Текст книги "Дурак. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Tony Sart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Но что самое удивительное – молодец оказался прав. Солнце только стало клониться к закату, как выбрели они к весьма жуткому и наводящему оторопь бурелому. Хоть и не редкость были подобные пади в лесах, северные ветра часто валят даже могучие сосны, а все же было это место приметнее прочих. Потому как-то там, то здесь можно было различить среди мха и кустов утварь сельскую да тряпки.

Пожитки, явно пропавшие из урочища.

Отер тут же пригнулся, поднял одну из вещиц, что оказалась на поверку ободранным лаптем, и шепнул:

– Неряшливый какой, разбросал добычу!

После чего юноша, выудив припрятанного до того идолка, стал пробираться вглубь зарослей. Только бросил через плечо, обращаясь к дядьке:

– Я напрямки пойду, а ты… схоронись покамест во-о-он там!

И он кивнул на большой валун, поросший мхом, что развалился по правую руку шагах в десяти.

Бирюк не стал спорить и в один момент исчез в наступающих лесных сумерках, оставив парня одного некоторое время завидовать умению охотника вот так растворяться без следа. Сам же молодец, склонившись и невольно пытаясь подражать повадкам своего соратника, двинулся дальше.

Не так долго вроде и полз парень, продираясь сквозь кустарники и перелезая через поваленные стволы-гнилушки, а все же сумерки сгущались над лесом с несказанной быстротой. Еще чуть-чуть, и трудно будет различить хоть что-то на несколько шагов вперед. Но и торопиться было не след, потому как шел он, по правде сказать, наугад, знакомый с ворогом лишь по россказням Кривони да старым памятным байкам гусляров-балаболов. Если так призадуматься, то очень сомнительная была затея. Впрочем, Отер никогда не любил обременять себя тяжкими раздумьями, предпочитая действовать быстро и смело. Или как говаривал порой дядька – тупо и глупо.

«Тут главное его загодя увидеть! – подумал молодец, проверяя меч. Доставать его дело недолгое, а вот мешаться может, коль чудо-идолок в ход пускать придется. – Коль на веру брать, что староста баял, то громадное чудище и уродливо. Такого даже в буреломе не пропустить!»

И вдруг парень замер. Почудилось ему впереди, там, за громадным валом земли, какая-то возня. Небось Вий и ворочается, больше некому. Не спеша, однако, лезть нахрапом, парень решил подобраться поближе, и очень скоро взору его предстала совершенно невообразимая картина.

В зарослях дикого волчатника, прямо посреди кустов застыла темная кривая туша. Была она так огромна, что в вечерних потемках спокойно можно было принять ее за торчащую из земли скалу или кривой валун. На что-то человеческое она походила мало, так как была вся бугристая, перекошенная, и лишь по некоему подобию длинных рук, плетьми свисавших вдоль тела, получалось догадаться, что сия груда плоти есть существо. Отер тут же припал к земле, опасаясь, не нашумел ли он, не привлек ли внимания твари, однако та даже не шелохнулась и продолжала… Висеть в воздухе? Да, теперь молодец смог разобрать точно, что туша парила над зарослями, едва касаясь верхних колючих веток кончиками лап.

Парила и не двигалась, зато на ней…

Поначалу парень подумал, что это какие-то куски Вия живут своей отдельной жизнью, словно несколько голов на перекошенных плечах мечутся туда-сюда, ворочаются, озираются, но вот всплеснули вверх то ли щуплые ручки, то ли мохнатые копытца, и Отромунд стал еще внимательнее вглядываться в бесформенную возню на загривке.

И чуть не ахнул. Спешно зажал рот ладонью.

На ужасном древнем зле, помнящем, наверное, еще первый стон создания мира, копошились… злыдни. Три мелких гнусных небыльника, любителя напрудить в утренний удой и стащить цветастый гребень. Пакостники. А занимались они тем, что неистово и отчаянно дрались друг с другом. Во все стороны летели клочья шерсти, выдранные волосы, раздавались налево и направо тумаки, и все это под сосредоточенное сопение и негромкую брань. То и дело из горнила битвы выпархивала какая-то непонятная вещь и отправлялась в сторону, и вскоре Отер с немалым удивлением понял, что это… вещи. Самое разное сельское барахло. Вот выпорхнули и повисли на ветке широкие портки, вот рухнуло вниз старенькое ведерко без дна, вот, описав кривую дугу, отправился в лес лапоть. И тут же стало понятно, отчего это по всей округе валялись где ни попадя наворованные вещи.

Наконец Отер смог хоть что-то разобрать среди возни и ворчания.

– Отдай!

– Это кто тебе сказал, что ты первым выбираешь?

– Мамка твоя!

– Она и твоя мамка!

– Ах так?

– Н-на!

– Братцы, разрешите пробить с копыта!

– Ах…

Битва между злыднями шла не на жизнь, а насмерть. Наверное самые жадные разбойники и те делили бы добычу более мирно, но не от этого впал Отер в оцепенение (мелкие небыльники известны каждому своим недалеким и склочным характером). Он все переводил взгляд с бушующих пакостников на неподвижный монолит Вия и не мог взять в толк, что вообще происходит.

Как древнее зло могло связаться с подобными… дурнями?

Впрочем, сути дело это не меняло. Главное, чтобы золотая вещица сладила с Вием, а уже разогнать гнусную мелочь хлопот не составит – злыдни трусливы и редко когда решаются на прямое столкновение с людьми. И потому после недолгих раздумий, Отер не сочинил ничего лучшего, кроме как подняться во весь рост и шагнуть вперед, воздевая над головой найденную в доме ворожея штуку.

– Вот и пришла твоя погибель, чудище! – стал вопить он как можно более грозным голосом. Себе Отер представлялся никак не меньше былинного богатыря навроде Кожемяки, выступающего против Змея. – Силой этой… этой… В общем, силой я отправлю тебя обратно туда, откуда ты посмел выползти, чтобы…

Он запутался в речи, сбился и потому стал просто потрясать в воздухе золотым идолом.

Как ни странно, но это возымело действие. Только не на самого Вия, а на злыдней. Пакостники разом перестали бодать и пинать друг друга и даже забыли в испуге спрятаться за могучей спиной чудища. Все трое, выпустив из лапок недоделенное барахло, как завороженные уставились на тускло сияющий желтым идолок.

– Ва-а-а… – только и выдохнули они в один голос. – Какая цацка! Самая… самая яркая.

Отеру показалось, что где-то поодаль из-за валуна в засаде раздался звонкий хлопок ладони по лбу, но сейчас ему было не до душевных терзаний дядьки. Сидит в безопасности и ладно.

– Силой сего чуда… – вновь попытался заголосить молодец, но, против его ожидания, злыдни лишь подхватили наперебой:

– Дааа!

– Чудо!

– Чудесочка яркая!

Совсем растерявшись, парень опустил подзатекшие уже руки и с сомнением спросил:

– Так… злыдни! Вы это… чего тут делаете?

– Как чего? – удивился один из троицы, не сводя глаз с зажатой в ладонях юноши вещицы. – Добычу делим.

– Ты, это… – поддакнул другой, жадно облизываясь, – шел бы отсюдава, паря! По добру, по здорову. Это, значится, наши округи.

– Мы все деревни в страхе держим! – закивал и захихикал третий, тоже не отпускавший взгляд от идола и даже забывавший моргать. – Так что топай!

– Только цацку оставь, – вкрадчиво добавили все трое. – А не то… вжух! И нет тебя!

И один из мелких небыльников многозначительно похлопал безучастное чудище по макушке.

– А чего ж сразу не вжух? – приподнял бровь Отер.

– Так мы тебя не видали… – начал было один из нечисти, но тут же получил подзатыльник и умолк, а вместо него заговорил другой, видимо старший в троице.

– Жалко! – широко осклабился он. – Не тебя. Кафтанчик твой. Поясок. Добрый поясок.

– И сапоги! – встрял другой, тыча пальцем на ноги молодца.

– И сапоги, – согласно кивнул старшой. – Наш-то страшила, коль мы ему глазки откроем, тебя мигом в пыль обратит. Да только целиком. И тогда, эх, не видать нам такого чудного кафтанчика. Так что…

– Так что скидывай одежку, клади цацки и пшел отсель, пока прахом не обернулся, – зло взвизгнул любитель сапогов и погрозил Отеру кулачком.

Молодец совсем уж было удивился и, все же не торопясь исполнять требования небыльников, спросил:

– Значит, это вы глазки ему открываете? А он что же, сам не может? Устал?

– Да это страшило совсем ума лишился. В башке пусто, что в дырявом корыте, – хохотнул крайний небыльник, за что снова получил затрещину.

– Не твоего ума дела, людь! – недобро огрызнулся старшой. – Будь, как все селяне, оставляй добычу и топай, куда шел. Задний раз тебя предупреждаем!

Отер немного растерялся. Сами по себе злыдни были не опасны, однако ж выходило так, что в руки пакостникам попалось мощное чудище. Хоть и было оно, по всему видно, безмозгло и воли своей не имело, однако ж тело жило и оно могло уничтожать все вокруг. Теперь-то становилось ясно, отчего объявившийся в этих краях Вий не двинул обращать в прах города и остроги, потому как мелкие у него теперь были желания. Мелкие желания трех мелких злыдней, не более.

– Идол! – вдруг раздался свистящий шепот, и парень увидел, что дядька все же покинул свою дальнюю засаду и уже прятался за ближайшей корягой. Юноша непонимающе пожал плечами и прошипел в ответ:

– Что?

Бирюк вновь хлопнул себя по многострадальному лбу и, сам не веря, что говорит такое, попытался растолковать, что цацка… самая яркая. Что Отеру, что злыдням зело приглянулась. Потому что, судя по выводам дядьки, мозги и у юнца, и у мелких небыльников будто одна мать рожала. И еще много чего менее лицеприятного нашептал старый охотник тугоумному своему подопечному. Молодец слушал и внимал.

Злыдни же, что взирали на все это с высоты чудища, недоуменно переглядывались меж собой. Сокрытого в кустах бирюка они не видели и не слышали, а потому выходило так, что стоит парень, куда-то в кусты шепчет несуразицу, спорит.

– Кажись, застращали мы его слишком, – негромко бросил любитель сапог.

– Угу, крыша у теремка поехала, – согласился старшой. – По самые сваи.

Третий же ничего не сказал, так как был занят поглаживанием ушибленного затылка.

Между тем юноша все же смекнул, о чем нашептал ему дядька, хитро улыбнулся и, шмыгнув носом, крикнул:

– Э не, злыдни-запечники, так дело не пойдет. Коль вы меня припечете взглядом волшебным вашего страшилы, то от меня ж ничего не останется! Сами говорили, – он прошелся взад-вперед, явно бахвалясь. Выставил ладонь так, чтобы получше было видно всем трем пакостникам и стал загибать пальцы.

– Ни кафтана. – Первый палец сложился улиткой.

– Ни пояска доброго. – Второй палец, братец первого, юркнул следом.

– Ни сапог. – Третий последовал за двумя первыми и тем самым чуть не отправил в обморок одного из злыдней.

Отер немного подождал и вкрадчиво добавил, загибая четвертый палец:

– Ни цацки…

И золотой идолок вновь вознесся над головой молодца.

Из трех маленьких глоток братцев-небыльников вырвался то ли стон, то ли выдох, и была в нем такая смесь восхищения, страха и жадности, что Отер понял, на что намекал дядька.

Яркое, значит, самое-самое.

Обождав, пока мелкая нечисть окончательно залюбуется блестяшкой, парень кинул как бы невзначай:

– Потому и не изничтожите вы меня, но… – Он стал с ленцой разглядывать сложенные в кулак пальцы и добавил: – Могу поменяться.

– Что хочешь? – в один голос завопили братцы. – Штанцы? Коробок для трав? Топор без топорища?

– Ну-у-у, – протянул парень, возведя глаза к темному небу, будто размышляя. – Такого добра у меня вдосталь.

И вдруг он подскочил, будто его озарила замечательная мысль, хлопнул себя по бедру и с деланным удивлением выкрикнул:

– О! А давайте я свою отличную золотую цацку сменяю на вашего бесполезного страшилу. Он-то вам к чему? Селяне и так в страхе, все, что можно, вы уже стащили, а вот идолок… за такое сокровище… – Отер заговорчески подмигнул и поманил пальцем, словно желал поделиться великим секретом. Вся троица подалась вперед, чуть не свалившись с загривка чудища. – Можно выменять целую ладью сапог. Да не простых, в каких деревня ходит, а заморских, тонкой кожи, бисером вышитых, с колокольцами!

– С колокольцами… – все же собрался падать в обморок один из злыдней и лишь чудом не рухнул вниз, в кусты.

– Так что думайте, – пожал плечами Отромунд. – Бесполезный здоровяк, за которым, между прочим, наверняка уже выехали княжьи витязи, потому как навели вы тут шороху, или же…

И он еще раз для верности покрутил перед злыднями идолком.

Блеск золота отражался в глазах пакостников искрами вожделения…

– Коль это сработает, напьюсь до визга, – донесся из зарослей потрясенный шепот дядьки.

* * *

В корчме было как обычно шумно и дымно.

Воздух, терпкий от жара потных, натруженных за день тел, полнился гомоном посетителей. Сегодня в едальне нельзя было найти ни одной свободной скамьи, и казалось, что вся деревня набилась в небольшую куцую хижину. Оно и понятно – в самый разгар Подвязания коль не выпить, то сильно предков прогневить можно. Да даже если и не можно, то кто ж откажется лишний раз скрасить нелегкую жизнь добрым кувшинчиком меда.

Гудит корчма.

– Слышали, други, чем дело обернулось-то? – заговорщически склонился над столом один из деревенских – рябой мужик с битым поветрием лицом. Его приятели придвинулись поближе, скрипнув скамьями. – В Нижних Бздунах?

– Это ты про те, где якобы сам Вий объявился? – хихикнул щуплый коротыш, но тут же примолк под хмурыми взглядами остальных. Тому, кто добрую сплетню попортит, могли и зубы пересчитать.

– Якобы твоя женка к молодому лошаднику не бегает, – осадил рябой выскочку и продолжил. – Говорят, что долго чудище те округи терзало. Все окрестные деревни в страхе держало. Да только явился как-то из лесу молодец. Откуда пришел, кто таков, неясно. Да только сказал старосте деревенскому, мол, давай-ка я с бедой вашей пособлю, избавлю от Вия!

– Прямо так и сказал? Один сопляк против зла великого? – недоверчиво нахмурился чернобородый крепыш, и другие согласно закивали. Сплетня отчетливо стала тянуть брехней.

– Говорят, что чудище то одним махом всех ратников в Нижних Бздунах пожгло. У меня сестрица из тех краев… – отчего-то шепотом заговорил какой-то смуглый косарь, но рябой оборвал его:

– Не о том речь, как сказал, да как вызвался. А о том, что… получилось у него! Сладил молодец с Вием!

– Брешешь!

– Да чтоб мне помет куриный всю зиму есть!

Такое весомое заявление было принято с почтением и дальше рябого слушали, не перебивая.

– Так вот, как ушел парень тот на бой с чудищем, так и на следующий день вернулся. Да не один! Идет он, значит, по дороге к урочищу, а за ним… – Говоривший замолк, обвел всех тяжелым взглядом и закончил: – Вий!

По углу, где сидела компания, пронесся потрясенный гомон. Кто-то стал спорить, что быть такого не может, кто-то приводил доводы, что так все и было и родня есть из тех мест, кто-то просто насмехался, и быть бы скорой драке, если бы не хватил рябой ладонью по столу.

– И опять вы, други, не про то споры ведете! – гаркнул он и щедро отхлебнул из своего кувшина. Пока сказитель пил, все ждали. Промочив же горло, мужик продолжил: – Привел он, значит, Вия, словно послушного щенка, чуть не на поводке и говорит старосте: «Не будет больше чудище округу разорять, безвольное оно стало, но все же опасное. Нет у меня управы на него, не великий я колдун, чтобы заточить гадину бессмертную, а потому важное тебе поручение, голова. Ты местного князя знаешь – сведи ему Вия, пущай его мудрецы да ворожеи, что подле трона стоят, ищут способ верный избавиться от зла раз и навсегда! Да только помни, что может еще нести гибель сия тварь! А мне же далее в путь пора». Крепко наказал доставить плененное чудище в град к владыке. С теми словами и ушел, как пришел – незнамо куда и незнамо откуда. Словно и не было никогда.

Мужики за столом непонимающе переглянулись. Мол, и в чем суть?

Недобро воззрились на рябого. Негоже такой глупой историей вечер Подвязания портить. Сказитель же лишь усмехнулся и добавил:

– Одного не смекнул храбрый безымянный молодец, что власти и силы жаждал староста больше, чем боялся князя. И когда явился голова в славный град, как прибыл в палаты княжеские… Открыл он глаза Вию. Силой власть забрал! И князя… и дружину. Всех пожег.

Подавленно замолчали мужики, призадумались.

– Выходит… – вдруг задумчиво заговорил один из собравшихся. – Исполнил староста слово молодцу данное. Нынче именно князь и владеет чудищем.

И тут же получил в глаз.

За соседним длинным столом шумная, изрядно подвыпившая ватага служивых закончила горланить песню и теперь все они вопили наперебой:

– За великие дела!

– За князя!

– За князя Кривоню!

К ним уже спешил толстенький корчмарь с доброю дюжиной заманчиво булькающих кувшинов.

Лист Ведающих: Вий

Облик.

Никто из ныне живущих не видал сие древнее зло, нет нынче тех, кто помнит тот ужас, что творило оно в давние времена. Разное приписывали Вию: кто рогов множество, кто тело грузное, кто крылья рваные, обгоревшие. Где истина, неведомо. Однако в одном сходятся все сказания, одно прошло сквозь сотни веков – гибельная сила взгляда сей нечисти могучей настолько велика, что таит он до поры очи свои под запором век.

Обиталище.

Говорят, что где-то в ведунских рукописях, что не пожгли после раскола, находили знающие люди заметки, будто давным-давно великие колдуны заперли обманом древнее чудище, заковали во множество оков наговоренных, укрыли ту темницу в самых далеких и мрачных пещерах, чтобы никогда впредь не познал мир взгляда Вия, да только…

Норов.

Как и любое из древних порождений мира, не знает сие чудище ни жалости к роду человеческому, ни сострадания, потому как и не видит вовсе в них достойных существования. Так не подумает жалеть проходящий по тропе разбойник погибших мурашей из ненароком разворошенного муравейника.

Вняти.

Нипочем нельзя давать Вию надолго открывать свои очи, потому как с каждым мигом все больше сжигает он мир, саму суть бытия. Да и сам он знает то, а потому не часто поднимает крепкие веки.

Борение.

Нет знаний ни у людей, ни даже у мудрых берендеев, можно ли одолеть древнее зло. Чуждо оно миру, не взять его ни огню, ни стали булатной, ни камню крепкому. А как смогли сковать когда-то колдуны Вия, то уж давно неведомо…

2. Сказ про то, что было аль не было

Всю неделю, что путники продвигались на юг, Отера не покидало ощущение, что где-то ему несказанно повезло, но он все не мог взять в толк, где именно. Дядька же после того как они покинули злосчастные Нижние Бздуны только и делал, что издевался над парнем. Нет, он не сказал ни слова упрека, не разразился обличительной речью, но всю дорогу юноша ощущал на себе тот самый взгляд, который было ни с чем не спутать. Так смотрят на глупого котенка, погнавшегося за мухой и свалившегося в канаву или на щенка, без устали несущегося за собственным хвостом. Или вот не повесу-парня, которого знаешь с детства. И вроде бы думаешь, что понимаешь, чего ждать, а он, поди ж ты, каждый раз удивляет очередной глупостью. И каждый раз выходит при этом сухим из воды.

Недаром говорят – дуракам везет.

Не раз слышал Отер еще в юности шепотки вослед, мол, чурами поцелованный. Ведь любой другой, решись кто на подобную глупость, давно сгинул, а этому хоть бы хны. Оттого не раз смотрели острожане на купеческого сына так, как смотрел нынче дядька.

Помесь насмешки и зависти.

И ладно б коль кто другой пялился, то махнул бы рукой Отромунд, дело привычное… Но бирюк. Слишком дорого было слово бородатого молчуна для парня, слишком широко распахнута была его наивная душа для дядьки, а потому и воспринималось оно острее. Оттого все то время, что шли они лесными тропами пребывал молодец в самом дурном расположении духа. И бирюк, угадав настроение подопечного, все же сжалился, пошел на мировую.

Северные мхи нехотя уступали место лесному мелкому разнотравью. Да и валунов, что ранее были часто разбросаны по всем окрестностям, словно некий великан когда-то засеял землю каменными зернами, становилось все меньше. А когда уж вечная надоедливая мошкара сменилась звоном комарья, показавшегося вдруг таким родным, то тут и гадать было нечего – стали они гораздо южнее. Трудно было сказать точно, где они, потому как очень быстро теряешь в лесу точность пути, однако по прикидкам дядьки место было где-то между Вящеградом и Сартополем. По крайней мере, бирюк бурчал про это вполне уверенно да и шел твердо, без выискивания направлений да примет.

Кругом было ладно. Даже слишком.

За все то время не попался им ни один мертвяк, не докучала лесная нечисть. Русалки, чащобные дурехи, что по началу лета прямо жизни не знают, чтобы не напакостить кому, и те словно попрятались по верхушкам деревьев да носу оттуда не казали.

Однако вскоре подобным странностям нашлось объяснение.

Прогалина показалась как-то внезапно. Обрубило лес одним махом и вот перед спутниками уже раскинулся широкий пустырь. Окруженное густыми зарослями, в долине колосилось золотом поле. Было оно давно заброшенное, одичалое и когда-то взошедшие здесь злаки давно перемешались с бурьяном и пустоцветом. Чуть поодаль же, по правую руку, чернели остатки деревушки. Небольшое поселение, домов в десять, не больше, было выжжено дотла много лет назад. Уже заросли высокой травой не только обгоревшие костяки изб, но и широкие дороги, и казалось теперь, словно из зеленого колышущегося ковра страшно тянут кривые пальцы мертвые хижины. Силятся достать солнышко, утащить к себе, под землю.

Путники невольно притихли, потому как от подобного зрелища внутри тут же встало тяжелое гнетущее чувство, и не сговариваясь двинулись к руинам. Отчего-то даже не пришло в голову обойти гиблое место стороной, хотя было бы это самым разумным. Хоть деревня сгорела и давно, а все же в местах, которые жизнь покинула уж очень любила всякая погань обитаться. Вряд ли какая могучая тварь (те-то любят внимание, им страх подавай), но на какую-нибудь дикую стригу или жердяя вполне можно было наткнуться…

И все же юноша с дядькой пошли прямиком к пожарищу.

Словно манило что-то.

Проходя вдоль главной улицы, не спеша двигаясь вдоль перекошенных изб, путники озирались. Где-то еще можно было различить провалившиеся крыши, уже порядком присыпанные нанесенной землей с растущими из нее молодыми деревцами. Закопченные трубы печей строго высились столбами. Вроде бы и была деревня как деревня, мало ли на многострадальной Руси жгут да разоряют селения, а все же что-то резало глаз, цеплялось. Будто соринка. И не вытащить, и не проморгаться.

– Дома как-то чудно стоят, будто кругом. – пробормотал Отер, заглядывая в черный провал одной из хижин. Даже в летний светлый день в полуразрушенную хибару входить было боязно.

Вместо ответа дядька лишь кивнул вперед и парень застыл в изумлении.

Прямо посреди урочища, в центре, торчали страшно-обгорелые идолы пращуров, но не это поразило молодца. Грубо рубленные лица чуров-предков, какие вырезают на столбах в каждом селении, были безобразно узородованны. Видно было сразу, что рубили их и драли с большой злобой, целясь прямиком в образа, стараясь исказить, сбить личины и оттого выглядели они теперь не человечьими, а будто безумный резец попытался изобразить на дереве самые страшные порождения древних кошмаров. Деревянные засечки и сколы давно уже потемнели, став чуть ли не одного цвета с копотью и то, что осталось теперь от глаз, глядело на незваных гостей.

Безмолвные поруганные пращуры.

– Да кто ж это такое свершить-то осмелился? – только и сумел выдавить молодец. Да, знал он, что после раскола из года в год все больше теряли люди веру в охранение и подмогу чуров, но все же чтить старались. А чтобы такое совершить… За подобное и от Небыли можно было немалую взбучку получить, потому как даже нечисть уклад блюла. А потому никакие разбойники, никакие набежники и помыслить о подобном не смели. Говорят, что даже степняки кочевники, что на своем пути разоряли все и вся, не трогали истуканов в деревнях. Коль сгорят, подхваченные жаром – так тому и быть, а сами не палили. А уж, чтобы глумиться… Разве что псоглавцы, ужас Ржавых Степей, не погнушались бы, да только до восточной окраины, поди, не один месяц пути. Не забрались бы сюда собакоголовые.

Из тяжких дум парня вырвал все тот же дядька. Тронул за плечо, показал пальцем в высокую траву у подножья истуканов.

Там, почти невидимая отсюда, лежала широкая доска. Была она порядком сгнившая, однако ж все еще можно было прочитать вырезанные на ней черты. Короткая была надпись да только все объясняла.

«Смерть поганым ведунам!»

И больше ничего.

Да только и того хватило, потому как все встало на свои места. Ведунским капищем была эта деревня, местом обитания и пребывания очельников. Много лет назад, видать, сожгли дотла, все разметали да и идолов попортили, чтобы не было покоя и защиты нигде для проклятых Ведающих. Немало таким промышляли люди в первые годы после раскола. Может из соседних деревень, а может и князь какой выслал дружину покарать злодеев. Так ли теперь важно.

Отер долго смотрел на деревяшку и, сам того не замечая, кивал.

– Теперь ясно, отчего нам в дороге ни лешачка, ни костомаха не попалось. – задумчиво пробормотал он. – То всякому известно, что стороной нечисть обходит гиблые капища ведунов.

Дядька только хмыкнул согласно и вопросительно кашлянул. Мол, как думаешь, тут заночуем?

– Дело верное. – Не стал ерепениться парень. – Здесь нас ночью ни ырка, ни стрига не достанет. Как знать, может…

Шум, раздавшийся из темноты ближайшей избы, в гробовой тишине мертвой деревни прозвучал как боевой рог набежников. Отер и дядька похватали оружие и отскочили подальше от опасной прорехи. Мало ли, кто нашел себе пристанище здесь. Не небыльник, так голодный медведь – тоже мало радости.

Спутники замерли, встав поближе друг к другу и готовые к схватке. В потемках же, меж тем, кто-то грузно ворочался, сопел и ворчал. Вслушавшись, Отер смог различить человечью речь и немного выдохнул. Коль разумное существо, то всегда можно слад попытаться найти, а уж потом рубиться.

– Эй, выходи, кто там! – крикнул он, постаравшись понизить голос до баса.

– Ты чего верещишь, как обделенный? – сонно ответила сгоревшая изба и стала выдавливать из себя грузное нечто.

На белый свет постепенно, словно нехотя являлось могучее тело. Было оно так широко и плечисто, что мельком Отер подумал, а как вообще до этого вся сия махина втиснулась в проем. Немного успокоило юношу то, что обитатель развалин был одет, причем весьма нарядно. На белый свет медленно выходила яркая, цвета бурного ручья, рубаха, подпоясанная кушаком, который был расшит цветочными узорами так пестро, что даже в солнечный день резало глаза. Всю эту красоту перехватывало несколько широких ремней, обшитых серебряными пластинами. Каким чудом кожаные ленты держались, а не лопались на обширном пузе, так и осталось для парня загадкой. Тут же висели и дорогие деревянные ножны, клепанные золотыми узорами, несколько мешочков с деньгой, какие-то цепочки, с нанизанными на них обережками и поясной идолок-охранка. Такие часто носят купцы и путешественники, веря, что те помогут от бродячей нежити. На ножищах любителя развалин топорщились широкие полосатые порты, утопавшие в алых сапогах тонкой кожи. Самым последним же явилось лицо, вполне, надо сказать, человечье. Было оно красное от натуги и копошения, шло пятнами и лоснилось от пота так, что рыжеватые кудри налипли на виски. Мясистые щеки обрамляла ржавенькая бородка, однако усов под широким плоским носом не было. Любят подобным манером бриться восточные окружники, подражая степнякам.

Когда же с извлечением всех необъятных телес было покончено и толстяк отдышался да встал во весь рост, то Отер понял, что был-то незнакомец и не жирен вовсе, а скорее грузен. Лишнее мясо выглядело ладно, могуче. Видел как-то юноша приезжавших в острог силачей, что на потеху народу с легкостью гнули оковы от ворот – так вот те под стать были. Крупные, излишне массивные, больше походившие на пузатые бочонки, однако ни у одного острожанина не хватило дурости насмехаться над силачами. Может и этот из них…

Пока юноша, слегка опешив, разглядывал человека да размышлял, тот широким махом ладони отер пот с лица и сверху вниз осмотрел молодца. Будучи выше парня на добрую голову, а в плечах шире раза в два, он мог себе позволить подобное.

– Дарова! – громыхнул он и широко улыбнулся, показав Отромунду, что во рту недостает с пяток зубов, причем на самых видных местах. – Вот те на, уж не думал, что вштречу тут кого.

Горлопан легонько хлопнул Отера по плечу в знак своих дружеских намерений, отчего последний едва устоял на ногах. Громила порядком шепелявил и говорил с присвистом, но это не казалось смешным. Да и вообще, ощутив на себе тяжелую руку щеголя, Отер был весьма рад его отходчивости. А вот как вылез бы, не позабыв, что разбудили-потревожили? Небось и ножик бы доставать не стал – так бы и скрутил парня в витой рог. А дядькой обвязал.

– Гой еси, незнакомец! – улыбнулся в ответ Отромунд и назвал себя, как подобает: по отцу, по роду, по дому-порогу. Здоровяк выслушал, ни на миг не переставая улыбаться, а после представился и сам.

Выяснилось, что звать-величать того Лебедем. При этом дядька не удержался и хмыкнул что тятя громилы был, видать, знатный весельчак, но Отер только шикнул в ответ. Нечего, мол, добрую беседу портить. Также любитель поваляться по сожженым капищам поведал, что сам он сын княжеский (впрочем, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы по одеждам понять знатность гиганта, хоть венца на челе и не было), что здесь он оказался по заданию батюшки. Велено сыскать ему было младшего брата. Пропал юнец, как в воду канул. Сказал то Лебедь и на лицо его набежала тень.

Вздохнул тяжело. Так, что многочисленные застежки рубахи жалобно заскрипели на груди.

– Отец места не находит. Себя винит. Решил почудить старый князь, как в давние времена устроить сваты. – забубнил раскатом грома верзила, хмурясь все больше. – Мол, так издавна повелось, пращуры так завещали и много веков назад по сему и было, а потому и нам пора к истокам возвращаться. Ибо покарала нас всех судьба за то, что отвернулись от уклада. Дал мне и двум моим братьям по луку тугому да стреле длиной – стреляйте, говорит, как сердце прикажет. Куда попадете, там ваша судьба и будет, там жен себе и сыщете. Мы-то с Лелем, средним нашим уж привыкли, что батюшка нет-нет да и чудит, пусть простят меня чуры за хулу, а потому притворством да хитростью стрелы свои пристроили ко дворам тех, кто нам мил. Дело-то нехитрое. А вот младший наш… эх…

Лебедь рухнул на землю так внезапно, что Отер даже не успел испугаться. Плюхнулся здоровяк на седалище, примял могучей тушей сочную траву, ни портков, ни природы не желая, подпер кулачищами бороденку и завыл раненным медведем:

– Братик-то, Лесзек, взял да и принял на веру наставления тяти. Вышел на рассвете со двора, натянул тетиву да и пустил стрелу к синему небу. Он, хоть и молодой еще, а дури ого-го. Бывало меня на ломках праздничных через себя кидал. – Попытавшись представить себе чудище, способное швырнуть на потешных драках такого шатуна как Лебедь, Отромунд невольно поежился. Ничего себе дитятко пропало! Не его впору спасать тогда, а всю округу от него. А сын князя меж тем продолжал подвывать. – Вот и унеслась вострая неведомо куда. Мы со средним сколько не пытались вразумить Лезсека, что, пустое это, пусть остается да по сердцу невесту сыщет, а он уперся. Наслушался речей про уклады старые. Пойду, говорит, счастье свое искать. Да и тятя, что уж говорить, подлил смолы в огонь, поддакнул. Собрался младшенький да и поспешил прочь из острога, только его и видели. Даже дружинников-охранцов наотрез брать отказался. Сказал, что любовь из-под щитов не ищут.