444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тайниковский » Купол (СИ) » Текст книги (страница 3)
Купол (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 11:30

Текст книги "Купол (СИ)"


Автор книги: Тайниковский


Соавторы: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 5

Шура связала волокуши сама и показала Шатрову.

Пара лыж, поперечные жерди, несколько слоёв парашютного шёлка. Раненого укладывали, укрывали тулупом. Двое могли тянуть по целине. За вечер сделали четыре волокуши. Лыжи отдали четверо из семи лыжников. Стрижов ходил по избе мрачный: трёх лучших ходоков пришлось спешить.

Шура на его мрачность внимания не обращала. Она вообще в тот вечер разговаривала только с ранеными и с Пелагеей, остальным доставались распоряжения. Уходили в третьем часу ночи, когда в деревне погасли последние окна. Пелагея вышла на крыльцо в накинутом на плечи тулупе, том самом, что снял Шатров с полицая и оставил ей в уплату за кур, и долго стояла, глядя, как отряд вытягивается по огородам к лесу. Шатров подошёл к ней последним.

– Спасибо, Пелагея Ивановна. За всё.

– За всё – это много, – ответила она. – Вы за курицу скажите, и за колокол. Колокол-то мне теперь батюшке объяснять, когда он вернётся. Если вернётся. – Она помолчала, глядя поверх его головы на лес. – Немец утром придёт злой. Ну да я с ним тоже знакома, не первый день. Скажу, вы нас в погребах держали под ружьём, а кур отобрали. Бабы подтвердят, они у меня понятливые.

– Шёлк спрячьте получше.

– Шёлк я, сынок, так спрячу, что его сам Господь Бог только на Страшном суде найдёт. – Она вдруг перекрестила его, быстро. – Иди. Иди уж, командир. Живы будете, заходите. Самогон у меня хороший, сами знаете.

Шатров знал: самогон у Пелагеи был из свёклы и чего-то ещё, о чём она не рассказывала, и раненые после стакана переставали стонать и начинали петь, что Шура считала побочным эффектом, а Пыжов главным.

Шли всю ночь. Бэтээр тянул большие сани с шестью ранеными и шёл легко, не замечая груза. Две лошадки полицаев, которых отряд за сутки успел окрестить Кузей и Мусей, тянули малые сани с миномётом, патронами и едой, и на каждом подъёме останавливались, и их приходилось подталкивать сзади. Трое раненых ехали на волокушах, и волокуши тянули по двое, сменяясь каждые полчаса. Шатров шёл впереди, с картой Пелагеи на обоях в планшете, и вёл отряд на северо-запад, к дороге, которая вела от станции к фронту. Туда, где каждое утро, по словам Пелагеи, проходил немецкий обоз.

Ночь стояла ясная, морозная. Шатров сверял направление по звёздам. Отряд растянулся; он останавливался на поворотах, ждал последних волокуш.

У Озеречни собиралась бригада. Километров двадцать отсюда. Сейчас и там шли по снегу. Шатров поднял голову: при такой луне колонну будет видно с воздуха.

К шести утра отряд лежал в ельнике над дорогой, в двухстах метрах от неё, и дышал в воротники.

Шуру, раненых, Кулешова и двух бойцов оставили в овраге. Натянули купол, развели маленький костёр в ямке. С дороги огня не видно. Кулешов сидел у саней с миномётом и четырьмя минами. Шатров запретил ему стрелять без приказа.

* * *

Обоз показался в начале восьмого, когда небо на востоке позеленело, а на западе ещё висели звёзды.

Сначала услышали полозья, упряжь, кашель. Потом вышли передние сани: два немца в тулупах, между ними пулемёт. За ними ещё тринадцать. На каждых – ездовой из Сокольников, почти на каждых – немец с винтовкой. На предпоследних высокий груз под брезентом. На последних трое курили.

– Шестнадцать немцев, – шепнул рядом Стрижов. – Или семнадцать. Вон тот, на пятых, спит.

– Спит, это хорошо. Пусть спит.

Шпак взял на прицел передних. Жаров ждал под мостиком с последней шашкой – отсечь хвост. Остальные держали солдат на санях. Шатров трижды повторил: лошадей и ездовых не трогать.

– Как же по немцу стрелять, если он на санях, а по саням нельзя? – спросил Шпак.

– Не можешь – отдай пулемёт Стрижову.

Жора больше не спрашивал.

Передние сани поравнялись с опушкой.

– Мужики! – заорал Шатров во весь голос, вскакивая на колено. – Ложись в снег! Свои!

И Жора ударил.

Ездовой передних саней скатился с облучка в сугроб. Остальные попрыгали следом. Немцы остались над поклажей. Первые очереди сбили почти всех.

Пулемёт с передних саней выстрелить не успел. Лошади рванули, но недалеко: в оглоблях, без ездовых, с вожжами, брошенными на снег, они проскакали десяток метров, упёрлись в сани впереди, встали и затоптались, храпя и косясь на опушку. Последние сани, с тремя курившими, развернулись поперёк дороги, и под ними, под мостиком, лопнула шашка Жарова. Сани подбросило и опрокинуло вместе с курившими.

Всё это заняло меньше минуты. А потом проснулся немец, спавший на пятых санях.

Он вскочил из снега. Увидел бегущих с опушки бойцов и бросился к предпоследним. Залёг за брезентом, выстрелил. Вторая пуля чиркнула Стрижову по рукаву.

– Гранату! – крикнул кто-то.

– Отставить гранату! – крикнул Шатров, потому что за секунду до этого ветер задрал край брезента, и под брезентом он увидел то, что увидел. – Отставить! Не стрелять по саням! Бочка!

Под брезентом – две железные бочки, серые, с белыми буквами. Немец стрелял из-за них. Наши прижались к снегу, ждали приказа. Пуля прошла над головой Шатрова. Он вдавил подбородок в воротник.

– Товарищ лейтенант, – произнёс Жора, лежавший метрах в пяти. – Он же нас всех так перестреляет. Из-за бочки.

– Не перестреляет. Стрижов! Обойди его справа по кювету. Жора, как Стрижов доползёт, дай очередь поверх бочки, в воздух. Чтобы он голову опустил. Только поверх, Жора, поверх, я тебя прошу как родного.

Жора дал очередь выше бочек. Немец пригнулся. Стрижов уже подполз по кювету к саням. Поднялся, выстрелил дважды. За бочками затихло.

– Всё, – сказал Стрижов, стоя у саней и разглядывая рыжую полосу на рукаве. – Маскхалат попорчен, товарищ лейтенант. Это за счёт бочки или за мой?

На дороге мужики вставали из сугробов по одному, отряхиваясь, и первым делом шли к своим лошадям. Лошадей побило две. Одна лежала в оглоблях третьих саней, и над ней стоял на коленях молодой парень, совсем мальчишка, в отцовском тулупе, и гладил её по морде, по заиндевевшей чёлке, и говорил ей ласковое, и никто его не трогал.

Остальные двенадцать были целы, храпели, косили глазами, но стояли. Пыжов прошёл вдоль обоза от головы до хвоста, приподнимая брезенты, заглядывая в мешки и ящики, и с каждыми санями лицо у него делалось всё светлее, пока не стало совсем праздничным. Жаров пришёл от мостика, волоча за собой провод, и доложил, что последнюю шашку истратил и что ему теперь нечем жить.

Немцев собрали и сосчитали: пятнадцать. Шестнадцатый, с последних саней, ушёл лесом, и Стрижов за ним не пошёл, потому что Шатров не пустил. Сейчас было важно уйти самим, и уйти быстро, пока со станции не выслали погоню, и через двадцать минут обоз, развернувшись, уже сворачивал с дороги на лесную просеку.

* * *

К вечеру ушли в сосновый бор, на пять километров от дороги. Развели три костра. До станции – семь километров. Пыжов открыл трофейные ящики.

Утром у них было двадцать восемь человек, двое саней и четыре волокуши. Теперь – шестнадцать саней, пятнадцать лошадей. Раненых уложили на солому, укрыли тулупами и брезентом. В обозе нашли муку, крупу, консервы и овёс. Ещё три ящика Пыжов вскрыл лично.

Французский коньяк в бутылках, оплетённых соломой. Норвежские сардины, датское масло. Обоз шёл в штабную столовую. Сегодня там поужинают без них.

– Сардины, – объявил Пыжов, подняв плоскую банку над костром, чтобы все видели. – Норвежские. В масле. Звание…

– Генерал! – крикнул Жора.

– Генерал у нас есть. – Пыжов глянул на него строго. – Генерал у нас шмальцфляйш, и я его с поста не сниму, потому что генерал заслуженный и на морозе проверенный. Сардины – полковник. А ливерная колбаса, которая была полковником, разжалуется в майоры, потому что два полковника нам не прокормить.

– Переворот! – сказал Кулешов из-за костра, и все засмеялись, хотя не все поняли, что именно смешно.

Шатров сидел на санях с кружкой коньяка. Перед ним стояли две бочки. Кулешов прочитал надпись: «Бензин. Для вермахта».

– Товарищ лейтенант, – сказал Стрижов, подсаживаясь к нему с кружкой. – Ну вот скажите. Я понимаю, лошади. Лошади нам нужны. Но бочка? Мы же на бочке не поедем. У нас машин нет. А меня из-за неё чуть не пристрелили.

Вокруг прислушались. Шатров поставил кружку на сани.

– Ты знаешь, сколько отсюда до Германии, Стрижов?

– Далеко, товарищ лейтенант.

– Тысячи полторы километров. Бензин делают в Германии, Румынии, Польше. Сюда – поездом, на станцию, потом на сани и к фронту. – Шатров постучал по бочке. – Двести литров. Для машины, которая возит снаряды батарее. Убитому немцу найдут замену. А эту бочку по морозу будут везти две недели, если довезут. Сегодня две машины её не получат. Вот за это и дрались.

– Так что, сжечь их? – спросил Жаров с надеждой.

– Ни в коем случае. – Шатров улыбнулся. – Бочка, Кирилл, вещь дорогая. Бочку мы кому-нибудь продадим.

Пленный ездовой, которого пригласили к костру вместе с остальными сокольническими мужиками, тихий пожилой дядька с сивой бородой, слушал этот разговор внимательно и в какой-то момент поставил свою кружку в снег и сказал, ни к кому, собственно, не обращаясь:

– Бочек этих на станции полный склад. И мешков. Нас, мужиков, всю неделю гоняют. На станции склад, и со склада на весь фронт возят, отсюда до Вязьмы. Сено, овёс, крупа, патроны. – Он подумал и добавил: – А у склада охрана человек сорок, не больше. Они, немцы, говорят, что русские в лесах замёрзли все.

Шатров перевёл взгляд на мужика, потом в костёр, потом снова на мужика.

– Как вас зовут, отец?

– Лука Ефимыч. Фадеевы мы, из Сокольников.

– Лука Ефимыч, вы сегодня домой?

Дед покачал головой, степенно, без спешки.

– Нам, товарищ командир, домой теперь нельзя. Немец спросит, куда обоз делся. Мы с ребятами уж поговорили. Вы лошадей-то у нас взяли, а лошадь без хозяина, она ж тоже как сирота. Мы при лошадях пока побудем. Если не прогоните.

Из леса донёсся топот. Стрижов встал. У костров замолчали. Много коней, рысью, прямо к поляне.

– К бою! – Шатров вскочил, опрокинул коньяк в снег. Пыжов охнул и схватился за кружку.

Из-за сосен вылетел всадник на вороном. Бурка, кубанка, тёмный чуб. В руке шашка. Он придержал коня, оглядел костры. За ним выехали остальные. Через минуту на краю поляны стояло двадцать всадников.

– Эге, – сказал чубатый, разглядев парашютный шёлк на волокушах, белые маскхалаты и бочку на санях. – Так это ж пехота с зонтиками. А мы-то думали, немцы тут пьют. Хлопцы, отбой. Свои. – Он сунул шашку в ножны и принюхался. – Коньячком пахнет, товарищи парашютисты. Французским. А у вас, случаем, лишнего овса нема? У нас кони третьи сутки на ёлках.

Глава 6

Стрижов стартовал так, что снег из-под лыж ударил в лицо судье, и судья, санинструктор Галкина, сказала ему вслед такое, чего в уставе нет.

Трасса была короткая и нечестная. От костров по целине через поляну, до одинокой сосны на краю болотца, там разворот и обратно по санной колее, которую отряд накатал накануне. Первую половину придумал Стрижов, вторую – Сивоконь, и каждый был уверен, что обманул другого. Сивоконь сидел на вороном, том самом, горячем, и дал Стрижову десять шагов форы, потому что, как он объяснил, «с пехотой иначе неспортивно». Потом тронул, и вороной пошёл по целине широкими прыжками, по брюхо в снегу, раскидывая его грудью.

К сосне пришёл вровень с лыжником.

На развороте Стрижов потерял секунду, зато вороной, развернувшись, провалился в какую-то яму под снегом и потерял три. На колее всё переменилось. Конь пошёл галопом, лыжник – коньковым ходом, который Шатров видел только по телевизору на Олимпиадах и который в сорок втором году, как он смутно помнил, ещё никому не был известен.

Стрижов придумал его сам, прямо сейчас, от злости. Последние сто метров они шли голова к голове. Весь отряд и весь эскадрон стояли вдоль колеи и орали так, что с сосен сыпался иней, а Бэтээр, стоявший у саней, поднял голову, заржал басом и вдруг, без всякого повода, пошёл рысью наперерез, к финишу, где у костра стояла кобыла капитана Буряка. На финиш они пришли втроём: лыжник, вороной и тяжеловоз, который никого не обгонял, но очень хотел познакомиться.

– Ничья, – сказала Шура, отряхивая с шапки снег, брошенный Стрижовым. – Оба дураки. Вспотели на морозе, теперь оба ко мне придёте с воспалением. И этот, – она ткнула пальцем в Бэтээра, – тоже дурак.

– Протестую! – Сивоконь привстал в стременах. – Лыжник срезал на повороте.

– А конь твой на колею вышел раньше разметки. – Стрижов никак не мог отдышаться. – Я видел.

– Судья сказала «ничья» – значит, ничья. – Шатров стоял у костра с кружкой и улыбался. – Коньяк, на который вы спорили, старшина Пыжов забирает в госпиталь. На растирание.

Пыжов забрал с пенька бутылку, выданную под расписку на пари. Десантники и конники засмеялись, потеснились у костра, впуская друг друга.

С вечера сидели порознь. Кавалеристы служили с лета; десантников называли «пехотой с зонтиками». Первым сказал Сивоконь – остальные подхватили.

Шатров в долгу не остался. К утру весь отряд звал эскадрон «лошадиной авиацией», и кавалеристы обижались, но, кажется, не очень. Лошадиная авиация, объяснил им Шатров, тоже летает, только низко и с остановками на овёс.

Капитан Буряк сидел на санях, ел сардины озябшими пальцами. Выслушал Шатрова: склад в семи километрах, охрана – сорок человек. Овёс, сено, патроны, еда.

– Кони у меня третьи сутки на ёлках. Мы с корпусом от Варшавки шли, через шоссе прорывались, овса не видели с двадцатого. Позавчера солому с крыши ели. Сегодня хвою едят. Ещё два дня такой диеты, лейтенант, и эскадрон мой пешком пойдёт, а конь на хвое долго не живёт. Кишки у него не наши. Мне склад нужен.

– И мне нужен. Мне патроны нужны. У меня на человека по полтора диска.

– А у меня на человека по одной шашке, – сказал Буряк. – Шашкой склад не возьмёшь. Пулемёт у меня один, и к нему лент на полчаса. Ну, так что ты предлагаешь, парашютист?

Шатров присел на корточки и стал рисовать на снегу. Станция, пакгаузы, водокачка, дом станционного смотрителя, где жила охрана. Всё это он знал со слов Луки Ефимыча, который неделю возил со станции немецкие обозы и знал там каждый столб. Рисовал он минут десять, и всё это время Буряк смотрел, жевал сардину и молчал, а Сивоконь, подъехавший послушать, в какой-то момент перегнулся с седла, заглянул в схему и присвистнул.

– Это что ж, лейтенант, ты их сразу и спереди, и сзади, и сбоку? Ну ты метель. Налетел, намёл, и нету. – Он хмыкнул. – Метелин. Метель, стало быть. Товарищ капитан, у них командир как буран.

Буряк не ответил. Он доел сардину, облизал пальцы и сказал:

– Сегодня ночью и пойдём.

* * *

Ночью было минус тридцать два, и Кулешов, лёжа за поленницей в ста пятидесяти метрах от станции, считал вслух, чтобы не уснуть.

Кулешов считал звёзды над водокачкой, шпалы, окна в доме смотрителя. Сбивался и начинал заново. Шатров проверил часы. Пока рано.

Станция лежала перед ними в лунном свете. Два пакгауза, длинные, кирпичные, с железными воротами. Между ними стога сена под брезентом, горы мешков, тоже под брезентом, и штабель бочек у самого пути. Водокачка. Дом смотрителя, в окнах которого теплился жёлтый свет, и над трубой стоял дым столбом. У ближнего пакгауза, в обложенном шпалами и мешками окопе, торчал ствол пулемёта.

Часовых было трое, они ходили вдоль пакгаузов туда и обратно, втянув головы в воротники, и каждый раз, доходя до дома смотрителя, задерживались у крыльца на лишние полминуты. Отряд лежал вокруг. Жора со своим пулемётом у водокачки, напротив крыльца. Стрижов с пятёркой за дальним пакгаузом, у телефонного столба, откуда провод уходил вдоль пути на Вязьму. Пыжов с остальными у ближнего пакгауза, за поленницей. Эскадрон Буряка стоял в лесу за полем, в километре, и ждал ракеты. План был в три хода. Первой миной Кулешов бьёт по пулемётному окопу. Жора кладёт очередь по крыльцу, чтобы никто из дома не вышел. Стрижов режет провод, Пыжов с группой кидается к пакгаузам. И тогда, по красной ракете, в ворота станции с поля влетает эскадрон, и дальше всё решает шашка и темп.

Часы у Шатрова, трофейные, с фосфорными стрелками, показывали без пяти пять, и он повернулся к Кулешову.

– Серафим. По окопу.

Кулешов перестал считать и нажал на спуск.

Мина разорвалась в окопе. Пулемёт опрокинуло вместе с мешками. Окна дома смотрителя погасли. Шпак ударил по крыльцу. Шатров пустил красную ракету. Пыжов с группой побежал к пакгаузам. С поля донёсся топот, за ним – крик. Эскадрон шёл к станции.

Всадники влетели в ворота. Первый срубил часового у пакгауза. Второй упал вместе с конём: из дома смотрителя ударил автомат. Сивоконь проскочил на крыльцо, вломился в сени. Оттуда донеслись выстрелы.

Немцы прыгали из окон в белье, бежали через пути к лесу. Через восемь минут бой стих. С запада дважды гуднул паровоз. Все обернулись. От семафора подходил поезд: паровоз, два товарных вагона, впереди них платформа, обложенная мешками. На платформе поворачивалась счетверённая двадцатимиллиметровая зенитка. Шатров вскочил.

– Буряк! – заорал Шатров, но Буряк был где-то у пакгаузов и не слышал. – Кавалерию с путей! Все с путей!

Зенитка ударила. Сначала по водокачке, наугад, и от кирпичей полетела красная пыль. Потом по двору станции, длинно, веером, и там, где проходила очередь, взлетали фонтаны снега, щепки и что-то тёмное. Конь без всадника, обезумев, пронёсся мимо поленницы и исчез в лесу. Эскадрон рассыпался, конники кинулись за пакгаузы, прятать коней, и прятались правильно, за кирпичными стенами, но зенитка била по воротам и по крышам, и сверху на коней сыпались щепа, черепица и рваное железо.

– Серафим! По платформе. Три мины.

– Три не хватит, товарищ лейтенант! – Кулешов уже разворачивал миномёт, не вставая, волоча плиту по снегу. – Это движущаяся цель. Она стоит, но паровоз может тронуть. На три нужна вилка и попадание. А у меня нет вилки.

– Бей тем, что есть, Серафим.

Первая мина перелетела пути. Вторая разорвалась у паровоза, его окутало паром. Третья – между путём и платформой. Зенитку засыпало снегом и щебнем. Она смолкла на секунду и снова ударила. Кулешов опустил руки, посмотрел в ящик. Мины кончились.

Из-за поленницы выполз Пыжов. Волок деревянный ящик. Шапка съехала набок, лицо в копоти. Подтолкнул ящик к Кулешову.

– Товарищ лейтенант. В пакгаузе нашёл. Немецкие. Мины миномётные. Там их штабель, до потолка. Только они, это, восемь-один. А у нас восемь-два. Я не знаю, лезут или нет.

Кулешов взял немецкую мину, повертел в руках.

– Лезут, – сказал Кулешов. – Товарищ старшина, я вас люблю. Восемьдесят один в восемьдесят два лезет. Обратно нет. Обратно не лезет, а к нам лезет. Это ж все знают!

– Все знают, – согласился Пыжов, хотя, судя по лицу, узнал об этом только сейчас. – Сколько надо?

– Все, – сказал Кулешов и опустил мину в ствол.

Кулешов подавал мины одну за другой. После пятой зенитка замолчала. После седьмой загорелись мешки на платформе. На девятой паровоз дал задний ход, потащил платформу к семафору.

Кулешов проводил его ещё тремя минами, уже для порядка, потом сел на снег и снял очки, и руки у него тряслись так, что очки прыгали.

* * *

Со станции вывозили до полудня.

Вывозили на санях, на конях, в мешках, на волокушах, на себе. Сено и овёс грузили на сани эскадрона, и кони, не дожидаясь, пока их распрягут, совали морды в мешки и ели, и ездовые не мешали им, потому что никто в эту минуту не смог бы помешать коню, который жевал хвою.

Буряк ходил среди саней, хлопал коней по шеям. Эскадрон потерял четверых: троих от зенитки, одного у крыльца. Ещё шесть коней. У Шатрова погиб Селезнёв, прибившийся позавчера. Его убили у дальнего пакгауза, когда Стрижов резал провод.

Пыжов в эти часы был везде сразу. Он пересчитывал ящики, отбирал, торговался с кавалеристами за каждый мешок, отдавал им овёс, оставлял себе консервы, и когда Шатров пришёл посмотреть, чем закончилась эта торговля, то нашёл старшину на санях, которые были нагружены вдвое выше остальных и которые Бэтээр тащил, не сбавляя шага.

Там лежали патроны, немецкие и наши, ящики с немецкими минами для Кулешова, мука, масло, крупа, консервы, шоколад в плоских круглых коробках, которые Стрижов немедленно объявил маршальскими, целый тюк новых немецких валенок – эрзац, из прессованной соломы, которые Пыжов называл «галошами для генералов» и отказывался бросить.

– Это не валенки, старшина, это стыд, – сказал Шатров. – В них ноги отморозишь за час.

– Для нас да, – согласился Пыжов. – А бабам на обмен в самый раз. Бабы в них по двору ходят. А за пару я у Пелагеи десяток яиц возьму.

Одну из двух бочек бензина, захваченных в засаде, Шатров велел подкатить к ближнему пакгаузу, где ещё оставалось добро, которое не на что было грузить: сено, мешки с чем-то, горы немецких шинелей. Жаров, получивший разрешение, выбил пробку, облил бензином сено и шинели, отступил на двадцать шагов и бросил в открытые ворота горящую тряпку.

Пламя встало сразу, до крыши, с гулом, и из ворот дохнуло таким жаром, что кони вдоль колеи шарахнулись и заржали.

– Вот, Кирилл, – сказал Шатров, глядя на огонь. – А ты говорил, сжечь. Я ж тебе сказал, продадим. Вот и продали. Немцам обратно, по назначению. С доставкой.

* * *

На третий день вернулся Лука Ефимыч. Отряд с эскадроном уже стояли в другом лесу, в пятнадцати километрах от станции. Лука ходил проведать своих в Сокольниках. Сел у костра, принял кипяток, отогрел руки.

– На станцию, товарищ командир, вчера новый немец приехал. Офицер. С ним человек десять, все в белом, в балахонах, и все с автоматами, не с винтовками. Ходил он по пепелищу. Долго ходил, всё трогал руками, в снег садился, смотрел. У вашего убитого, которого вы не забрали, долго сидел. Карманы смотрел. Валенки его смотрел. – Лука отхлебнул кипятку. – А сегодня по сёлам бумаги повесили. По-русски. Кто укажет парашютиста, тому корова и пять пудов соли. За живого. А кто шёлк сдаст, тому керосин. А у кого шёлк найдут после такого-то числа, у того отнимут избу.

– Пять пудов. – Пыжов уважительно покачал головой. – Выросли мы в цене, товарищ лейтенант. На прошлой неделе пуд давали.

– А ещё говорят, – продолжал Лука, будто не слыша. – Что офицер этот сам с неба прыгал. На острове каком-то, в тёплых краях, где море. Полицай из Сокольников, Гаврюшка, рассказывал бабам. Гаврюшке, значит, переводчик говорил. Что этот офицер за нашими парашютистами специально приехал. Что он про них всё знает, как они падают и куда потом идут.

Шатров смотрел в огонь. Остров, десант, май сорок первого. Крит. В учебнике – немецкие парашютисты, убитые в оливковой роще. Тот офицер выжил. Теперь приехал сюда.

У соседнего костра Шура, разложив на коленях парашютный купол, резала его ножницами на длинные полосы, на бинты, и Пыжов, заметив это, издал тот же звук, что при разлитом коньяке. Шура на звук даже не обернулась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю