444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 5)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 9

– Арбуз, – сказал Жора, подняв палец. – Был один. А продал я его три раза. Одному и тому же матросу.

У костра засмеялись. Жора замолчал. Стрижов толкнул его в плечо:

– Ну рассказывай, ростовский.

Костёр горел в яме, прикрытой сверху лапником, и дым уходил вверх через лапник рыхлым облаком, не столбом. Вокруг стояли сани обоза, двадцать две упряжки, и на санях, укрытые тулупами, брезентом и парашютным шёлком, лежали тридцать четыре раненых. Их собрали за три дня по всей округе у Озеречни, где бригада уже неделю сражалась за деревни у железной дороги.

Бригада прислала раненых в Дорогобуж. Начальник санчасти приложил записку: «Спасибо, забирай».

Шатров и забирал, с тремя санями своих, с Бэтээром, с Шурой и с двенадцатью бойцами для охраны. Обратно до Дорогобужа было сорок километров. Половину прошли за день, а вторую половину надо было пройти завтра, и на этой второй половине была река.

– Ну, в общем, так, – сдался Жора, когда его уговорили. – Мне двенадцать лет. Лето, порт, пароход из Батума пришёл. Матрос сходит на берег, здоровый, как Бабушкин из нашей роты, пьяный, и хочет арбуз. А у меня арбуз есть. Одна штука, я его с баржи тиснул. Продаю ему за рубль. Он платит, берёт, идёт. И роняет. Арбуз, значит, раскололся, матрос расстроился, пошёл дальше. А я подобрал.

– Расколотый, что ли? – спросил Стрижов.

– Не перебивай, лыжник. Расколотый. Я его обратно сложил, половинку к половинке, трещину пылью затёр, и за угол. А матрос через квартал опять арбуз хочет, потому что первый он не донёс, а пьяному человеку, если он арбуз захотел, без арбуза нельзя. Ну и я ему опять. За рубль.

– И он не узнал? – Кулешов даже очки снял.

– Так пьяный же. И темнело уже. – Жора выдержал паузу, оглядывая слушателей, и в свете костра было видно, как у него блестят глаза. – А на третий раз узнал. Когда он его третий раз уронил, и арбуз уже совсем, в кашу. Ох, он за мной бежал! Через весь порт! Через Богатяновку! А я маленький, я в любую дырку пролезу. А он в дырку не пролезет. Так и не догнал. – Жора помолчал. – А деньги я мамке отдал. Три рубля. Мамка спросила, откуда, я сказал, арбуз продал. Она говорит: один арбуз за три рубля? Врёшь. А я ведь, говорю, не вру. Я его три раза продал.

Смеялись у костра и на ближних санях. Шура тоже не удержалась.

– Бесконечно арбуз продавать нельзя, – сказал Кулешов. – Энтропия растёт.

– При чём энтропия? Матрос там был.

– Матрос и есть энтропия.

Шатров смеялся со всеми и думал о реке. Осьма была неширокая, метров пятнадцать, но берега у неё были крутые, и через неё на всём участке, по словам Луки Ефимыча, был только один приличный переезд: деревянный мост у деревни Вольня, по которому шла дорога на Дорогобуж.

В других местах – обрывы и полыньи. Быстрая вода подмывала лёд. Двадцать две упряжки придётся провести по одному мосту.

Унтер ушёл из Кузьминского. По сёлам теперь обещали уже двух коров за парашютиста. О перевозке раненых знали в бригаде и в четырёх деревнях по дороге. Хватит одного доносчика.

* * *

В седьмом часу, ещё затемно, вернулся Стрижов. Присел у погасшего костра.

– Тихо там, товарищ лейтенант. Тише некуда. Мост целый. Ни часовых, ни следов на дороге, всё занесено. – Стрижов снял рукавицу и потёр обмороженную переносицу. – Только я, знаете, в обход пошёл, по опушке. Не по дороге. И там лыжня. Свежая, вчерашняя, под снежком. Одна лыжня, а в ней, если присмотреться, человек восемь шло, след в след. Прошли вдоль реки, до моста и обратно, петлёй. И ещё. Вороны.

– Что вороны? – спросил Шатров.

– Над ельником у моста вороны ходят кругами, а не садятся. Час я смотрел, ни одна не села. – Стрижов поднял на него глаза. – У нас в спортобществе егерь был, он говорил: ворона не садится, где человек сидит.

Лыжня петлёй у моста. Восемь человек прошли след в след. Шатров посмотрел на обоз: головные сани на мосту остановят, хвост отрежут второй очередью. Раненых с моста не унести.

– Лука Ефимыч, – позвал он. – Где ещё можно перейти?

Лука, сидевший у саней с трубкой, долго думал, пуская дым.

– У Бычьего брода. Три версты ниже. Там перекат, камни. Летом по колено, коров гоняют. Зимой там лёд есть, а есть и нет. Где камни, там течение, там полынья. Где плёс перед перекатом, там лёд толстый. Можно провести, если знать. А если не знать, то нельзя.

– А вы сами знаете, где там лёд?

– Я знаю, – сказал Лука Ефимыч. – Я там тридцать лет коров гонял.

* * *

К Бычьему броду пошли лесом. Последний километр Бэтээр пробивал целину по грудь в снегу. Шатров вёл его под уздцы.

– После войны куплю тебе трактор. Персональный. Хватит надрываться.

Конь прядал ушами. По его следу тянулись сани, кренились на корнях.

На плёсе лёд лежал ровно, под снегом. Ниже, у камней, парили две полыньи. Лука пошёл с жердью, простукивал каждый шаг. Вернулся и указал путь: от ольхи к иве на другом берегу, дугой выше камней. Проход шириной в сани.

– Лошадей распрягать, – сказал Шатров. – Сани на руках. Лошадей по одной, на длинном поводу, врозь. На льду никто не останавливается. Раненых с саней не снимать, только если сами могут.

Переходили минут сорок.

Сани толкали по двое, по четверо, осторожно, держась дуги, которую Лука Ефимыч разметил вешками из ольховых веток. Лошадей вели отдельно, по одной, на длинных вожжах, и лёд под ними потрескивал, но держал. Бэтээра вели отдельно от остальных лошадей: по расчёту Кулешова, он весил как две обычные лошади вместе с санями.

Лёд под Бэтээром застонал, прогнулся, пошёл мелкими трещинами. Бэтээр остановился, посмотрел под ноги, потом вперёд, на Шатрова, стоявшего на том берегу, и пошёл дальше, осторожно, раскорячив ноги, и вылез на берег, отряхиваясь.

И тут со стороны моста, три версты выше, ударила стрельба.

Стреляли у моста. Длинно, несколько очередей, затем стихло. Шатров посмотрел вниз по реке. Сигнал? Если у немцев есть вторая группа, пойдёт сюда.

– Быстро! – крикнул Шатров. – Запрягать! Всем в лес, от реки!

Последние сани ещё толкали по льду четверо. Рядом бежал сокольнический парень с вожжами – тот, чью лошадь убили в засаде. Из-за поворота снизу вышли шесть белых фигур на лыжах. Ударили по саням. Лёд треснул. Задние полозья провалились.

Раненых на тех санях было двое.

Пыжов спрыгнул с берега, схватил первого раненого за ворот и выволок. Стрижов вытащил второго. Шпак открыл огонь. Лыжники залегли, один остался на спине.

Сани ушли под лёд. Ездовой провалился по грудь, вцепился в край. Лёд обломился. Течение потащило его к камням. На другой стороне мальчишку подхватили за руки. Немцы.

Через десять минут обоз скрылся в лесу. Немцы остались на своём берегу. Шатров отходил последним. У полыньи лежал убитый Шпаком лыжник. Балахон задрался до пояса: под ним серо-зелёная куртка с широкими нагрудными карманами. Такая же, как у унтера в Кузьминском.

Немецкие парашютисты. В подвесных системах и у грузовых контейнеров они уже погибали – на Крите. Теперь ловили наших до сбора, пока те без связи и тяжёлого оружия.

Под Желаньем со вчерашней ночи выбрасывали ещё две бригады. Семь тысяч человек. Высоко, ночью, вразброс. Они будут резать обмёрзшие замки, искать тюки и друг друга. Унтер и его командир уже знают, где ждать.

* * *

Гауптман Дитрих Хорн сидел на корточках у полыньи и смотрел на следы.

Хорн взглянул на остановившиеся часы. Не стал заводить. С тех пор как приехал в Вязьму, мороз срывал сроки каждый день.

Двадцать с лишним саней. Лошадей вели отдельно, сани толкали руками. Шли дугой выше камней, по вешкам. Хорн вытащил одну, повертел свежий срез. Местный знает брод. Командир распознал ловушку. Во второй раз Хорн не предложит ему столь удобного моста.

– Герр гауптман, – сказал Кесслер. От удара лопатой лицо ещё не отошло: синее, распухшее. – Мюллер мёртв. Пленный внизу.

– Иду, Кесслер, иду.

Проходя мимо Мюллера, Хорн одёрнул балахон, прикрыл куртку. На Крите тот два часа висел на дереве у Малеме. Греки стреляли по висящим. Соседей справа и слева убили. Мюллер тогда дождался помощи. Здесь уже не дождался.

Пленного посадили у костра. Лет семнадцать, мокрый тулуп покрывался льдом. Хорн велел дать ему сухую шинель и чай. Сел напротив. Говорил по-русски медленно, с ошибками. Мальчишка держал кружку обеими руками, проливал, не поднимал глаз.

– Как тебя звать?

– Ваня. Фадеевы мы. Из Сокольников.

– Ваня. Хорошо. Пей чай, Ваня. – Хорн подождал, пока мальчишка отхлебнёт. – Кто ваш командир? Как его зовут?

Мальчишка молчал. Хорн ждал.

– Метелин, – сказал наконец Ваня. – Лейтенант. Его Метелью зовут. Все зовут.

– Метель, – повторил Хорн, и Кесслер, стоявший рядом, перевёл вполголоса: «Der Schneesturm». – Он старый? Опытный?

– Он молодой. – Ваня поднял глаза, и в глазах у него, сквозь страх, мелькнула гордость. – Он молодой, а командует как старый. Как будто ему сто лет. Он знает всё наперёд. Он говорит, и так и бывает.

Хорн велел накормить пленного и отвести под присмотр к старосте. Вышел к полынье. Кесслер встал рядом. Метелин ведёт раненых сорок километров и не бросает. На этом его можно поймать.

– Он придёт за своими, – сказал Хорн. – Надо только дать ему узнать, где они.

Минувшей ночью русские начали вторую выброску у Желанья. Авиаразведка доложила: под Калугой транспортных самолётов больше, чем в январе. Будут новые группы, новые потерянные тюки. Хорн после своего прыжка два дня искал людей. Эти тоже станут искать.

– Кесслер. Сколько у нас людей?

– Шестнадцать, герр гауптман. С Мюллером было семнадцать.

– Мало. – Хорн сплюнул в полынью и проследил, как плевок утащило под лёд. – Напишите в штаб. Нет, не пишите, я сам поеду. Нам нужны люди, сани и полицаи, которые знают лес. Много полицаев. И нам нужны карты всех полян отсюда до Юхнова, где может сесть самолёт или упасть десант.

Глава 10

– Инфляция, товарищ лейтенант, – сказал Пыжов мрачно, глядя в тёмное небо. – Вот что сейчас будет. Семь тысяч куполов. Пелагея Ивановна по миру пойдёт.

Над поляной пока не гудело. За Лугами, в пятнадцати километрах от Желанья, Шатров нашёл ровный участок длиной полтора километра. По краям – редкие берёзы.

Три кучи хвороста сложили треугольником, облили бензином из последней бочки. У каждой ждали двое с кресалом. Позавчера Лёня передал знак в бригаду, оттуда связались с Калугой. На том конце трижды переспросили.

– Гиперинфляция, старшина, – поправил Шатров. – Немцы в двадцать третьем году через это прошли. Буханка хлеба стоила миллиард марок. Люди деньги в тачках возили.

– Миллиард за буханку? – Пыжов перестал смотреть в небо. – Врёте.

– Немецкая история. Можешь у Кулешова спросить.

Кулешов подтвердил и начал объяснять денежную массу. Пыжов перебил:

– В валенки вкладываться надо. Ноги у всех, купола не у всех.

– В консервы, – предложил Шатров.

– В консервы я ещё в январе вложился.

– А я в коней, – сказал Сивоконь, придерживая вороного у саней. – Конь, старшина, всегда в цене. Коня съесть можно.

– Ты своего съешь, – сказала Шура издалека, от соседнего костра. – Посмотрю я, как ты пешком за немцами угонишься.

– Я, товарищ санинструктор, за вами пешком угонюсь.

– За мной, старший сержант, и на коне не угонишься.

Буряк, сидевший на санях рядом с Шатровым, фыркнул в воротник. Пыжов покачал головой и занялся банкой.

Выброска второй волны шла уже пятую ночь. Прошлую ночь Шатров провёл на соседней поляне, у Желанья, куда его отряд подошёл вместе с эскадроном Буряка, и видел, как это выглядит со стороны земли.

С земли это было ещё хуже, чем с неба. Самолёты приходили поодиночке, с большими промежутками, на разной высоте. Кто-то бросал людей на костры, кто-то в стороне, за пять, за десять километров, кто-то, судя по всему, вообще не нашёл района и сбросил, где пришлось.

Всю ночь по лесам вокруг Желанья вспыхивали и гасли ракеты, стучали выстрелы, и к утру на поляну вышло не больше трёхсот человек, из которых половина была без оружия, потому что оружие шло в тюках, а тюки лежали по лесам.

Утром Стрижов нашёл три места, где немцы перехватили одиночек. Несколько убитых на каждом. Подсумки срезаны, оружие забрано. У двух тела ещё висели в стропах на деревьях. Вдоль следов шла лыжня: группы примерно по десять человек.

У Луг Шатров поставил лыжные дозоры двумя кольцами. Конники Буряка перекрыли дороги и въезды в лес. К каждому костру подвели сани с чаем, тулупами и кашей.

Шпак держал единственную санную просеку от Желанья. Двадцать сборщиков на лыжах ждали выброски: пойдут вдоль курса, подберут снесённых за поляну.

– Лёня, связь с бригадой есть?

Лёня сидел в санях, в шалаше из плащ-палаток, с наушниками на голове, с забинтованными ещё кое-где пальцами, и постукивал ключом. Он поднял голову и показал большой палец.

– Передай ещё раз. Для командира корпуса лично. Немецкие истребители с ближнего аэродрома охотятся за нашими связными самолётами днём. Над районом высадки. Командиру корпуса днём не летать. Повтори.

Лёня передал. Отстучал быстро, без единой запинки, как всегда, когда стучал, а не говорил, потом долго слушал, потом снял наушники и сказал, заикаясь больше обычного:

– П-п-приняли. Г-г-говорят, п-передадут. Т-товарищ лейтенант, а там с-с-спросили, откуда у н-нас такие с-сведения.

– Скажи, от пленного. Скажи, пленный лётчик.

Лёня передал. В третий раз за три дня. Двадцать третьего Левашов полетит в район высадки днём. Связной самолёт собьют. До этого оставалось три дня. Шатров договорился с Лёней: повторять предупреждение каждый вечер.

* * *

Самолёты пришли в полночь.

Кулешов первым поднял голову. С востока нарастал гул поршневых моторов.

– Зажигай!

В трёх концах поляны вспыхнул хворост. Занялся бензин, пламя поднялось выше берёз.

Первый самолёт прошёл над поляной. Из-под брюха посыпались точки, раскрылись купола. Ложились кучно, прямо к кострам. Шатров насчитал двадцать восемь, затем сбился. Через десять минут пришёл второй – тоже попал. Третий сбросил над лесом, за километр. Туда ушли сборщики. Четвёртого не дождались.

Первые приземлившиеся выбирались из снега у костров, и их встречали, отстёгивали, совали в руки кружки с горячим чаем, укутывали в тулупы и вели к саням. Они смотрели на встречающих ошалело, не веря, что их кто-то ждал.

– Вы кто? – спросил у Шатрова высокий лейтенант с разбитой губой, которого только что вытащили из подвесной. – Вы откуда здесь? Нам говорили, тут никого нет, только партизаны.

– Мы и есть партизаны. С зонтиками. Восьмая бригада. Добро пожаловать в тыл, лейтенант. Чай горячий, каша в санях, оружие ищем. Ты свои тюки видел?

– Тюки? – Лейтенант оглянулся на небо. – Тюки бросали после нас, вторым заходом. А второго захода я не видел. Меня как крутануло над лесом, я только ёлки и видел.

– Значит, ищем по нитке. Сколько вас в самолёте было?

– Двадцать два. С командиром роты.

– Командир роты где?

– Не знаю. – Лейтенант облизал разбитую губу и поморщился. – Он первым прыгал. Он всегда первым прыгает.

К рассвету сборщики ещё выводили людей из леса. Тогда же пришли лыжники в белом.

С юга, от болота, к опушке вышли около двадцати немецких лыжников. За ними – полицаи, примерно столько же. Шли к крайнему костру, где собирали людей с третьего самолёта.

Немцы перебегали от дерева к дереву. Второе кольцо дозоров пропустило их и закрылось за спиной.

Первое открыло огонь навстречу. Шпак лежал за поваленной берёзой у болота: сюда его перевели полчаса назад. Бил длинными, менял диски. Шатров разрешил.

Немцы залегли, затем собрались и рванули назад, в один участок. Восемь прорвались. Остальные остались у болота. Полицаи бросали винтовки, разбегались. На дорогах их ловили конники Буряка.

Отряд потерял троих.

Двух бойцов из прибившихся в январе, с которыми Шатров так толком и не успел познакомиться, и одного из сборщиков, который, увидев бегущих немцев, по ошибке принял их за своих, потому что они были в таких же белых маскхалатах.

Ещё двенадцать человек из второй волны погибли в воздухе и в первые минуты на земле, и тут Шатров ничего не мог поделать. Немецкие лыжники успели дойти до опушки раньше, чем их встретили, и там, у крайнего костра, были люди, которые только что отстегнулись от подвесной.

Уже совсем рассвело, когда над лесом, на востоке, на большой высоте, показался последний самолёт. Он возвращался, отбросав своих куда-то далеко, и шёл домой, на Калугу, медленно, тяжело, четырёхмоторный, с гофрированными боками.

Сверху, из солнца, на транспортник зашли два истребителя. Самолёт не отстреливался. Второй заход. За гофрированным фюзеляжем потянулся дым, серый, затем чёрный. Транспортник снижался ещё две минуты и скрылся за лесом. Оттуда поднялся столб дыма.

Шатров проследил, куда ушли тени. Они ушли на север, к Вязьме, низко над лесом, и Шатров засёк направление по солнцу.

* * *

Двадцать третье февраля Пыжов устроил в колхозном амбаре Луг. Сколотили столы, принесли лавки. Из Дорогобужа притащили немецкую железную печь. У неё было жарко, у дверей держался мороз.

Пыжов выдал последний коньяк – по полкружки. Выставил консервы, кроме шмальцфляйша.

– Генералов на праздник не едят. Генералы принимают парад.

Банку поставил во главе стола, на перевёрнутый ящик. Перед ней провёл сардины, ливерную колбасу, советскую тушёнку. Эрзац-мёд – последним, отдельно.

Отряд, кавалеристы и сотня десантников второй волны стучали кружками по столу. Шпак кричал: «Равнение на генерала!» Кулешов вышел вести концерт. Поднял пустую ладонь перед глазами, будто держал программу.

– Номер первый! – объявил он, поправив очки. – Сержант Стрижов, мастер спорта. Разворот на месте. Без лыж.

– Как без лыж? – крикнул кто-то из кавалеристов.

– А так, – сказал Стрижов, выходя на середину. – Лыжи, товарищи конники, это для слабых. Мастер спорта разворачивается душой.

Стрижов показал лыжный разворот – в валенках, без лыж. Упал. В амбаре захохотали. Сивоконь сплясал кубанский танец с ножом в зубах. Доски грохотали под сапогами. Закончил – секунду молчали, затем зааплодировали.

Жаров предложил фокус со взрывом.

– Нет! – хором сказали Пыжов, Шатров и Шура.

Лёня отстучал ложкой по котелку «Катюшу»: сначала текст морзянкой, потом мелодию. Его попросили повторить.

Гармонь лежала у стены. Когда кавалеристы попросили сыграть, Жора взял её. Подобрал «Синий платочек», одной правой рукой, сбиваясь. Никто не засмеялся. Потом встала Шура.

Шура спела «Землянку». Громко, чуть фальшиво. Шатров слушал. Песня уже появилась? Или только появится? Сивоконь стоял у двери с кубанкой в руках.

– Хорошо поёшь, санинструктор, – сказал он, когда она кончила, и сказал без всякого своего кавалерийского форса, негромко.

– Я, старший сержант, всё хорошо делаю. – Шура села на лавку, взяла кружку и отпила из неё.

Лёня вернулся от рации. Он вышел к ней посреди песни: подошло время связи с бригадой. Постоял у двери, затем подошёл и наклонился к Шатрову.

– Г-г-генерал Левашов. С-сбит. Сегодня. Днём. П-погиб.

Шатров смотрел на банку шмальцфляйша. Лёня ждал. Предупреждение приняли трижды. Обещали передать. Генерал всё равно полетел.

Всё по учебнику. Истребители с того же аэродрома сбили транспортник, теперь Левашова. Шатров провёл пальцем по краю кружки. Предупреждать больше некого. Аэродром остался.

– Товарищ лейтенант? Что людям сказать?

– Иди к столу, Лёня. Поешь. Людям пока не говори. Утром скажем.

Лёня вернулся к столу. Шатров вышел на мороз, посмотрел на север. Тридцать километров, истребительный аэродром. Его самолёты сбивали транспортники, на которых можно вывезти раненых. Стрижов вышел следом, закурил.

– Стрижов, – произнёс Шатров. – Сколько километров ты можешь пройти за ночь на лыжах? Не ты один. Двадцать человек с грузом.

Стрижов затянулся, выпустил дым и подумал.

– Сорок, товарищ лейтенант. Если луна и если лыжня. А если по целине, то тридцать.

– Тридцать хватит, – сказал Шатров и пошёл обратно в амбар, где Жора Шпак, вторично за вечер, взял гармонь Фроловых и теперь пытался подобрать двумя руками «Барыню».

Глава 11

– Это не шоколад, – сказал Шатров, вскрывая ножом круглую жестянку. – Это, товарищи, топливо. Немецкие лётчики его жрут, чтобы не уснуть над Англией. Тут кофеин, кола и ещё какая-то дрянь, от которой сердце стучит, как у зайца.

В красно-белой жестянке лежали два шоколадных круга, разделённых на дольки. Стрижов рассчитывал на праздник. Пыжов держал коробки в особом мешке и выдавать не собирался. Шатров разломил шоколад. Двадцать лыжников получили по четверти круга.

– Сейчас съесть. Больше не брать.

– А если больше? – спросил Жаров, который уже сунул свою четвертушку в рот целиком.

– Если больше, Кирилл, ты будешь бегать по лесу до утра и искать, что бы взорвать. Ты и так этим занимаешься, но с шоколадом будешь делать это громче.

Шоколад горчил, пах жжёным кофе.

– В Ростове такое от поноса продавали, – сказал Шпак.

Кулешов, остававшийся с миномётом в лагере, понюхал свою дольку.

– Концентрация кофеина на грамм?

Шатров не помнил.

В каптёрке Мыколы Тарасовича стояла такая же жестянка, с надписью «Scho-Ka-Kola». В ней держали пуговицы. Старшина говорил: дед отбил ящик под Вязьмой, неделю потом не спал. Шатров убрал нож.

Аэродром лежал в тридцати километрах к северу, на полдороге к Вязьме. Про аэродром рассказал пленный, взятый конниками Буряка под Желаньем, немецкий техник, тощий, в очках, которого Жора два дня звал «ихний профессор».

Техник назвал стоянки истребителей и «юнкерсов», заправщик, казарму, зенитку. Нарисовал маршрут часовых, указал время смены. Рассказал про печки: механики подводят под капоты брезентовые рукава, прогревают моторы. Иначе утром не заведутся.

Печки растапливают с вечера. Механики выходят к самолётам в четыре, а до четырёх спят. Шатрову эта подробность понравилась больше всех остальных. Она означала, что до четырёх утра у каждого самолёта стоит печка с бензином, а у печки не стоит никто.

В сумерки вышли двадцать человек. Автоматы, гранаты, по два диска. Жаров нёс тол. Шпак взял пулемёт, несмотря на уговоры. На первом привале заявил:

– На Богатяновке и не такое носили.

* * *

Первые пятнадцать километров шоколад работал так, что Шатров пожалел о своей щедрости.

Шли по лыжне Стрижова, след в след. К пятнадцатому километру никто не отстал. Разговаривали вполголоса, без остановки.

Жаров рассказывал Стрижову, как в детстве взорвал в Саратове общественную уборную карбидом. Стрижов в ответ рассказывал, как на первенстве Москвы обошёл на последнем спуске чемпиона Союза. Жора говорил о Ростове, со всеми и ни с кем.

Шатров шёл вторым. Разговоры слышались с хвоста колонны. На двадцатом километре остановился.

– Тишина.

Замолчали. Жаров ещё несколько раз открывал рот, но Стрижов толкнул его локтем.

К аэродрому вышли в первом часу. Залегли в ельнике. Шатров полчаса осматривал поле в трофейный цейсовский бинокль. Стёкла запотевали, рукав в инее только размазывал влагу.

Под телогрейкой по спине стекал пот. Шатров приподнял ворот, затем снова застегнулся. Мороз под тридцать. Стрижов рядом перечислял самолёты и посты. Поле было выметено ветром, стоянки тянулись вдоль леса.

Истребители в капонирах из снежных валов, каждый накрыт брезентом, из-под которого торчал только хвост с крестом. Шатров насчитал их двенадцать. Дальше, в дальнем конце поля, чернели большие угловатые силуэты транспортных «юнкерсов», шесть штук, в ряд, с опущенными носами. У каждого самолёта, как и обещал техник, стояла низкая железная печка на полозьях, и от печки под брезент тянулся толстый рукав.

Посреди поля, на бугорке, торчали стволы зенитки. У леса светились окна двух длинных бараков. Часовые ходили парами вдоль самолётов, туда и обратно, и Шатров засёк по часам: пара проходила мимо капониров за шесть минут, потом на столько же уходила к «юнкерсам».

План был простой. Жаров с пятью бойцами идёт к «юнкерсам», по толовой шашке в мотор каждому, запалы на двадцать минут. Шатров со Стрижовым и остальными берёт истребители: гранату под брезент, в кабину, в мотор. Жора с пулемётом ложится напротив бараков и не даёт никому выйти, когда начнётся. Уходят все одновременно, по сигналу, и уходят по своей лыжне, быстро, пока немцы тушат.

За десять минут до выхода с востока донёсся новый мотор.

Тихий, высокий треск. У-2. Шатров различил два мотора, затем ещё один. Шли к аэродрому.

– Это что? – спросил Стрижов шёпотом.

– Наши. Бомбить будут.

– Нас, что ли?

– Их. Но нас тоже, если попадёмся.

На аэродроме завыла сирена. В бараках вспыхнул свет, двери распахнулись, и из них начали выбегать люди, человек по пять, по десять, полуодетые, и бежать не к самолётам, а в сторону, к щелям, отрытым в снегу за бараками.

Часовые побежали в щели. Зенитка подняла стволы, трассы ушли в небо. У-2 прошёл над полем. Первая бомба разорвалась у зенитки, вторая – в сугробе, третья попала в крышу барака.

Шатров посмотрел на оставленные капониры.

Немцы сидели в щелях, зенитчики смотрели вверх. До самолётов можно добраться. Только наши бомбы продолжали падать.

– Пошли. Всё как договорились, только быстро. Жаров, запалы на десять минут, не на двадцать. Жора, по баракам не бей, бей по щелям, когда полезут.

Они выскочили из леса на лыжах, пригнулись и пошли к капонирам. Зенитка била вверх. Над полем кружили У-2, бросали бомбы. При каждом разрыве Шатров втягивал голову.

У первого капонира Шатров откинул брезент. Из-под капота тянуло тёплым воздухом и бензином. Он бросил гранату в рукав печки у мотора, побежал дальше. За спиной рвануло, занялся промасленный брезент.

Стрижов шёл по левому ряду, Шатров по правому. Ещё шестеро – за ними. Через три минуты горело семь самолётов, через пять – все двенадцать. У последнего капонира брезент уже пылал: огонь перекинулся от соседнего.

На другом конце поля ухнули взрывы. Первый «юнкерс» переломился, пламя вырвалось из фюзеляжа. У второго загорелось крыло. Третий стоял целым. Жаров с двумя бойцами ещё возился у моторов.

– Кирилл! Уходим!

– Сейчас! Одну минуту! – Жаров, не оборачиваясь, махнул рукой. – Он же целый стоит! Жалко!

Из щелей полезли немцы. Шпак дал длинную по брустверу, загнал обратно. У-2 уходили на восток. Зенитка опустила стволы и начала разворачиваться к лесу.

Жаров подбежал к Шатрову, весь в копоти.

– Остальные тоже заряжены. Через четыре минуты взлетят. Без лётчика!

– Все к лесу! – крикнул Шатров. – По лыжне! Бегом!

Зенитка ударила по опушке. С ёлок посыпались ветки. Двоих ранило: одного в плечо, другого в ногу. Второго подхватили, понесли. Шатров у леса оглянулся. Горели все двенадцать капониров. На дальней стоянке один за другим взрывались «юнкерсы». Последний У-2 уходил на восток.

– Как думаете, товарищ лейтенант, – спросил Стрижов, дыша ему в затылок, – они там, наверху, видят?

– Видят. Утром доложат, что уничтожили аэродром.

– Нечестно выходит, товарищ лейтенант.

– Пусть. Им за это ордена дадут, а нам ордена всё равно девать некуда.

* * *

После рейда заснуть не смог никто.

В лагерь вернулись к полудню, пройдя тридцать километров по своей лыжне. Вместо сна сидели у костров, пили кипяток. Перебивали друг друга: печки, бомбардировщики, горящие «юнкерсы».

К вечеру разошлись по лежанкам. Закрывали глаза, снова открывали. Кто-то вставал, обходил костёр, садился. Шатров лежал под шинелью, смотрел сквозь сосны. Напротив ворочался Стрижов.

– Товарищ лейтенант, – сказал Стрижов в темноту. – А вы после войны что будете делать?

Второй раз за два месяца его спрашивали про «после», и в прошлый раз, в Ил-76, он сказал про пчёл.

– Не знаю, Стрижов. Может, в школу пойду работать. Физкультуру преподавать.

– Вы? Физкультуру? – Стрижов даже приподнялся на локте. – Вы ж командир. Вы в академию пойдёте. Или в генералы.

– В генералы, Стрижов, идут те, кто умеет писать донесения. А я умею только воевать. А ты?

– А я в сборную. – Стрижов лёг обратно и заложил руки за голову. – Я, товарищ лейтенант, чемпионом Союза буду. После войны. Я уже решил. Я на спуске лучший в Москве, я вам не говорил? Мне бы только ноги сберечь.

– Говорил. Раза четыре.

По другую сторону костра Кулешов второй час решал вслух задачу о теплопроводности снежного бруствера. В рейде не был, но шоколад съел – ради научного эксперимента.

Жаров слушал.

– А если тол положить?

Кулешов пересчитал, назвал новую цифру. Жаров спросил про две шашки.

Шпак чистил пулемёт и вполголоса пел про Маню с Нахичевани. Пыжов рядом пересчитывал шоколад. Одиннадцать жестянок. Сложил в мешок, снова высыпал. Опять одиннадцать.

Наутро около восьми над лагерем прошли три наших транспортника. Низко, с востока, при дневном свете. Люди встали у костров, смотрели, как самолёты уходят к Желанью. Раньше здесь днём летали немецкие истребители.

– Летают, – сказал Пыжов. – Днём летают.

– Теперь будут летать. Недели две, пока немцы новые не пригонят. Может, три.

К полудню из штаба бригады прискакал конный связной, в заиндевевшей бурке, и передал на словах, не слезая с коня. Корпус выходит на Варшавское шоссе, навстречу пятидесятой армии, которая наступает с востока. Бригада режет шоссе у деревни Горки и держит до соединения. Отряд лейтенанта Метелина выступает с бригадой завтра, на рассвете.

Когда связной ускакал, Стрижов повернулся к Шатрову. Глаза у него после бессонной ночи были красные, воспалённые, но смотрели весело.

– Соединяемся, товарищ лейтенант! Выходим к своим!

Шатров не ответил. Пятидесятая армия не прорвётся. Бригада перережет шоссе и станет ждать. Сколько дней? В учебнике – неделя. Он посмотрел на Стрижова: красные глаза, улыбается. Теперь надо запасти еду и заставить всех копать.

– Выходим. Пыжов, собери мне всё, что есть. Патроны, мины Кулешова, еду на неделю. И шоколад.

– Весь? – спросил Пыжов с ужасом.

– Весь, старшина. Спать нам в ближайшую неделю не придётся.

Пыжов дошёл до саней, развязал мешок. Одну жестянку сунул за пазуху. Шатров видел, промолчал. В первую ночь старшина вывел к ручью девятерых и принёс сухари. Пусть оставит.

Глава 12


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю