот юноши наполнился сначала слюной, но уже через миг на язык ему будто положили раскаленные угли. Он жадно задышал, закашлялся, из глаз брызнули слезы. Отер схватил кувшинчик и стал долго, жадно хлебать брагу в надежде затушить пожар во рту, но все было тщетно. С выпученными глазами он озирался по сторонам, с ужасом и растерянностью наблюдая, как вся корчма содрогается от жуткого хохота. Да что там говорить, даже дядька, супостат, и тот не удержался и хихикнул в кулак. Глотая ставший вдруг жестким и шершавым воздух, парень все силился сказать хоть слово, обложить тремя загибами подлого корчмаря, но из горла вылетало лишь жалкое сипение вперемешку со свистом.

– Ох, витязь, – меж тем утирал проступившие от смеха слезы коварный хозяин. – Сразу видать, из очень далеких краев ты. Уж не серчай, заведено у нас так, дорогих гостей лучшим местным блюдом потчевать.

– Да кто ж знал, – голосил уже вновь повеселевший Ясик, – что молодчик разом весь ломоть запихнет. Такой кусок даже змеи огнедышащие б не решились хватать…

– Ты бы хоть предупредил его, Есеня, – поддакнул гогочущий со всеми сотник. – Как бы мальца удар не хватил, а!

– Да не поспел я, – развел руками в конец уставший хохотать и уже сползавший на пол корчмарь. – С голодухи он что ли, налетел, что твой коршун!

– Это да! Умял, как бука языком детский сон, – мерзко хихикал сосед кожемяка.

Отер же даже и не знал, злиться ли ему аль пытаться разделить всеобщее веселье. Ясно было, что попался он на местную забаву и гневаться на то было глупо. В каждой деревне, в каждом остроге для пришлых были всегда какие пакости заготовлены, так уж повелось. Но уж больно жгучим оказалось угощение.

Постепенно жар во рту спадал, медленно тлея теперь где-то внизу живота. Парень еще раз утер крупные капли слез, развешанных по ресницам, и смог таки просипеть:

– Уважил, хозяин. Где буду, всем поведаю гостеприимство Керста-острога. Да еще и присоветую съездить непременно. Коль ваши мужи такое кушают, то ясно теперь, что границы Руси на замке – опосля такого лакомства никакой ворог не страшен.

Корчма вновь взорвалась гоготом. Народ совсем разгулялся с потехи. Отера хлопали по плечам, кто-то то и дело подходил выпить братину аль просто обронить доброе слово, и потому молодец и не заметил, как стал ощущать себя здесь, среди этих суровых пограничных людей, своим. Будто и жил здесь всегда, на самой кромке между родным миром и неведомым страхом Ржавых степей.

Вечер летел незаметно, и в какой-то момент юноша и вовсе позабыл, что ему надо, зачем он пришел. Он неуклюже подпевал незнакомым песням, ввязывался в пустые разговоры то у одной, то у другой скамьи и, наверное, впервые за долгие недели и месяцы мог почувствовать себя простым человеком. Своим среди своих. Дядька, который понимал такую тягу мальца, не одергивал его, не подгонял. Лишь сидел себе по обыкновению в самом углу неподалеку от входа да потягивал чуть ли не самую первую крынку браги. Цедил меленько, присерпывал, да обводил пристальным взглядом снующий туда сюда люд.

Отер, решив разбавить хмельное кваском, подцепил у проходящего корчмаря кувшинчик да подсел к веселой компании в цветастых одеждах. Купцы были изрядно навеселе, да и, судя по разговорам, имели удачные барыши, а потому не стали сторониться чужака, сдвинулись на лавках, дозволили подсесть.