444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 9)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20

– У нас дома пианино было, – сказал Кулешов, глядя в огонь. – «Красный Октябрь». Мама на нём играла Шопена, а сестра, Лилька, – этюды Черни, и всегда путала в одном месте, в одном и том же такте, двенадцать лет подряд. Я ей говорил: Лилька, это же простая арифметика, там триоли, считай на три. Она говорила: я не арифметикой играю, я пальцами.

До Угры оставалось пять километров. Двенадцать человек грелись над маленьким костром под плащ-палаткой. Четверо суток шли лесами. На трёх лошадях – поклажа, на Бэтээре – шесть мешков тола, сто пятьдесят килограммов.

Шесть мешков сбросили по Лёниной радиограмме: «Мост. Тол. Много. Метель». Один попал в болото. Доставали два дня. Жаров всё это время не уходил с берега.

– А ты? – спросил Стрижов. – Ты-то сам играл?

– Я считал. – Кулешов снял очки и протёр их краем гимнастёрки. – Я, когда мама играла, всегда считал. Сколько нот в такте, сколько тактов в пьесе, какая частота у ля первой октавы. Мама говорила, что я безнадёжен. А папа говорил, что из меня выйдет инженер, и что это даже лучше, потому что инженер может построить пианино, а пианист не может. Папа у нас на заводе работал, на «Динамо», мастером.

– А где он сейчас?

– Под Москвой. В ополчении. С октября писем нет.

Кулешов надел очки. Пыжов подкинул сучок. Лёня открыл рот, закрыл, потянулся к Серафиму.

Лёня постучал ему по колену. Точка, тире, тире. «В». Шатров остальное не разобрал. Кулешов морзянки не знал, но кивнул.

– А у меня дома ничего не было, – сказал Жаров. – Никакого пианино. У меня дома была бабка и коза. Коза была умнее бабки. Бабка однажды пошла в церковь, а коза за ней, и зашла в церковь, и съела у попа епитрахиль. Поп потом бабку отлучил. Не козу, бабку. Коза, говорит, не ведает, что творит.

Засмеялись все, и Жаров, довольный, вынул из кармана коробок спичек, насыпал на ладонь щепотку пороха из разобранного патрона, поджёг, и порох вспыхнул у него на ладони белым шипящим огоньком, и Жаров даже не поморщился, только подул на ладонь, когда погасло.

– Фокус, – объявил он. – Ладонь у меня, товарищи, огнеупорная. Я в детстве в Саратове на спор угли держал. Пять копеек за уголь.

– Кирилл, – сказал Шатров. – Если ты сожжёшь себе руку за сутки до моста, я тебя отдам Шуре. Она из тебя огнеупорного сделает.

Жаров спрятал коробок, но ухмыляться не перестал.

– А мне бы побыстрее, товарищ лейтенант, – произнёс Стрижов, ни к кому особенно не обращаясь. – Я в больнице обещал бочку поставить. Под водосток. Чтоб дождевую собирать. А то сорок вёдер в день с реки – это ж никакой спины не хватит.

– Кому обещал? – спросил Пыжов с интересом.

– Санитарной службе, – ответил Стрижов и отвернулся к огню, и Пыжов переглянулся с Шатровым, и оба промолчали, но Кулешов, не поднимая глаз от своих таблиц, сказал, что у санитарной службы, по его наблюдениям, серые глаза и мужской пиджак, и что для бочки под водосток это исключительно важные характеристики.

* * *

Мост – две клёпаные фермы по тридцать пять метров. Каменные устои, средняя опора в воде. С обоих концов дзоты, с юга зенитка. По пролёту ходит часовой с собакой.

Всё это рассказал машинист Ведерников, который водил через этот мост поезда тридцать лет и который шёл теперь с отрядом, потому что, как он объяснил, хотел посмотреть, как его мост будут ломать. Ломать собирались среднюю опору и обе фермы у опоры.

Тол Жаров разложит на опоре, у воды, под фермами, в три заряда, а подрывать будет с берега, по проводу, когда на мост въедет состав. Состав с цистернами, по словам Ведерникова, ходил каждую ночь в третьем часу, сорок цистерн, два паровоза, и шёл медленно, потому что мост был старый и немцы боялись его сами.

– Сорок цистерн. – Пыжов задумчиво глядел в огонь. – Это ж сколько бензину.

– Много, старшина.

– А нельзя его как-нибудь себе? Хоть одну цистерну. Нам бы на броневик.

– Нельзя, старшина. Этот бензин будет гореть.

– Жалко. – Пыжов подкинул в огонь ещё сучок, ольховый. Этот ему было не жалко.

Ведерников сидел на снятом седле. Когда кончили говорить о бензине, назвал год постройки – девятьсот третий. В двадцать шестом меняли настил. Он, ещё помощник машиниста, первым проехал по новому.

Старая «овечка». Начальник дистанции стоял на берегу, крестился. Ведерников называл номера паровозов, фамилии путейцев. Его не перебивали.

– Товарищ лейтенант, – сказал Жаров, когда Ведерников замолчал. – А можно я завтра, как рванёт, скажу «бабах»? Громко?

– Нельзя, Кирилл. Тихо будешь сидеть, пока не уйдём.

– Ну хоть шёпотом.

– Шёпотом можно, Кирилл.

– Шёпотом – это не бабах, – сказал Жаров огорчённо. – Шёпотом – это пшик.

* * *

Под мост шли вброд, в полночь, по пояс в воде.

Угра в начале мая была холодная, высокая, мутная после паводка, и течение у опоры сбивало с ног. Шли вшестером: Шатров, Жаров, Стрижов, двое бойцов и Ведерников, который отказался оставаться на берегу. Каждый нёс по мешку тола, привязанному к спине, и мешки, намокнув, стали вдвое тяжелее.

Остальные остались на берегу, с Кулешовым и миномётом, нацеленным на северный дзот, и с Пыжовым у провода. Бэтээр стоял в лесу, за оврагом, и его держал за узду Лёня.

Часовой ходил над ними: двадцать шагов, пауза, обратно. Собака цокала по доскам, звякала цепью. На середине часовой закурил. Огонёк был виден сквозь щель. Собака заскулила, гавкнула вниз.

На мосту щёлкнул фонарик. Свет пошёл по воде к опоре. Стрижов погрузился по подбородок. Шатров следом. Дыхание перехватило. Луч прошёл по камням над головами, соскользнул ниже по течению. Собака гавкнула. Часовой заговорил с ней.

Они стояли под опорой, в воде по грудь, прижавшись к мокрым камням, и не дышали. Собака скулила, часовой постоял и пошёл дальше, к южному концу, и собака пошла за ним, оглядываясь.

Жаров сорок минут крепил заряды. Стоял по грудь в воде, вязал проволоку, укрывал мешки брезентом, выводил провод. Ни слова, ни шутки.

Шатров держал ему мешки, Стрижов – провод, Ведерников – фонарик, прикрыв его ладонью так, что свет падал только на руки Жарова, узкой щелью. Двое бойцов стояли у опоры с автоматами и смотрели вверх, на настил.

– Всё, товарищ лейтенант, – прошептал Жаров. – Готово. Три заряда. Каждый может мост свалить. А три вместе – это ж…

– Бабах?

– Не бабах. Это симфония.

В половине второго выбрались на берег, стуча зубами. Пыжов выдал сухие портянки и последний Пелагеин самогон. Провод шёл по дну к кустам. Жаров сел у подрывной машинки, проверил её.

Шатров лежал рядом в мокрой одежде. Дрожь не проходила. Жаров сидел неподвижно, шевелил губами.

Он считал. На юге свистнул паровоз. Жаров замолчал.

Состав пришёл в два двадцать. Его было слышно издалека: тяжёлый, двойной, с двумя паровозами, пыхтящими в два голоса. Потом показался свет, два фонаря на головном паровозе, и потом весь состав, длинный, чёрный, с цистернами, которые в лунном свете блестели мокрыми боками. Состав шёл осторожно и на мост въезжал нехотя, притормаживая на стыках. Головной паровоз прошёл первую ферму, за ним второй. Цистерны пошли одна за другой. Жаров шептал, отсчитывая секунды.

– Двадцать… двадцать один… двадцать два…

– Кирилл, пора.

– Сейчас, товарищ лейтенант. Сейчас. Ещё немного. Двадцать пять… двадцать шесть…

Головной паровоз уже сходил с моста на северный берег, когда Жаров повернул ручку.

Опора взлетела. Фермы выгнулись, цистерны столкнулись на переломившихся рельсах. Мост сложился в реку. Ударило по ушам.

Над первой цистерной поднялся огонь. Рванула вторая, третья. Бензин разлился по воде, течение понесло пламя к повороту. Занялись прибрежные кусты.

Паровоз повис на обломке фермы, накренился и сполз в огонь. В ста метрах жарило лицо. Шатров вжался в землю. Пламя шло вниз по реке, освещало берега.

– Симфония, – сказал Жаров. – Я говорил.

Жаров поднялся во весь рост. Полез на насыпь, смеясь. На рельсах раскинул руки и закричал, перекрывая рёв:

– Ба-а-а-ба-а-ах!

– Жаров! Вниз!

Из северного дзота ударила длинная очередь. Жаров повернулся к нему, упал с насыпи в кусты.

Кулешов положил на дзот четыре мины подряд, и дзот замолчал.

* * *

Шатров и Стрижов вынесли Жарова к лошадям. На руках он оказался маленьким и лёгким. Положили поперёк Бэтээра, закрепили ремнями. Конь не переступал, косился назад.

До рассвета шли лесом на север. Над Угрой стояло зарево, рвались цистерны. Ведерников молчал, затем сказал:

– Тридцать лет по нему ездил. Не думал, что обрадуюсь, когда рухнет.

Помолчал ещё.

– Парня жалко. Весёлый был.

Лёня передал в штаб: «Мост. Нет». Через полчаса приняли поздравление и вопрос о потерях.

– Один, – сказал Шатров.

Лёня отстучал. Больше не спросили.

На привале Пыжов разобрал мешок Жарова. Две шашки тола, клещи с развилки, спички. Банка ливерной колбасы. Как у Жоры. Старшина повертел её и убрал за пазуху.

Хоронили Жарова на следующий день, в деревне Каменка, на маленьком кладбище у разрушенной церкви, под старой липой, в двадцати километрах от Угры.

Копали все по очереди. Ведерников, Пыжов, Лёня с больными пальцами. Вывели ровные стенки.

– Кирилл бы одобрил, – сказал Стрижов.

Кулешов, стоявший у края, вынул из кармана огрызок карандаша и на обструганной доске, которую поставили вместо креста, написал: «Сержант Кирилл Жаров. Сапёр. Саратов. Май 1942». Потом подумал и приписал ниже, мелко: «Бабах». Никто ему не сказал, что это лишнее.

В тот же вечер, в Каменке, их догнал связной от Лопатина. Партизанские железнодорожники по всей линии знали про мост к утру, и к полудню знали, что немцы делают. Мост восстанавливать будут месяц, может, два. А танки, которые шли на платформах с юга, от Брянска, и которые должны были пройти по мосту, немцы развернули назад и пустили в обход. Через узловую станцию под Вязьмой. Там, на узле, их будут разгружать с платформ и дальше пойдут своим ходом, на север, к Дорогобужу.

– Когда разгружают?

– Разгружают уже, – ответил связной. – Первый эшелон вчера пришёл. Второй сегодня ночью. Третий завтра.

Кулешов сидел у костра над таблицами. При словах связного потянул к себе карту Ведерникова.

– Серафим. Мин сколько?

– Сорок девять, – ответил Кулешов, не поднимая головы. – И до узла, если по карте Ведерникова, километров сорок. – Он наконец поднял голову, и очки у него блеснули. – Товарищ лейтенант, на узле ведь не мост. На узле ведь стрелять надо.

Глава 21

Ведерников перевернул немецкую карту, взял уголёк. Начертил главный путь, сортировку, депо и рампу.

– Вот главный ход, – говорил он, ведя уголёк. – Вот сортировка, тут шесть путей. Вот депо, вот водокачка. А вот тут, на отшибе, к западу, тупик. Рампа. Её в девятьсот четырнадцатом ставили, для кавалерии, коней грузить. Длинная, каменная, вагонов на двадцать. Немцы там танки и снимают. Больше негде. На главном ходу нельзя, там поезда. На сортировке тесно. Только рампа.

– Сколько от рампы до леса? – спросил Кулешов.

– До леса-то? – Ведерников прищурился на уголёк. – Лес тут, за полем. Поле ровное, раньше овёс сеяли. Я думаю, вёрсты две с половиной. Может, меньше.

– Мне нужно точно, Семён Ильич. Не может, а точно.

Ведерников поднял глаза. Кулешов ждал с карандашом в зубах, очки сдвинул на лоб.

– Точно не скажу, – покачал головой Ведерников. – Скажу вот что. От стрелки номер семь до рампы четыреста саженей, это я знаю, мы их шагами мерили, когда рельсы меняли. А от стрелки до опушки, где будка обходчика, я ходил пешком тридцать лет, туда и обратно, и выходило двадцать две минуты. Шагом.

Кулешов вынул карандаш изо рта, записал, посчитал на полях, зачеркнул, посчитал снова.

– Две тысячи триста метров, – произнёс он. – Плюс-минус сто. Это много, плюс-минус сто. Мне нужна вилка.

– Какая ещё вилка, сынок?

– Пристрелочная. Одна мина – недолёт, одна – перелёт, третья – в цель. Но для вилки нужно видеть, куда падает. А из леса рампы не видно. Там, – он ткнул карандашом в карту Ведерникова, – бугор. Насыпь старой ветки. Она закрывает.

Шатров подтянул карту. Между станционными путями просвечивали немецкие обозначения на обороте.

На такой дальности рассеивание большое. Нужен наблюдатель на насыпи и связь с миномётом.

– Лёня, телефон, который с Бекетова, живой?

– Ж-живой, товарищ лейтенант. Я его б-берёг.

– Провода сколько?

– К-километр. С-с лишним.

– Хватит. Лёня, Власов, Стрижов. Втроём идёте на насыпь, с телефоном. Кулешов в лесу, у опушки. Вы ему кричите, куда упало, он поправляет. Кричать, Лёня, не надо. Надо говорить.

Лёня покраснел, а Никита Власов, долговязый связист из второй волны, прибившийся к отряду у Луг вместе с Вадиком Морозовым и две недели ходивший у Лёни в подручных, хмыкнул и сказал, что говорить будет он, а Лёня будет крутить ручку.

Шли двое суток. За десять километров до узла оставили Бэтээра в овраге. Миномёт разобрали, понесли сами. Кулешов взял плиту. На привалах садился на неё, не отдавал.

Середина мая. Лес оделся листвой. На привалах перекрикивали птиц. До «Ганновера» оставалась неделя.

Операция «Ганновер». Три немецкие дивизии, танки, авиация, против корпуса, который пять месяцев воюет в тылу, без пополнения, без горючего, почти без патронов. Танки, которые сейчас снимали на рампе, шли туда. Если их не будет, немцам придётся начинать с тем, что есть, а с тем, что есть, у них выйдет хуже, чем в учебнике.

В больнице восемьдесят раненых, сорок лежачих. Даже день задержки пригодится на эвакуацию. Впереди Кулешов споткнулся и выругался по-латыни.

* * *

Рампу немцы освещали прожекторами. Это Шатров увидел первым с насыпи, когда Стрижов вывел его туда посмотреть в первом часу ночи.

Два прожектора освещали рампу с концов. Танки по одному съезжали с платформ. Гусеницы лязгали по камню. Солдаты бежали с фонарями, офицер махал руками.

Средние, с длинными стволами. Для «Ганновера». На соседнем пути шесть цистерн. От одной протянули шланг, заправляли прямо у рампы.

– Тридцать два, – сказал Стрижов шёпотом. – Я считал. Двенадцать уже сняли, стоят за рампой, в поле. Двадцать ещё на платформах. Вторые сутки снимают, по ночам.

– Лёня. Связь есть?

Лёня, лежавший рядом с телефоном, покрутил ручку, прижал трубку к уху и поднял палец. Власов, лежавший за ним, протянул руку, взял у Лёни трубку и сказал в неё, негромко, одно слово: «Готов». В трубке ответили, и Власов передал Шатрову: Кулешов готов.

Жаров предложил бы заряды под рампу. Тола не было. В лесу ждал Кулешов с сорока девятью минами.

– Первую, – сказал он. – По рампе, по центру.

Власов передал, и прошло секунд двадцать, прежде чем со стороны леса донёсся глухой хлопок, едва слышный, и через долгие секунды на поле перед рампой, метрах в ста от неё, вспух разрыв. Недолёт, и на рампе никто не обратил внимания. В рёве моторов и лязге гусениц одиночный разрыв в поле был слышен не больше, чем хлопок двери.

– Недолёт сто. Правее двадцать.

Вторая мина легла за рампой, между путями, у цистерн. Перелёт, и на рампе закричали, а прожектор повернулся, пошарил по полю, по насыпи, и Шатров вжался в землю, и луч прошёл над ним, не останавливаясь.

– Перелёт пятьдесят. Вилка. Серафим, делим пополам.

Третья мина упала прямо на рампу, между двумя танками, и один из солдат с фонарём, бежавший рядом, исчез.

Через десять секунд разорвалась четвёртая. За ней пятая, шестая. Люди разбежались. Танк на сходнях встал поперёк, перекосился. Остальные остановились за ним.

Седьмая и восьмая легли у цистерн. Девятая пробила одну. Из пробоины ударила жидкость, вспыхнула. Горящий бензин пошёл под платформы. Через минуту огонь добрался до рампы. Ближний прожектор лопнул, дальний погас.

– Цистерны, – сказал Шатров в трубку, и голос у него почему-то сел. – Серафим, ещё по цистернам.

А потом в трубке замолчали. Власов крутил ручку, кричал в трубку «лес, лес», потом повернулся к Шатрову с белым лицом.

– Провод, товарищ лейтенант. Перебило.

Из-за депо били миномёты по опушке. Провод могло перебить там. Кулешов больше не слышал наблюдателя.

– Я пойду, – сказал Лёня. Сказал чисто, без единой запинки, и Шатров, который привык к его заиканию, не сразу понял, что это сказал Лёня. – Я знаю, г-где он идёт. Я его сам к-клал.

– Я с ним, – сказал Власов.

Лёня и Власов ушли по проводу. Над лесом рвались мины. Оттуда продолжал хлопать наш миномёт.

Тринадцатая попала во вторую цистерну. Шестнадцатая – в третью. Кулешов работал по последним поправкам.

Через двадцать минут Власов привёл Лёню. Щека разорвана, гимнастёрка в крови, но улыбается. Провод срастили в двух местах. В трубке спросили:

– Куда дальше?

Дальше было уже некуда. Рампа горела, горели цистерны, все шесть, горели платформы с танками, которые не успели снять, и в огне с глухим треском рвались танковые снаряды в боеукладках. Танки, снятые раньше и стоявшие в поле, немцы отгоняли от огня, куда попало, в темноту, и один из них, отъезжая, сполз в кювет и там застрял. Шатров насчитал пожаров одиннадцать.

– Всё, – сказал он в трубку. – Серафим, снимайся. Уходим.

– Товарищ лейтенант, – сказал Стрижов, лёжа рядом и глядя на пожар. – А ведь это он один. Кулешов. Один, из леса, не видя. Одиннадцать пожаров.

– Не один, Стрижов. С Лёней и с Власовым.

– Ну, это да. – Стрижов помолчал, потом добавил неожиданно серьёзно: – А я его всё Профессором дразнил. Думал, очкарик.

– Он и есть очкарик. Одно другому не мешает.

* * *

Поминки по Жарову были через три дня, в Дорогобуже, и Пыжов на этот раз встал за столом сам, не дожидаясь, пока разговор станет громче.

Пыжов поставил на стол жаровскую колбасу. Из мешка достал вторую, помятую. Поставил рядом.

– Жорина, – сказал Пыжов, тронув мятую. – И Кирилла.

Жаров называл ливерную «паштетом для бедных». После гибели Жоры ел, когда давали, молча. Пыжов убрал обе банки к Тимкиным сухарям и пуговице Вадика.

Кулешов поднял кружку.

– Двести килограммов минимум. А Кирилл обошёлся ста двадцатью пятью. Если бы учился, мог бы мосты строить. Он знал, что в них держит.

Выпили за Жарова. Лёня, у которого вся левая сторона лица была замотана бинтом, пить не мог и держал кружку у здоровой щеки. Шура сидела рядом с ним и время от времени поправляла ему бинт, и Лёня терпел, и не заикался, потому что молчал. Стрижов вспомнил, как Жаров на Масленицу изображал медведя и рычал так, что Бэтээр шарахнулся, и все опять засмеялись, и Пыжов сказал, что Бэтээр его с тех пор побаивался и обходил стороной, и что на Угре, когда Жарова на него положили, Бэтээр стоял смирно, как никогда, будто наконец понял, что Жаров не медведь.

А на следующий день Кулешов попал в засаду, из которой не мог выбраться до вечера.

Засаду устроили девки. Санитарки из эшелона, человек пятнадцать, во главе с Тоней Рыбаковой и Маней Лыковой, которые пришли в комендатуру за бинтами и нашли там Кулешова за столом, над таблицами.

Девчонки обступили стол. Потребовали объяснить, как попал в невидимую цистерну. Кулешов покраснел, протёр очки. Начал с Ньютона и сопротивления воздуха.

Нарисовал на бумаге параболу, и девки слушали, открыв рты. Маня Лыкова спросила, зачем мине летать по кривой, если можно по прямой, и Кулешов ответил, что по прямой летает только свет, и то не всегда, если верить Эйнштейну. Маня спросила, кто такой Эйнштейн. Кулешов сказал, что немец, но хороший, и девки засмеялись. Тоня Рыбакова, стоявшая у окна, спросила, сможет ли он попасть из миномёта в окно комендатуры отсюда, если встать на другой стороне площади.

– Смогу. Но не буду. Тут стёкла.

– А если бы не было стёкол?

– Тогда бы попал.

– А в форточку, Серафим Петрович?

Кулешов подумал, посчитал на пальцах и сказал, что в форточку тоже попал бы, но только с третьего раза, потому что форточка маленькая и рассеивание, и девки опять засмеялись, и смеялись долго, а Кулешов сидел красный и не понимал, что смешного.

Стрижов, заглянувший в дверь, увидел Тоню у окна, Кулешова в кольце девок, и ушёл, так и не войдя. Шатров потом слышал, как Стрижов спрашивал у Пыжова, где можно достать учебник по баллистике.

Шатров пошёл в больницу. Восемьдесят два раненых, сорок лежачих. Аркадий Львович показал палаты. Лекарства кончались, бинты стирали в третий раз. Подвод и лошадей для вывоза в городе не было.

– Придут.

– Когда, по-вашему?

– В конце месяца. Может, раньше.

Аркадий Львович протёр пенсне, надел. Откуда сведения, не спросил.

– А перед тем, как придут, – сказал Шатров, выйдя с Шурой на крыльцо больницы, – будет ещё одно. Придут свои. В нашей форме. С нашими документами. Много, человек триста. Скажут, что из-за линии фронта, с пополнением, к Белову. И пойдут к Белову в штаб.

Шура посмотрела на него с тем самым выражением, с каким смотрела в Гридине, когда он запретил тереть снегом.

– Откуда вы знаете, товарищ лейтенант?

– Знаю, Шура. Немецкая поговорка: кто знает, тот молчит. А кто молчит долго, тот потом всё равно говорит.

– Это не поговорка, – сказала Шура. – Это вы сейчас придумали.

– Я её сейчас придумал, а немцы через сто лет скажут, что это ихняя. – Шатров помолчал. – Шура, мне нужна ваша помощь. Мне нужно, чтобы вы посмотрели на этих своих. Близко. Как вы на нас смотрите в бане.

Шура посмотрела на него, усмехнулась.

– Посмотрю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю