444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 8)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Знаю, Стрижов.

– Лёд плохой. Трещит. Через неделю пойдёт. Если догонять, то сейчас.

Шатров посмотрел на сложенные руки Пелагеи. Потом на детей. Митька прижал яйцо к груди.

– Буряка ко мне, – сказал он. – И Жарова из Дорогобужа. Всех, кто может стоять. Через час выходим.

Пыжов достал последние сардины, поставил рядом с куличом. Пелагея любила их: говорила, в детстве такую рыбу ловили в Днепре. Банку старшина обратно не убрал.

Глава 18

В девятом часу вышли к обрыву. Стрижов увидел колонну и выругался.

Два часа шли лесом без остановок. Пелагея осталась под образами. Шура увела детей в больницу. Хорн обещал не трогать Сокольники. Про Гридино не обещал.

У стволов чернели проталины. Лес кончился обрывом. Внизу по реке шли каратели.

Дорогу размыло. Колонну вели по льду, вниз к железнодорожному мосту и станции, за излучиной. Семь километров. На реке стояла талая вода, у берегов темнели промоины. Люди растянулись метров на двести.

Впереди человек двадцать карателей в чёрных шинелях. Потом заложники, кучкой, двенадцать человек, связанные попарно за руки верёвкой. Позади ещё человек двадцать. Шли осторожно, обходя промоины, и шаги их по мокрому льду было слышно даже на обрыве: не хруст, как зимой, а шлёпанье, как по луже.

– Лёд плохой, – сказал Лука Ефимыч, который привёл их к этому обрыву короткой дорогой через лес и теперь лежал рядом, держа трубку в зубах, незажжённую. – Он с краёв уже отошёл. Посередине держит, а у берегов нет. Им до моста ещё версты четыре. Если посередине пойдут, дойдут. Если к берегу, провалятся.

– А нам к ним как?

– Вам к ним никак, командир. Вам по льду к ним не выйти, с берега не пройдёте, там промоины в сажень. Разве что лодкой. А лодок нету.

В бинокль Шатров различил связанных за руки девчонок. Маленькая в синем платке споткнулась. Соседка удержала её за локоть.

Замыкающие оглядывали лес и обрыв. До моста им час, может, полтора.

– Серафим, – произнёс он. – Сколько мин?

Кулешов, лежавший позади, с миномётом, который он притащил на себе через лес вместе с Вадиком Морозовым, ответил, что двадцать две, немецких.

– Лёд пробьёт, Серафим?

– Этот лёд, товарищ лейтенант, пробьёт и граната. Он гнилой. Мина его не пробьёт, мина его разломает. Метров на пять вокруг.

– Тогда слушай. Вон там, впереди колонны, метров за двести, где река поворачивает. Видишь, где лёд темнее? Туда. Не в колонну, Серафим, перед колонной. Поставь мне там воду. От берега до берега, сколько сможешь. Чтобы им не пройти.

Кулешов глянул в бинокль туда, куда показывал Шатров. Таблицы он поднёс к уцелевшему стеклу. Губы у него шевелились, он считал.

– Шесть мин, – сказал он наконец. – Может, восемь. Если лёд такой, как я думаю. А если не такой, то двенадцать. И ещё. Если я поставлю им впереди воду, они повернут назад. А сзади у них тоже лёд, и они его уже прошли, и он уже тоже трещит.

– Тогда пусть поворачивают. Назад, к Гридину, к нам. Там Буряк.

* * *

В девять сорок разрыв поднял лёд перед колонной. В трещины хлынула вода. Вторая мина легла рядом, третья ближе к левому берегу. После шестой поперёк реки открылась чёрная полоса. По краям качались льдины.

Колонна остановилась.

Головные сбились в кучу, показывали на воду и берега. Один выстрелил к обрыву. Другой бросился к правому берегу, провалился по пояс. Его вытянули. Девчонки теснились в середине.

Потом один из карателей, видимо, старший, закричал, и колонна начала поворачивать назад, вверх по реке, к Гридину.

– Пошли, – сказал Шатров. – Вниз, к воде. Стрижов, берёшь людей на правый берег. Пыжов на левый. Огонь только по чёрным. По заложникам никто не стреляет, даже если чёрный за ними прячется. Кто выстрелит в заложника, будет иметь дело со мной.

Спустились оврагом, скользя по мокрому снегу. У поворота вышли к реке. Колонна возвращалась к ним. Люди смотрели под ноги: после разрывов лёд трещал.

С обрыва ударил пулемёт. Каратели легли на лёд, заложники тоже, и лёд под ними, под тяжестью сорока человек, лежавших на одном пятачке, стал прогибаться. Шатров видел это с берега. Вода выступила поверх льда, вокруг лежавших, сначала лужей, потом озером.

Передние каратели побежали к левому берегу. Вошли по пояс в промоину, потащили на верёвках пятерых заложников. Задние рванули вправо – на Стрижова. Семеро остались посреди реки. Рядом лежали трое убитых карателей. Под ними выступала вода.

– Жердь! – крикнул Шатров. – Жердь давайте, доски, что есть!

Вадик сбросил шинель, ступил на лёд. Широко расставил ноги, пригнулся. Вода поднималась вокруг сапог. Добрался до девчонок, перерезал верёвку. Маленькую в синем платке поднял, толкнул к берегу. Она поползла. Вадик взялся за вторую. Лёд под ним просел.

– Вадик! Назад, Вадик!

Он поднял Катю Кошкину, толкнул следом. Повернулся к старикам, шагнул. Лёд разошёлся, Вадик ушёл под воду. Даже руками не взмахнул. Пыжов сбросил мешок, побежал к реке. Шатров схватил за шиворот, удержал.

– Нельзя, старшина. Нельзя. Двоих положим.

– Он же там… он же сапёром хотел… – Пыжов перестал вырываться. – Товарищ лейтенант. Он же у меня ещё банку не выбрал. Не успел.

Через полчаса Лука принёс слегу из лесной сторожки. Стрижов с тремя бойцами связались верёвкой, вытащили стариков и остальных по одному.

Всего спасли семерых: двух девчонок – Катю Кошкину и маленькую в синем платке Маню Лыкову, младшую из сестёр, – двух стариков и трёх баб. Пятерых каратели увели через промоину на левый берег и дальше, к мосту, к станции: Маню Фролову, старшую Лыкову, Дуню, Настю Сёмину из крайней избы и ещё одну, которую Шатров не знал. Буряк со своими пытался перехватить их у моста, но у моста стоял немецкий пост с пулемётом, и конники отошли, потеряв двоих.

На правом берегу Стрижов со своими положил семерых. Ещё один, высокий каратель в чёрной шинели, добежал до самых кустов, остановился, обернулся и поднял руки. Стрижов потом рассказывал, что узнал его. Это был Гаврюшка. Из Сокольников.

Гаврюшка бросил винтовку. Перед Шатровым упал на колени в мокрый снег. Заговорил: заставили, грозили семье, про Пасху не знал.

– Знал, – сказал Шатров. – Ты спрашивал у Луки, в какой избе мы ночуем.

Гаврюшка замолчал. Лука Ефимыч, стоявший рядом, смотрел на него и ничего не говорил, и под этим взглядом Гаврюшка опустил голову. Шатров отдал его Лопатину, партизанам, и что с ним стало потом, не спрашивал.

Маня Лыкова сидела на берегу, закутанная в чью-то шинель, и не плакала. Она смотрела на реку, на полосу чёрной воды, на покачивающуюся льдину.

– Он кто был? – спросила она у Шатрова. – Который меня вытащил?

– Вадик. Морозов. Из Калуги.

– Я его не знала, – сказала Маня. – Он даже не сказал ничего. Взял и пошёл.

– Он никогда ничего не говорил.

Шатров сел на мокрый валун. Перед ним чернела прорубленная минами полоса. У поворота, где провалился Вадик, воду затягивало шугой.

Семерых вытащили. Пятерых надо искать на станции.

Вадика он не посылал. Если бы спросил – не пустил бы. Пыжов сел рядом, помолчал, протянул кисет. Знал, что Шатров не курит.

* * *

Пелагею похоронили на третий день, на гридинском кладбище, рядом с мужем, у старой берёзы. Хоронила вся деревня. Гроб сколотили из досок того самого стола, за которым сидели в пасхальную ночь, потому что других сухих досок в Гридине не нашлось, а Пелагея, как сказала вдова Кошкина, против бы не была.

Дали три залпа. Митька зажал уши, не выпустив яйца. Нюрка смотрела на гроб. Подбородок у неё был Пелагеин.

Лёд пошёл четырнадцатого, ночью, через девять дней после налёта.

Отряд стоял тогда в Дорогобуже, и ледоход на Днепре начался в два часа ночи, с гула, от которого проснулись все, кто спал у реки. Гул шёл снизу, из-под берега, тяжёлый, низкий, со скрежетом, и к утру Днепр под городом, ещё вчера серый, неподвижный, белый, пришёл в движение.

Льдины налезали друг на друга, крошились под обрывом. Город вышел на берег. На льду проплывали следы колеи, чёрное кострище, вмёрзшая рукавица.

На льдине проплыла немецкая каска. На другой – обломок телеги. Где-то ниже по течению остался Вадик. Шатров посмотрел на Пыжова. Тот тоже следил за водой.

Жаров весь ледоход простоял у реки. Через день, когда у берега начали открываться заводи, попросил две гранаты на рыбу.

– Гранатами, товарищ лейтенант. Две штуки. Немецкие, на длинной ручке. У нас их ящик, они всё равно тяжёлые, их далеко не кинешь. А рыба сейчас, после льда, стоит в заводях у берега, как в бочке. Я знаю, я в Саратове так делал.

– Ты в Саратове всё так делал, Кирилл.

– Всё, – согласился Жаров. – Но рыбу особенно.

– А рыба, Кирилл, это не бабах, – сказал Пыжов, стоявший рядом. – Рыба – это продукт. Ты её мне всю не распугай. Мне уха нужна, а не рыбья каша.

– Каши не будет, старшина. Я аккуратно. Я одну кину, в заводь, а вторую на всякий случай.

– На какой случай?

– На случай, если первая не взорвётся, – сказал Жаров. – Или взорвётся мало.

Жаров ушёл с Пыжовым и Стрижовым. Через час хлопнуло дважды. Ещё через час принесли мешок лещей, щук, окуней и налима. Самого большого леща Пыжов нёс под мышкой.

Уху варили во дворе комендатуры, в трёх немецких котелках, связанных проволокой над костром, и варил её Лука Ефимыч, который сказал, что уху варят только старики, потому что молодые не умеют ждать.

Ждали долго, а Лука клал в котёл рыбу по очереди, мелкую сначала, крупную потом, снимал пену, бросал лук, перец из немецкого пайка и лавровый лист, найденный Пыжовым в кармане пленного интенданта ещё в марте.

Ели прямо у костра, из котелков, ложками по кругу. Лёня Вишняков ел быстро и ушёл раньше всех, в комендатуру, к рации. Уху ещё не доели, когда он высунулся из окна второго этажа и закричал вниз, заикаясь так, что никто сначала ничего не понял.

– М-м-м… М-москва! Т-т-товарищ лейтенант! М-москва!

Москву слушали всем отрядом, человек сорок, набившись в комнату, где танцевали под «Лили Марлен». Лёня сидел у рации с наушниками на голове и держал второй наушник на весу, к комнате, чтобы было слышно, и слышно было плохо, сквозь треск, сквозь свист, сквозь чужую немецкую морзянку, которая всё время влезала поверх.

Голос был далёкий, спокойный, знакомый всем. Читали сводку: про Ленинград, про Севастополь, про Калининский фронт, про действия партизан в тылу противника. Про действия партизан слушали стоя. Отряда Метели в сводке не было. Дорогобужа тоже не было. Сказали только, что в районе западнее Вязьмы продолжают действовать части Красной Армии и партизанские отряды, нанося противнику ощутимый урон.

– Это про нас! Западнее Вязьмы. Это ж мы.

– Это про всех.

– Всё равно про нас.

– Ощутимый урон, – повторил Кулешов задумчиво. – Интересно, в каких единицах. Если в танках, то у нас один броневик, и тот без бензина. Если в полковниках, то один полковник, и тот в полотенце.

– В полотенцах, Серафим, – сказал Шатров. – Урон считают в полотенцах. Немецкая мера. Одно полотенце равно одному полковнику.

– А сколько полотенец в генерале?

– Столько, сколько бань в штабе армии.

Кулешов подумал и сказал, что это не метрическая система, и Лёня, не снимая наушника, засмеялся так, что в наушнике затрещало.

Потом Лёня поймал музыку.

Какой-то оркестр, откуда-то, играл вальс, и в комнате стало тихо, и Шура, сидевшая у стены с Маней Лыковой, закрыла глаза. Катя Кошкина, рыжая, стояла у двери, прислонившись к косяку, и беззвучно шевелила губами, подпевая вальсу, слов которого не было.

Пыжов вынул Тимкины сухари и Жорину колбасу, подержал на коленях, убрал. Достал чистую тряпочку, завязал в неё медную пуговицу со звездой. Поднял на берегу у полыньи, рядом с брошенной шинелью Вадика. Положил в тот же карман.

Глава 19

– Красный, – сказал старик-стрелочник, держась обеими руками за рычаг. – Красный на выходном. Встанет как миленький. Машинист у них с Вязьмы, Ведерников, я его тридцать лет знаю, он на красный никогда не ездил, даже когда пьяный был.

Сорок седьмой километр. Будка, сарай, два пути, семафор, штабель шпал и берёзовая роща. Стрелочника звали Ефремом Кузьмичом.

За шестьдесят, служил с царских времён. Немцы его оставили: присланный путеец в первую же неделю перевёл курьерский в тупик. Старик рассказывал об этом с удовольствием.

В будке висели красный, зелёный и белый фонари. Ходики с гирькой-шишкой шли на сорок минут вперёд. Ефрем Кузьмич отказывался переводить их на немецкое время. Путеец две недели искал причину задержек.

– А охрана на разъезде?

– Охраны два человека. Спят в сарае. Днём ходят вдоль путей, ночью спят. – Старик подумал. – Ваши уж их, наверное, разбудили.

Стрижов снял охрану час назад. Отряд залёг по обе стороны путей. Эшелон ждали в третьем часу. Лопатин получил расписание от партизанских железнодорожников.

Эшелон формировали три дня, собирая людей с трёх станций, и все три дня по деревням вдоль линии выли бабы. Вагонов двадцать четыре, людей в них человек пятьсот, в основном девки и парни от шестнадцати до двадцати, угнанные по деревням Вяземского и Дорогобужского районов. В хвосте два вагона с мобилизованными железнодорожниками, которых немцы везли в Германию, на свои дороги. Охрана сорок человек, в двух классных вагонах в голове и в хвосте, и ещё платформа с пулемётом за паровозом.

Пятерых гридинских, по словам Лопатина, погрузили в эшелон на станции позавчера.

– А может, его под откос? – спросил Жаров ещё днём, когда Шатров объяснял план. Сделал он это с надеждой, по привычке. – Я аккуратно. Паровоз под откос, а вагоны встанут.

– Вагоны, Кирилл, не встанут. Вагоны пойдут за паровозом, как бусы за ниткой. В каждом вагоне по двадцать девок. Ты хочешь их всех собрать с насыпи по кусочкам?

Жаров подумал и сказал, что не хочет. Пыжов, сидевший рядом, спросил, как же тогда остановить поезд, если не под откос, и Шатров показал на семафор.

– Красным светом, старшина. Как в городе. Немцы, они на красный не ездят. Орднунг.

– А если поедет, товарищ лейтенант?

– Тогда Кулешов положит ему мину под колёса. Под паровоз. Паровоз встанет, вагоны останутся.

Кулешов, услышав, сказал, что попасть миной в колесо движущегося паровоза ночью – это задача со слишком многими неизвестными, и что он просит обеспечить ему хотя бы одно известное. Шатров обеспечил ему Ефрема Кузьмича.

Шатров лёг у семафора. Пахло креозотом и берёзовыми почками. Над головой пел соловей.

В горах слушал цикад, в городе – капли с разбитых крыш. Под соловья в засаде ещё не лежал. За пением не слышно шагов. Наконец птица стихла. С юга донёсся поезд.

* * *

Эшелон встал у семафора в два сорок, в точности как обещал Ефрем Кузьмич.

Паровоз подошёл медленно, шипя, с длинным свистком, требующим открыть путь, и остановился в двадцати метрах от семафора, окутанный паром. Из паровозной будки высунулся машинист, пожилой, в промасленной фуражке, и крикнул стрелочнику, чтоб открывал. Ефрем Кузьмич, стоявший у будки с фонарём, крикнул в ответ, что путь занят, что встречный, что ждать минут десять.

Машинист выругался, скрылся в будке. На пулемётной платформе завозились. Из переднего вагона вышли двое с фонарями. До будки дошли – дальше нет.

Жаров с тройкой забрался на паровоз с другой стороны. Ведерников и кочегар подняли руки. Сапёр приложил палец к губам.

Кулешов положил первую мину на платформу с пулемётом. Попал он не в саму платформу, а в мешки на её краю, и пулемётчики, выброшенные взрывом, покатились по насыпи. Стрижов с пятёркой ударил по переднему классному вагону из рощи, в окна, и в вагоне погас свет. Пыжов с другой пятёркой бежал к хвосту, ко второму классному.

И вот тут началось то, чего Шатров боялся больше всего.

С задней площадки ударил пулемёт – вдоль товарных вагонов. За досками закричали. Шатров прижал голову к насыпи. Стрелять в ответ нельзя: рядом люди.

– Серафим! Хвостовой вагон! Площадка!

– Не могу, товарищ лейтенант! – Кулешов, стоявший у миномёта в двадцати шагах, развёл руками. – Рядом товарный! В двух метрах! Осколки пойдут в товарный!

На площадке мигали вспышки. Между очередями – три, четыре секунды. В паузах крик стихал, затем начинался снова.

– Жаров! – крикнул Шатров в сторону паровоза. – Кирилл! Двигай паровоз! Назад! На метр!

Жаров обернулся к машинисту, передал приказ. Ведерников кивнул. Паровоз толкнул состав назад. Загрохотали сцепки, в вагонах попадали люди. Пулемётчик вывалился с задней площадки на насыпь вместе с оружием. Пыжов успел раньше, чем он поднялся.

Бой кончился через десять минут. Из переднего классного вагона немцы выходили с поднятыми руками, их было девятнадцать. Из заднего не выходил никто.

Вагоны открывали ломами: замки на дверях были висячие, амбарные, и ключи от них остались где-то у начальника конвоя, которого никто не мог найти. Открывали по одному, от головы к хвосту, и из каждого вагона на насыпь, в темноту, в свет фонарей, высыпали люди. Девки в платках, в тулупах, в ватниках, парни в кепках, мальчишки, почти дети.

Люди прыгали на насыпь. Кто плакал, кто смеялся. Один парень сел на рельсы и больше не встал без помощи. Шатров шёл от вагона к вагону, искал гридинских. Пахло мочой, потом, мокрой соломой. На полу оставались узелки и корзины.

В одном вагоне Шатров увидел на полу самовар, медный, начищенный до блеска, и девчонку лет пятнадцати, которая сидела рядом с ним, обняв его обеими руками, и не хотела выходить, пока самовар не вынесут вместе с ней. Самовар вынесли.

В другом вагоне на стене углём было написано, крупно, неровно: «Мама, нас везут в Германию. Зоя Карпова, Семлёво». И ниже, другим почерком: «Мы тоже здесь были». Шатров постоял у этой надписи и пошёл дальше.

Гридинских нашли в седьмом. Маня Фролова повисла у Шатрова на шее. За ней спрыгнули старшая Лыкова, Дуня, Настя Сёмина и девчонка из Кузьминского. Маня спрашивала про младшую Лыкову. Шатров сказал: жива, в больнице. Она заплакала сильнее.

У двенадцатого вагона Шатров остановился: там уже работал Стрижов.

Стрижов бил ломом по замку, и замок не поддавался, и изнутри, через щели, ему говорил девичий голос, спокойный, насмешливый. Голос говорил, что если товарищ боец будет бить по замку, а не по петле, то простоит тут до утра. Стрижов перестал бить, оглядел петлю и ударил по ней. Петля отлетела с первого раза. Дверь поехала в сторону, и в проёме, в свете фонаря, стояла девушка, высокая, в сером платке, в мужском пиджаке, с тонким лицом и с глазами, которые смеялись, хотя сама она не улыбалась.

– Вот. А вы по замку. Замок у немцев железный. А петли наши, советские, из жести.

Стрижов протянул руку. Девушка спрыгнула сама, прошла мимо и обернулась.

– Тоня, – сказала она. – Рыбакова. Из Вязьмы. Спасибо, товарищ боец.

– Стрижов, – сказал Стрижов. – Рэм. Мастер спорта.

– По открыванию дверей?

– По лыжам, – сказал Стрижов и почему-то покраснел.

– Жалко. Снег-то сошёл.

* * *

Утром в роще сидели пятьсот человек. Пыжов пересчитал, подошёл к Шатрову.

– Товарищ лейтенант. Их пятьсот.

– Я знаю, старшина.

– Их кормить надо. Пятьсот человек. У меня на отряд еды на три дня. Если их кормить, у меня еды на три часа.

– Корми, старшина. Три часа им хватит. Потом они разойдутся.

Пыжов выложил банки, сухари, сахар, горох и пшено. Генеральский шмальцфляйш открыл сам. Бойцы переглянулись. На трёх кострах поставили вёдра. Девчонки мешали кашу с тушёнкой, раздавали по полполовника в котелки, кружки, крышки. Пыжов следил, как пустеет запас.

– Товарищ старшина, – сказала ему одна из девок, круглолицая, в красном платке, протягивая кружку с кашей. – А вы сами-то ели?

– Я не хочу.

– Ешьте. – Девка сунула ему кружку в руки. – Вы на себя посмотрите. Щёки провалились.

Пыжов взял кружку, сел на рельсы. Пустой вещмешок положил рядом. Начал есть.

К полудню жители ближних деревень ушли с партизанскими проводниками. Семьдесят парней Лопатин увёл к Дедушке. Ещё шестьдесят, почти одни девчонки, остались: дома сожжены или заняты немцами. Шура пришла из Дорогобужа, осмотрела их.

– Забираю.

– Всех шестьдесят?

– Всех, кто будет работать. – Шура оглядела девчонок. – У меня в больнице шестьдесят раненых и две санитарки, из которых одна Лыкова, которой пятнадцать лет. Аркадий Львович спит по три часа. Мне руки нужны. Мне всё равно, чьи.

Шура повела их в Дорогобуж, на ходу назначая стирку, кухню и уход за тяжёлыми. Стрижов сопровождал. Шёл рядом с Тоней, рассказывал про первенство Москвы. На полпути она перебила:

– А кроме лыж что умеете?

– Часовых снимать.

– Это видела. Воду носить умеете? Сорок вёдер сегодня.

До ночи Стрижов носил воду. Потом сел на больничном крыльце, растирал плечи. Тоня принесла остывший чай. Посидела рядом, забрала пустую кружку, ушла. Утром Стрижов попросился в больничную охрану. Шатров отказал. Тот даже не обиделся.

* * *

Железнодорожников было четырнадцать. Мобилизованные по всей линии, от Смоленска до Брянска, машинисты, путейцы, стрелочники, связисты, которых немцы везли в Германию. Они сидели у будки Ефрема Кузьмича, курили махорку, которой Пыжов выдал им по щепотке, и разговаривали о своём. Шатров подсел к ним под вечер. Железнодорожники знают всё, что ходит по их дорогам.

– Вяземская линия что, – сказал машинист Ведерников, тот самый, которого Жаров снял с паровоза. – Вяземская линия ерунда. Тут одни теплушки ходят да ваши эшелоны. А вот на Брянск, с Вязьмы на Брянск, там, товарищ командир, с середины апреля такое пошло, что я за тридцать лет не видел. Цистерны. Составами, по сорок штук. Бензин. И платформы, а на платформах под брезентом танки. Я сам водил два состава, неделю назад. От Вязьмы до разъезда на Угре. Там их разгружают и гонят куда-то на север, к вам сюда.

– Сколько танков, Ведерников?

– Не считал. Много. Каждый день по составу. – Ведерников затянулся. – И цистерны каждый день. У немцев, говорят, что-то затевается. Большое.

Шатров сидел на шпалах. «Ганновер». Конец мая, три дивизии против Белова и партизанского края. В июне корпус прорвётся. Не весь.

Внутри кольца останется дорогобужская больница. Хорн знает её адрес.

Танкам нужен бензин, цистернам – рельсы. Линия на Брянск пересекает Угру. Шатров повернулся к Ведерникову.

– Ведерников, – сказал он. – А мост через Угру на этой линии какой?

– Железный. Фермы. Метров семьдесят. – Машинист поднял на него глаза и долго смотрел, и Шатров видел, как у старика в глазах медленно появляется понимание. – Охрана там, товарищ командир. Дзоты с обоих концов. И зенитки.

– Я не спросил про охрану. Я спросил, какой мост.

Ефрем Кузьмич, сидевший рядом с фонарём на коленях, хмыкнул и сказал, что если на мост, то он тоже пойдёт, потому что немецкий путеец на его разъезде перевёл курьерский в тупик, а он, Ефрем Кузьмич, не простил этого до сих пор.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю